Плохой хороший парень

      Перед нами с Сарой на холодном металлическом столе бункера лежит огромная коробка пятнадцать на двадцать четыре дюйма, заполненная наспех сложенными в неё “вещдоками”. Телом я здесь, в пятнадцати футах под землёй, но душой я в Твоих сонных объятьях под одеялом, боюсь дышать, чтобы не спугнуть наваждение, которым Ты до сих пор мне кажешься.       — Ты их уже смотрела?       — Когда бы я успела…       — Не знаю, но поиграть со своим новым питомцем, не закрыв дверь, ты успела.       Сара, фыркнув, плотнее закутывается в кардиган, пряча под рукавом синяк на запястье, изучая мою реакцию с действиями.       Вся информация здесь была собрана ещё на заре интернета. Когда мы все были ещё неразумными сопляками в песочнице, а такие динозавры, как Спенсер и Олдридж уже вели кровопролитные войны в судах, современные Гаргантюа и Пантагрюэль, как бы выразилась Ты. Наверное, один с наслаждением назвал другого коммунистом в суде, выдвигая обвинительный иск, а другой назвал первого фашистом. Я мало соображаю в судопроизводстве и процессуальных интригах, но если бы Твой профессор был чуточку настойчивее и раскошелился на адвоката полояльнее, то смог бы отстоять свою добрую честь независимого журналиста - уж больно хороший материал им удалось накопать. Вот только интересно, почему не удалось официально проверить все те места, о которых шло дело в статье, распечатанная копия которой была исчёркана цветными хайлайтерами и исколота в тезисах булавками, от которых должны были идти красные нити к другим документам.       Потихоньку выкладывая на инструментальный стол распечатанные документы, я пробегаю взглядом по Твоим заметкам и по тому, что Ты выделила, и понимаю, какую же глубокую яму Тебя заставили себе копать… однако не учли того момента, что Ты тоже можешь собрать себе команду и не работать в одиночку, пусть даже и придётся пройтись по краю и заступить за линию дозволенного.       Я не могу идентифицировать это…       Какая же часть Тебя была активна в этот момент?       Самоуверенность?       Глупость?       Потаённое желание свести счёты с жизнью?       Почему Ты действуешь так самонадеянно, даже не задумавшись о последствиях для себя? Не задумавшись о том, что можешь оставить всех тех, кто Тебя любит, одними… Одного - меня. Но ничего… я помогу Тебе, чего бы мне это ни стоило, Любовь моя!       Я закуриваю, отвернувшись от разложенных на столе скомканных листов, и разглядываю прислонившегося к стене Даррелла. Он лежит, свернувшись калачиком, всхлипывая от боли - пришлось пару раз ударить его битой в живот, чтобы тот не кричал и не пугал Тебя.       — Ты слышишь что-нибудь, Даррелл?       — Н-нет… - Еле слышно вздыхает он.       — Я сделал это для тебя, Даррелл. Я выключил ради тебя то видео. Теперь ты ради меня заткнись! - Сделав финальную затяжку, я бросаю окурок ему в спину, попав ещё тлеющим кончиком в плечо.       Даррелл сдавленно хнычет, прикрыв оставшейся ладонью обожжённое место.       — Сара, любимая моя сестрёнка. Я видел в холодильнике бургер. Принеси его, пожалуйста, и завари нам кофе в термосе. Добавишь туда ещё пару ложек сахара с горкой и сливки.       Сара молча кивает, оставив нас с Дарреллом одних, плотно закрыв дверь.       — Так. - Я рассматриваю документы и беру первый попавшийся лист. - Даррелл, скажи, ты же бывал в Техасе? Знаешь, что там находится?       Даррелл медленно поворачивается, схватившись за опухшую темнеющую под бинтами культю. Он неловко садится, прислонившись спиной к стене, сглатывает сопли, заполнившие нос, и утирает его испачканной в засохшей крови рукой, оставив на губе грязно-красный след.       — А что мне будет за то, что я скажу? - Кажется, я слишком хорошо приложился ему битой по голове - он совсем попутал берега, раз ему хватает наглости торговаться со мной в его безвыходном положении.       — Возможно, я не так сильно буду тебя мутузить. А ещё достану тебе хорошую дозу обезбола с антибиотиками. И не буду отключать тебе водоснабжение, за которое я плачу, чтобы ты мог продолжить омывать своё вонючее никчёмное тельце и смывать свою ссанину, господин сенатор Даррелл.       В этот момент тяжёлая дверь скрипит петлями и на пороге появляется Сара с пакетом из Wendy’s в руке и большим термосом кофе под мышкой.       — Спасибо, Сарочка! - Я принимаю у неё из рук пакет с термосом, чмокнув в макушку. - А теперь иди спать - тебе же утром на работу.       — Сладких снов. - Шипит она сквозь стиснутые зубы, заглядывая мне за плечо и бросая жалостливый взгляд на Даррелла.       Я запираю дверь за её спиной.       — Давай начнём с простого. - Я бросаю под ноги Дарреллу пакет с бургером и достаю из шкафчика пластиковую кружку, которую передаю юноше и наливаю туда напиток. - Только без глупостей, хорошо? Простой вопрос - адрес резиденции твоего отца.

***

      Тёмное пространство. Уже как месяц мне снится этот сон: без цвета, без движения, будто даже мой разум не способен на творческую деятельность даже в обработке событий. Но на этот раз тёмное пространство приобретает очертания.       Здесь можно разглядеть, как в воздухе плавают пылинки, отражая исходящий будто из ниоткуда свет. Я тянусь к этим пылинкам-звёздам и чувствую, как кончики пальцев задевают что-то шершавое и твёрдое. Почувствовав это, я прижимаю руку к груди, однако интерес берёт верх и я аккуратно вытягиваю руку, робко шагнув вперёд - ладонь упирается в холодную мшистую стену. Она ощущается так, будто время её не пощадило за долгие годы… может, даже целые века. Зрение привыкает к темноте и перед глазами вырисовывается крошечная комната с каменным изваянием в виде квадратной стеллы посередине. В основании изваяния что-то тускло поблёскивает. С трудом я присаживаюсь на корточки и пытаюсь разглядеть это. Стряхнув рукой пыльный налёт я вижу, что это табличка с именем: Даррелл дж. Спенсер.       И тут до меня доходит, что я стою посреди склепа.       Покрытые пылью и паутиной таблички напоминают о временах, когда склеп использовался как место для погребения усопших представителей высокого рода; но есть нюанс - Спенсеры - не высокий род, берущий своё богатство со времён владения табачными плантациями и рабами.       Я мечусь от стены к стене в поисках выхода, в поисках окошечка, в поисках хотя бы крошечной щели. Мои руки - заложники непроницаемых стен склепа, глаза бессильны видеть даже самую маленькую трещину, проводящую этот фантомный свет. Я чувствую как паника охватывает меня. Мои шаги становятся всё более перепутанными и беспомощными, каждый вздох пропитан отчаянием. Мне хочется кричать как можно громче, что вот я здесь, по ошибке оставленная наедине с костями, пылью и пауками, что мне, живой, не место среди истлевших костей и могильной прохлады.       Но внезапно, когда я уже начинаю терять надежду, за спиной слышится слабый скрип, похожий на шуршание затхлой пыли. Я оборачиваюсь на него и вижу, как откуда-то издалека доносится свет. Я направляюсь к этому слабому лучу, двигаясь вперёд с последними силами, и, добравшись до него, жмурюсь, закрыв лицо, от ослепительного снопа света.       — Дамы и господа! Представляю вашему вниманию несравненную мисс Янси М. Ньюман! Встречайте!       Гул громогласного голоса гудит в голове, а вслед за ним за спиной слышатся не менее оглушительные аплодисменты. Я оборачиваюсь: мшистой шероховатости с играющими в паутинах проблесками как и не бывало; на их место встала абсолютная чернота с одиноким пятном света от прожектора на гладком полу со старомодным микрофоном. Пройдя туда, я обнаруживаю себя в платье глубокого красного цвета с не менее глубоким вырезом на ноге.       