Плохой хороший парень

      У меня есть хобби - коллекционировать разрушенные судьбы. Этим я начала заниматься в четырнадцать лет. До сих пор помню то страшное лето две тысячи четырнадцатого года. О да! То лето, в которое все девочки-подростки заслушивались альбомом “Ultraviolence”, царапая ляжки, не влезающие в ультра-узкие джинсы с прорезями на коленках. То лето, когда развод наших родителей шёл полным ходом. То лето, когда брата твоей драгоценной Янси похитили подражатели убийц с болот. То лето, которое никто не вспоминает, в ужасе открещиваясь или же непонимающе пуча глазки, как та же самая Янси… как же удачно ей прилетело по голове.       Но я всё помню. Потому что именно в то лето помимо парочки нео-нацистов, бывших на побегушках у куда более опасных людей, повязали растлителя-учителя.       Ох, мистер “славная мордашка” Уорнер. Учитель математики, прибывший на замену, ушедшей в декрет миссис Бейкер. Зря вы, мистер Уорнер, не ответили мне взаимностью.       Сейчас этому милашке осталось отсидеть всего-то шесть лет из заявленных судом присяжных пятнадцати за, как тогда огласил судья, “Насильственные действия сексуального характера, направленные на несовершеннолетнего”. На тот момент он был крупной рыбой в моей коллекции: в тот год, конечно, была и Мойра Барри, невольная подражала, которая в конечном счёте “столкнула меня с лестницы”; был и Сэмми Каммингс, бесповоротно влюблённый юноша, преследовавший меня на каждом шагу и который в конечном счёте чуть не покончил с собой.       И так с каждым годом моя метафорическая трофейная стена из поломанных судеб пополнялась новыми экземплярами. Психотерапевт спросил бы меня с нескрываемым укором в глазах:       — Почему ты это делаешь, Сара?       На что я бы ответила ему от всего своего большого и любящего сердца:       — Потому что мне нравится уничтожать что-то прекрасное.       Я никогда не была “хорошей девочкой”. Моим любимым летним развлечением было ловить мелких насекомых и скармливать их живьём паукам. По дороге домой я выискивала по обочине сбитых зверьков и разглядывала их вывернутое наизнанку нутро; некоторые из них оставались ещё живыми, и я смотрела, как медленно угасает жизнь в их полных ужаса, молящих о помощи глазках. Когда я скучала по ночам, я любила смотреть порно в мешанине помех ночного кабельного телевидения. И если одна из моих кукол мне докучала, я срезала ей волосы, протыкала раскалённой иглой те места, где должны были у них находиться гениталии, отрезала груди и подбрасывала брату.       Не хочу сказать, что я была странным ребёнком или же что я была плохим ребёнком: многими вещами, которые априори должны нравиться маленьким девочкам, наслаждалась и я. В переходном возрасте я чувствовала всё то, что считалось табуированным на протяжении всей человеческой истории, но женщинам приходилось испытывать на себе это каждый грёбаный день: грубое обращение, принижение, поиск своей сексуальности и расцвет принуждения. Парни с упоением говорят о тех детских вспышках агрессии, об их катастрофически незрелой сексуальности, у них есть свой словарь для секса и насилия, которого нет у женщин - не положено.       Даже во взрослом возрасте меня раздражает эта женская иносказательность и эти парафразы для таких обыденных вещей, как:       Мас-тур-ба-ци-я       Ор-газм       Се-е-екс       Ме-сяч-ны-е       Во-т бы те-бе у-е-ба-ть по ли-цу       Господи! Я готова с величайшим упоением перекатывать эти слова на языке, глядя на искажающиеся от стыда красные чопорные лица потомков аскетичных пуритан пилигримов.       Все эти слова хочется говорить Янси, лежащей на кровати Питера в такой картинно сексуальной позе: она лежит на боку, из-за чего тело изгибается плавными холмистостями бёдер, талии, плеч и головы, покоящейся на подушке, которая служила старшему брату до этого момента, самодельным мастурбатором.       