В абсолютно беспросветно чёрном зале вновь раздаются оглушительные овации. У меня никогда не было боязни публики. Наоборот - я была охоча до всеобщего внимания, я была зависима от одобрения и восхищения. И продолжение сна показалось бы мне сладкой мечтой, если бы глаза, привыкшие к темноте не увидели публику. Сумрачное зрение потихоньку распознаёт призрачные чёрно-белые фигуры, скрывавшиеся до этого момента в тени, наблюдающие за мной. Их взгляды полны невыносимой горечи и нечеловеческой безысходности.       И тут я понимаю, что из склепа я не выбралась - это он наполнился новыми гостями, среди которых я могу разглядеть знакомые лица: ТК, весь опутанный трубками, торчащими из его переломанного тела; Люси, выпотрошенная, со свисающими из разверзшейся груди лёгкими и сердцем; мистер Уильямс с пробитой пулей головой; Сара, мокрая и с бороздами от пальцев на шее; чьё-то пухлое обезглавленное тело; измученные, изломанные и перепачканные чёрной кровью бледные тела мучеников, а в самом центре этой толпы светлое пятно - Питер с траурным выражением лица пастора, читающего заупокойную.       Я уже хочу что-то сказать в микрофон, но каменный пол проламывается подо мной и из обломков высовывается истлевшая рука, утаскивающая меня вниз, к остальным мертвецам, хватающим меня то за волосы, то за платье. Этот могильный смрад бьёт в нос, наполняя сердце неиствующей паникой, загнанного в ловушку дикого зверя. Я хочу закричать, но мне будто набили в рот земли. Я отбиваюсь от покойников, я продолжаю искать выход, руки и ноги ищут пробоину в этой смертельной каменной оболочке, я продолжаю пытаться разбудить в себе силу и решимость, чтобы не сдаваться перед этой безнадежной ситуацией. Пальцы царапают стены, ногти ломаются, кости трещат, но ничего не поддаётся. И только я готова поддаться этому кошмару и рухнуть в холодные объятия толпы мертвецов, как до моего уха доносится мелодия будильника, и я обнаруживаю себя в объятьях Питера, обвившегося вокруг меня и мирно посапывающего мне в ухо.

***

Октябрь 22. 2019

      Как же быстротечно было то время, когда я мог без зазрения совести пристроиться к Тебе сзади, уставший и довольный собой, обнимая Тебя, как любимую плюшевую игрушку. Каким же мимолётным показалось мне то время, когда я мог ощущать запах Твоих нежных волос, щекотавших моё лицо, плавность изгиба Твоей талии и ритм Твоего сердцебиения под моими руками. Такое можно было ощутить только в детстве, когда подбираешь выпавшего из гнезда птенца, но вместо того, чтобы вернуть его обратно к родителям, несёшь домой и выхаживаешь собственными силами, становясь для него всем.       Ты тянешься за телефоном и навязчивый рингтон затихает в прохладной тиши. Я чувствую, как Ты выскальзываешь прытким ужиком у меня из объятий и молча ходишь по комнате в поисках одежды. Но не лучше ли Тебе остаться в тёплой кровати со мной? Вся дневная суета никуда не денется, если Ты побудешь на десять минут подольше со мной. Ведь так? Дождавшись момента, когда Ты пройдёшь мимо, я резким движением хватаю Тебя за запястье и тяну обратно в постель, пленив в крепких объятьях.       — Сегодня никуда ты не пойдёшь. - Бормочу я Тебе на ушко, зарываясь лицом в растрёпанные волосы и нащупывая им же, как слепой новорождённый котёнок так жизненно необходимый материнский сосок, Твою щёку, от которой веду свой путь из поцелуев к уголку Твоих губ.       Но на пути у меня становится Твоя ладонь и Ты хрипло произносишь:       — Изо рта воняет. Давай не сейчас.       Ты медленно встаёшь с кровати, скрипя пружинами матраса. Ты права - не время. Ты выпрямляешься, позволяя мне прикасаться к Тебе одним лишь взглядом, но, поверь - и этого лишь достаточно, чтобы прийти в неописуемый восторг, когда Ты поправляешь задравшуюся футболку, чтобы прикрыть оголившийся живот с верхом Твоих ног… Это не просто ноги, а Ноги: длинные, с еле проглядывающим рельефом мышц и тонкой синеватой паутинкой капилляров под белой нежной кожей и идеально круглыми коленными чашечками. Их хочется гладить, их хочется мять, между этих бёдер хочется уткнуться лицом и кусать за внутреннюю сторону, как свежеиспечённый молочный хлеб.       Меня пугает то, как Ты спокойно с этим живёшь, не чующая своей баснословной власти надо мной, даже приходя в одетое состояние с быстротой высокого стиля, которой могли бы позавидовать самые изящные и наигранно куртуазные представительницы жанра “Бурлеск”, которым свойственно наоборот - выходить из подобного состояния.

***

      Встретив меня в три после занятий, Питер отвозит меня в район около Роквуд парка и паркует фольксваген недалеко от опрятного кондоминиума.       “Рано или поздно придется обзавестись собственным транспортом”, - думаю я, глядя на украшенную стикерами дверцу бардачка, - “не горю желанием кататься на этой полусгнившей развалюхе”. Хоть машины у меня и нет, но есть права категории “В”, которые годны ещё три года.       Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, где на табличке значится непритязательная и мало существенная фамилия, которую мой мозг не считает нужным запомнить. Да и, наверное, Питер понятия не имеет, кто такой Форстнер и существует ли вообще в квартире человек с такой фамилией.       — Привет, Дэн! - жизнерадостно здоровается он, как только дверь раскрывается на парочку жалких дюймов.       — Питер… ты у меня не частый гость, но в последнее время ты зачастил ко мне. - Дверь открывается полностью, раскрыв щетинистое пухлое лицо жильца квартиры с номером 24.       Парень этот ростом с Питера и весом с двести фунтов, так что рядом с этими двумя я чувствую себя карликом. Войдя в квартиру, я будто попадаю с совершенно иной мир, контрастирующий с опрятностью вылизанных коридоров жилого комплекса. Здесь, в квартире, жарко, замусорено и темно; свет от единственной зажженной лампочки просачивается в гостиную из спальни; и этот свет отражается в десятке крошечных глаз, чьи обладатели попрятались в мебельных тенях, настороженно разглядывая непрошенных гостей. Воздух кажется спертым и затхлым, полным запахами кошачьего лотка и прокисшего молока, от чего у меня возникает непреодолимое желание раскрыть все окна и впустить сюда свежий воздух… или же остаться здесь, в светлом коридорчике кондоминиума и ждать, пока Питер достанет то, что поможет мне в расследовании.       — Дело в том, что ты единственный человек, которому я могу доверять в такое неспокойное время и в таком сложном деле. - Питер пересекает порог и развязывает одним движением шарф на шее, стягивает пальто с плеч и кидает его на первое попавшееся кресло, распугав тем самым спрятавшихся под ним кошек, пустившихся врассыпную с недовольным шипением и ворчанием.       Толстяк задумчиво морщит лоб, почёсывая щёку, но не отвечает.       — Дэниэль. Ты же настоящий профи в этом деле - даю руку на отсечение, если это не так! К тому же, мы не останемся в долгу.       — Мы?       — Да! Я и моя девушка! - Питер деловито показывает на меня, как на экспонат. - Знакомься, это Янси!       Продольная морщина на лбу Дэниэля становится глубже в самом его центре, а сам Дэниэль вновь не отвечает, вздохнув. Вздох этот кажется таким тяжёлым и трагичным, будто сейчас в нём что-то умерло и не собирается возвращаться к жизни как минимум на всю оставшуюся жизнь.       — Ты заходишь? - Дэниэль чуть прикрывает дверь, продолжая сверлить меня взглядом, тогда как Питер улыбчиво кивает, подзывая к себе. Как только я переступаю через порог, хозяин квартиры закрывает дверь и поворачивает ключ замка.       — Так что у вас случилось? - Сухо произносит парень и кладёт руки в карманы растянутых серых штанов.       — Помнишь манжетку, о которой ты мне рассказывал пару месяцев назад?       — Ну?       — Так вот. Она мне очень нужна... если она готова, конечно. Плюс скрытая камера.       — А что случилось с предыдущей?       Тут Питер резко подходит к Дэниэлю и протягивает ему перекрученные канцелярской резинкой купюры.       — Тебе же не очень хочется заносить сторонний приход в статью о доходах в налоговой декларации для социальных служб? Она же готова?       Дэниэль берёт пальцами скрутку денег и молча кладёт её себе в нагрудный карман клетчатой рубашки.       — Пройдёмте в мой кабинет. - Он улыбается и шаркает в сторону комнаты с зажжённой лампой, которая оказывается по совместительству и спальней.       Это крошечное квадратное помещение, уставленное многочисленными горшками с растениями, раскинувшимися так, что под ними с лёгкостью прячутся грызущие их время от времени коты. Особое место, помимо тумбочек с растениями, занимает здоровый компьютерный стол с не менее здоровыми загнутыми вовнутрь экранами на нём. Конечно, я бы пришла в восхищение от богатства, которым обладает Дэниэль, не будь на этом столе и в мусорке рядом с ним груды грязных кружек, пустых банок из под газировки и энергетиков и скомканной бумаги с полистироловыми контейнерами из-под лапши быстрого приготовления.       Я хочу сказать, что сама не большая любительница уборки, но когда моя кружка из-под кофе начинает пахнуть трупными червями, я её заливаю кипятком с чистящим средством. Увидев мою нескрываемую реакцию на обстановку на рабочем столе Дэниэля, тот смотрит на меня исподлобья, отхлебнув из серо-голубой банки энергетик.       — Я пенсионер по нетрудоспособности, - раздражённо цедит сквозь желтоватые зубы он, - и не приспособлен к жизни.       — Именно поэтому государство снабдило тебя жильём и благополучно забило на тебя и на твой импровизированный приют святого Франциска. А ты не боишься, что соседи пожалуются на этот бедлам и социальная служба нагрянет с инспекцией? Тогда тебя попросят на выход из этой квартиры. Не думаю, что пенсионер по нетрудоспособности сможет собрать себе комп с тремя видюхами, через который так удобно майнить.       Лицо у меня вновь искажается в гримасе непонимания. К моему недоумению от того, что Питер дружит с таким человеком, прибавилось непонимание того, как этот фрукт может шутить подобные шутки - я всегда думала, что это моя прерогатива. Но тут он нагибается ко мне и шепчет на ухо:       — Я просто играл в первый Tomb Raider.       Удовлетворившись моей реакцией в виде немногозначительного “Хм”, Питер выпрямляется и подходит к столу Даниэля, перешагнув через улёгшегося на коврике облезлого, возможно, глухого белого кота.       — Расскажи, как она работает. - Питер склоняется над коробкой из-под обуви, широко улыбаясь.       Я заинтересованно заглядываю ему за плечо, продолжая находиться под пристальными взорами многочисленных кошачьих глаз, желая увидеть, что же из себя представляет эта манжетка, пока не чувствую, как в кармане дребезжит телефон.       Нажав на зелёную кнопку, чтобы принять вызов, я облокачиваюсь о подоконник, рассматривая изрядно пожёванный местными обитателями куст калатеи, и в какой-то момент я чуть ли не сношу потяжелевшей рукой несчастный цветок, услышав знакомый голос, который, казалось, никогда больше не услышу в своей жизни.       — Я жив, сучка. - Хриплое хихиканье на той стороне линии кажется сообщением с того света, рождающим в душе жестокую и смехотворную веру в собственную непоколебимость.       — Ти?!       — Нет, Элеонора Рузвельт. Конечно, это я.       — Ти! - Я подпрыгиваю, пугая ещё сильнее толпы обезумевших от ужаса перед незнакомцами, кошек. - Ти! Ты только никуда не уходи!       — Да уж постараюсь.