Мерзко и в то же время интригующе.       Она похожа на горячий стейк филе миньон, брошенный в мусорку к соевым котлетам и пожухлым листьям салата, воняющим специями. Я подхожу к ней и стягиваю одеяло, чтобы увидеть то, как задралась выцветшая футболка Питера, скрывавшая до этого её тело: одновременно мягкое и нежное, но с подглядывающими очертаниями мышц ног и пресса. Она так мило посапывает во сне, точь-в-точь, как девочки из аниме, которыми я с таким упоением засматривалась в подростковом возрасте.       Я приближаюсь, разглядывая спрятанное под растрёпанными волосами лицо и понимаю, что хочу её себе ещё сильнее, потому что боюсь, что она окажется ненастоящей, лишь иллюзией человека… идеального человека. Я могу уловить каждую нотку запаха её волос, чей шлейф до этого отголоском слышала в её комнате, от её белья, от её кружки. Всё внутри словно пронизывает электрический разряд, проходящий через мириады синапсов в каждой мышце, заставляя нервные клетки моего нутра визжать от восторга.       Я мокрая. Да. Это оно:       Воз-буж-де-ни-е.       Соски встают, готовясь проткнуть ткань майки, а бёдра дрожат от неистовствующего томления.       Я хочу её трах-нуть.       Воображение рисует, как мы трёмся вульвами друг о друга, как тычемся грудями, искусанными и покрасневшими от ласк, как мои пальцы становятся мокрыми, как она пищит, наполняя мою ладонь сквиртом… а потом… а потом я уничтожаю её, делаю зависимой от себя и медленно убиваю.       И теперь её голова находится на самом видном месте в трофейной комнате - подающая высокие надежды начинающая писательница, журналистка, спортсменка.       Только посмотрите!       Мы поглощаем новости о таких женщинах, как Сьюзан Смит и Андреа Йейтс - женщинах, что утопили своих детей - но мы требуем, чтобы эти истории были представленными нам в должном свете, мол, якобы их заставили это сделать мужья или это результат постродовой депрессии. В отличие от историй убийств Джона Гейси, Джеффри Дамера, BTK, которые убивали, потому что ненавидели, потому что хотели этого. Женские драки - изощрённый вид насилия (в ход идут ногти, волосы, зубы и предметы одежды), куда более жестокий, чем просто два мужика, бьющих друг другу морды.       Застыв в раздумии над Янси, я только сейчас замечаю краем глаза красный глаз камеры слежения - один из десятка, что Питер установил по всему дому. Красный глаз смотрит на нас прямо с полки, замаскированный под иллюстрацию корешка книги - находчивый подонок. Направив свой взгляд к красному глазу, я наклоняюсь всё ближе к Янси и затягиваюсь, как дорожкой кокаина, запахом её волос, задевая их лицом и губами, картинно изгибаясь всем телом от наслаждения.       Это непременно разозлит его… и одновременно возбудит, жалкий извращенец.       Запахнувшись в кардиган, я бросаю прощальный взгляд на Янси, сопящую и свернувшуюся калачиком от прохлады комнаты.       Питер уже вышел из подвала - слышно, как он что-то неумело напевает, стоя под шуршащим душем. Ну раз он закончил, то пора мне сменить его. В семье же все должны делиться. Ведь так?       Заглянув на минуту к себе в комнату, чтобы забрать оттуда обклеенный розовыми стикерами футляр из-под ненавистного кларнета с брелоком в виде в кожаной маски кошечки, я спускаюсь в гараж, а оттуда в бункер деда.       Я хочу продлить моменты волнующих моё тело электрических импульсов.       Я хочу зазернить это ощущение куража внутри себя.       Я хочу, скажем так, потренироваться, прежде чем начать делать серьёзные шаги.       В бункере меня встречает тишина. Неужели Питер сжалился и приостановил эту китайскую пытку водой, поставив видео на паузу? Или же просто забыл?       Даррелл лежит в своём уже таком родном углу на скомканном матрасе, прижав сочащуюся зловонной сукровицей культю к груди.       — Даррелл?       