***

      — Она… милая… - Вздыхает Даниэль, проводя Тебя взглядом, когда Ты выходишь из комнаты, чтобы ответить на звонок.       Кто это? Соседка? Родители? Брат? Полиция? Преподаватель? Слишком много подозреваемых крутится у меня в голове, пока Ты не возвращаешься, держась за телефон так, будто это граната.       Так оно и есть - новость о том, что этот говнюк из закусочной жив имеет эффект разорвавшейся бомбы во мне. Но я же, в конце концов, кремень, и не показываю того, что творится внутри меня. А внутри меня бушует, как кипящее во фритюре масло, в которое вылили целое ведро воды, ярость.       — Забирай всё, что тебе нужно - мы едем в госпиталь!       Нет! Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет!

***

      Быть снова в приёмном отделении госпиталя так непривычно. За всю свою жизнь я посещала подобные места раза три от силы.       Первый раз был в пятилетнем возрасте, когда я начала осознавать себя и совать в уши разные непрошенные предметы, вроде шпажек для канапе и стержней от ручек, которыми так приятно чесать уши изнутри до крови.       Во второй же раз я попала в кабинет травматолога в возрасте одиннадцати лет с глубоким порезом на ладони, которой пришлось зашивать (так что я спокойно врала учителям о своей доминантной руке, чтобы не писать контрольных работ).       Третий и последний раз случился в выпускном классе после отборочных соревнований по волейболу, когда я неправильно приземлилась после прыжка и повредила переднюю крестообразную связку.       И каждый раз, когда глаза слепили длинные лампы под потолком, я чувствовала священный трепет перед всем, что происходило и происходит в стенах зданий с таким непритязательным названием “госпиталь”. Созвучно со словом “хоспис”. Не менее жуткое место, как и палата интенсивной терапии здесь, но нет этого выедающего всё внутри носа запаха разлагающихся опухолей.       — Янси! - Меня встречает старший брат ТК, приобнимая за плечи. - Рад встретить тебя снова! А ты… - Высокий смуглый юноша с осветлёнными кудрями протягивает руку для пожатия Питеру.       — Парень Янси, Питер. - Он протягивает длиннопалую руку и сжимает ладонь брата так, будто белый питон проглатывает одним махом некрупного, но сильного зверька. Настолько сильно заметна их разница в комплекциях: эктоморфный, высокий Питер и мезоморфный, хорошо слаженный брат ТК, чьё имя я всё никак не могу запомнить.       — Спасибо, что пришли!       — ТК меня хотел видеть сам. В конце концов, мы с ним… друзья.       Друзья. В сердце бьёт очередной кинжал, когда я вижу ТК на больничной койке. Он выглядит ровно так же, каким я видела его во сне. Но не так монструозно, каким запечатлела его моя память в момент, когда его везли по стеклянному коридору из операционной.       — Выглядишь отвратительно. - Мозг генерирует случайную фразу, чтобы разрядить обстановку.       Но и ТК не пальцем деланный и, отодвинув с лица кислородную маску, хрипло шипит:       — Но я всё ещё выгляжу лучше тебя.       — Этого у тебя отнять. - Я пытаюсь засмеяться, но в горле застревает ком, отчего из горла вместо хлёсткого саркастического смешка вырывается утробное бульканье.       Но мне не позволяет окончательно раскиснуть тёплая ладонь Питера на моём плече. Он улыбается. В его ярких от холодного света ламп я вижу ясность, придающую мне сил. Он кивает в сторону ТК.       — Она хотела сказать, что скучала. - Наконец-то жизнеутверждающе говорит Питер и подталкивает меня под лопатки в сторону ТК.       “Давай. Ты же хочешь этого”       Я подхожу к постели Ти и, сначала не зная, с какой стороны подступиться, бросаюсь к нему на кровать, позабыв о многочисленных переломах, швах, металлических конструкциях в его теле. Он сначала тяжело выдыхает, похожий на филина своей глухотой, но потом его дыхание выравнивается и можно услышать биение сердца под туго перебинтованными рёбрами.       — А тебе и правда повезло с ним. - Вздыхает ТК, положив тёплую смуглую ладонь мне на затылок. - Он реально хороший парень.       — Боже! Какие же вы все милые! Таю так повезло с друзьями! - Всхлипывает в кресле напротив функциональной кровати миссис Ли-Паркер. - М-может, мне сфотографировать вас? В-в в конце концов сегодня в-второй день рождения у Ти.       — Я не могу! Я лежу не рабочей стороной. - Хрипло посмеивается ТК.       — Эй! Все сюда! - Подзывает родню старший брат, устраивающуюся по обе стороны кровати. - Питер! Ты тоже! Встань позади Янси и приобними её!       — Готовь речь - на их свадьбе будешь читать на фоне этой фотки. - Выдаёт старший брат ТК, подталкивая того в плечо.       — Так! Сейчас вылетит птичка! - Телефон в руках мисис Ли-Паркер издаёт звук затвора камеры через динамик - Ну ка посмотрим? Ай! Питер! Тебе голову отрезало! Дайте-ка мне отойти чуть подальше и сделаю ещё пару снимков.       — Я прошу прощения. - В дверях, из ниоткуда, как гром среди ясного неба, появляется мужчина в костюме с принтом “гусиная лапка”, который на нём на удивление хорошо сидит.       — Могу ли я поговорить с мистером… Тай Кимсоном Ли-Паркером?       — А кто, собственно, вы?       — Мои извинения. Я - адвокат семьи Спенсер. И я бы хотел поговорить непосредственно с вами… если вы всё ещё не отошли от наркоза, то могу ли я попросить о том, чтобы со мной поговорил ваш официальный представитель?       — Официальный представитель?       — Да. Адвокат или иное доверенное лицо. Обычно у таких людей, как вы, - своё “вы”, он говорит с таким снисхождением в своём баритоне, - таковым является родитель или же супруг. Поэтому могу ли я попросить остаться с вами вашу мать?       — Что они будут обсуждать?       — Однозначно ничего хорошего. - Я кладу сумку на кресло в коридоре, поглядывая на закрытую дверь.       — Что это за Спенсеры такие? - Недоумённо вопрошает старший брат ТК.       — Ты телевизор не смотришь? Не читаешь газет? Может, в интернете тебя тоже заблокировали? - Выдаёт член его семьи, который всё никак не может идентифицироваться как представитель мужского или же женского пола.       “Они”. Так ведь принято называть это межгендерное местоимение.       — Оглашаете информацию по делу?       За спиной я слышу голос офицера Уильямса. Повернувшись, я вижу то, как он стряхивает мелкие капли с форменной куртки на зло здешним уборщикам.       — Мистер Ли-Паркер, насколько мне доложили, пришёл в себя? Верно?       — Он занят.       — В каком смысле?       — С ним беседует какой-то напыщенный индюк в дорогом костюмчике.       — Какой ещё индюк?       — Адвокат Спенсеров.       — Твою-то мать! - Шипит офицер и, постучав твёрдой рукой в дверь палаты, проходит внутрь. - Простите, что прерываю вашу беседу. Дальнейшие разговоры вновь исчезают в застенках палаты.       Вот и я о том же.       Я бросаю взгляд на Питера. Он, сложив руки на груди, смотрит пустым взглядом в серость и наступающую на город темноту, заволочённую в промозглый дождь, настолько мелкий, что создаётся впечатление, будто капли зависли в воздухе или же просто очень медленно падают. Он сосредоточен. Или что же это? Я стесняюсь у него спросить, а когда набираюсь смелости, то яркая вспышка молнии освещает его лицо таким неестественным светом, что сосредоточенность в моих глазах становится чистым сгустком злобы, которую перчит раздающийся следом оглушительный гром.       — Спасибо, что выслушали меня и пожелания моего нанимателя. - В дверях вновь появляется холёный адвокат, который даже не удосуживается взглянуть на обескураженные осунувшиеся лица миссис Ли-Паркер и её сына. - Надеюсь, вы дадите мне ваш ответ в ближайшее время.       Он поправляет галстук, протирает носовым платком портфель и проходит мимо озадаченных родственников ТК, бросив мимолётный взгляд на меня.       — Мисс Ньюман. - Он кивает мне с полуулыбкой, от вида которой мне хочется броситься в гигиенический душ, и подзывает пройти с ним. - Не буду утруждать вас долгими разговорами и напутствиями, но вам лучше держаться подальше от “Вига”. Вы же молодая умная девушка и не хотите стать частью дела по обвинению в похищении.       — А почему я должна становиться частью дела о похищении-пропажи-побега Даррелла?       — Кто-то же должен понести ответственность за то, что пропал наследник моего клиента.       — И вы хотите обвинить в этом нищую студентку?       — Я лишь передаю предупреждения своего нанимателя вам, чтобы вы не якшались с Олдриджем и его карманными террористами. Принимать это к сведению или нет - дело сугубо ваше. Но в вашем случае, у вас нет иного выбора.       Отчеканив это с юридической холодностью, адвокат твёрдой походкой пересекает коридор и пропадает в дверях с надписью “выход”.       Нет иного выбора.       Нет выхода.       Я широко шагаю в палату к ТК и закрываю дверь уже перед носом оставшихся родственников, Питера и офицера Уильямса.       — Как это понимать?!       — Я имею право хранить молчание, офицер! Дайте мне поговорить со своим другом! Рой хмурит брови, натягивая козырёк фуражки на брови.       — Валяйте.       — Спасибо, сэр! - Положив одну ладонь себе на макушку на манер импровизированной фуражки, а второй отдав честь, я закрываю дверь и тут же подхожу к ТК.       — Янси…       — Что он вам сказал? Что-то предлагал?       — Он предлагает замять дело взамен на покрытие всех расходов на лечение.       Я приоткрываю рот, чтобы сказать, что что бы ни произошло, я буду рядом с их семьёй и помогать в том, чтобы справедливость восторжествовала, и что на их улице будет праздник.       — Мы согласились. - Сдавленно выдавливает ТК, глядя на вжавшуюся в кресло мать.       — Мы не богачи, чтобы позволить себе бодаться с подобными людьми. Возможно, нам это выйдет даже дешевле, чем закапывать себя в ещё большие долги, чтобы оказаться правыми в суде.       Нет справедливости.       В палате повисает какая-то удушливая тишина, а душит она своей свинцовой неподъёмностью, та самая тишина, которая царит перед экзекуцией преступника на электрическом стуле, и я не вполне понимаю, кто оказался на нём. Меня тошнит от одной мысли о казни на электрическом стуле, а все мысли только об этом: мучительные навязчивые мысли, словно выпученные глаза, таращатся на меня из каждого уголка палаты. Если бы я не была такой “выскочкой”, возможно, это не имело бы ко мне никакого отношения, однако в голову ко мне прокрадывается мысль о том, что значит быть сожженным заживо.