Парень поворачивается ко мне, раскрыв красные и кажущиеся такими огромными на осунувшемся лице глаза. Такое ощущение, что Питер ничего с ним не делал за всё то, время, что был с ним наедине: скомканный бумажный пакет из “Wendy’s” лежит в противоположном углу, на лице не красуются новые гематомы.       — Он расспрашивал меня об отце. Зачем ему это?       — Это всё из-за твоей бывшей. Как её там?       — Янси… Он одержим ей.       — Это ещё мягко сказано... Твоя рука? - Я присаживаюсь перед ним на колено, чтобы разглядеть пропитанные чёрной кровью бинты, которые сменила всего пару часов назад.       Даррелл показывает мне её, но тут же отдёргивает.       — Отстань с попытками мне помочь - я всё равно труп.       Я приближаюсь к нему, бросив мимолётный взгляд на подвешенную под потолком камеру.       — У меня есть план, но ты должен мне подыграть, если хочешь выбраться отсюда. Ты же доверяешь мне?       На момент его взгляд проясняется, но я беру его за лицо, придавив пальцами впалые щёки.       — Не смей себя выдавать. Мы должны пустить ему пыль в глаза. Что я ему предана, а ты никуда не пустишься. Договорились? - Яростно, как змея в траве, продолжаю я шептать. Однако человеческий шепот можно спокойно услышать на расстоянии пяти метров. Даррелл тянется целой рукой к моему бедру и рисует на нём пальцем галочку в знак своего согласия.       — Но для этого нужно немного потерпеть. Даррелл тяжело вздыхает, уронив голову на грудь, но его палец на моём бедре вновь рисует галочку.

      “Я, Даррелл дж. Спенсер, находясь в ясном уме и трезвой памяти, готов предоставить своё тело для утех Сары Кинг в безвозмездное пользование и без ожидания выполнения обещаний Сары Кинг. Я готов довольствоваться лишь иллюзией рисуемой мне свободы.”

      — Хорошо. У меня есть кое-что особенное для тебя. Взяла у одного барыги из Вильямсбурга. Он сказал, что это забористая штука, но, полагаю, ты знаком практически со всеми разновидностями синтетических наркотиков. - Я ставлю не маркированную ампулу рядом с герметично закрытой суспензией цефтриаксона, который оказалось достать куда труднее, чем наркоту.       Даррелл в этот момент напоминает мне оголодавшего брошенного щенка, готового увязаться за любым человеком, который дал ему хотя бы огрызок сострадания и доброты… на свою беду. Этому трюку я научилась как раз в возрасте десяти лет. Ты даёшь кусочек ветчины, оставленный от школьного обеда и манишь это наивное создание за собой: он лижет твои руки, поскуливает виляет хвостом, полный собачьих надежд и мечтаний о новом доме, где его будут оберегать, кормить и любить.       Я набираю в двухграммовый шприц мутноватую жидкость и ввожу тонкую иглу в пухнущую в локтевой ямке вену, тяну поршень на себя - жидкость приобретает бурый цвет; толкаю поршень вперёд и наблюдаю, как волосы на руках Даррелла встают дыбом, а зрачки расширяются.       — Как ты? рука болит?       Даррелл мотает головой, откинувшись на оштукатуренную стену.       — Нет. Мне хорошо! Боже, Сара, ты - ангел?       — Тогда кто твой бог, Даррелл?       Его сухие потрескавшиеся губы приоткрываются, издав не менее сухое:       — Янси.       Грустно признавать, но да. Она божественно слажена, хороша собой, умна. Меня больше мучает вопрос, что она нашла в Питере? В этом нескладном паукообразном парне с выпученными глазищами. А хотя нет - знаю. Питер заставил её обратить на себя внимание, заставил почувствовать уязвимость, заставил зависеть от себя.       — Да. Она… А ты знал, что ради богов в стародавние времена устраивали кровавые оргии?       Я раздеваюсь до белья, аккуратно складываю одежду на холодный металлический стол, затягиваю потуже и прячу под язычок шнурки кедов. Следом я раскрываю футляр из-под кларнета, в котором покоится всегда эрегированный фаллоимитатор на кожаных ремешках и электрошокер вместе с роторасширителем.       — Раздевайся, Даррелл. Будем возносить почести нашему богу.