1692

В окна молельного дома угрюмо заглядывало небо, уже по-осеннему серое и даже немного мрачное. Дорога со слегка размокшей после дождя землёй была почти чёрной. Лишь зелёная трава по краям напоминала о том, что сейчас всё ещё лето. В деревне было тихо. Только голос пастора Пэрриса разносился по церкви. Энтони одёрнул себя от мыслей и перевёл взгляд на священника, что продолжал читать свою проповедь. — Слушай же, Израиль, установления и законы, которым я учу вас. Следуйте им, чтобы жить, чтобы войти и завладеть землей, которую Господь, Бог ваших отцов, дает вам. Смотрите, я научил вас установлениям и законам, как и повелел мне Господь, мой Бог, чтобы вы следовали им в земле, куда вы вступаете, чтобы завладеть ею. — голос пастора, обычно завораживающий и звучный, сегодня был немного глухим и хриплым. Энтони тихо вздохнул, воскрешая в памяти строки из святого писания, которые сейчас озвучивал отец Пэррис. — Соблюдайте их тщательно, чтобы доказать свою мудрость и рассудительность народам, которые услышат об этих установлениях и скажут: «Конечно, это великий народ, мудрый и разумный». Какой еще народ столь велик, что его боги были близки к нему так, как Господь, наш Бог, близок к нам, когда бы мы ни молились Ему? — юноша огляделся вокруг, отыскивая глазами свою мать, сидевшую на женской половине молельного дома. Реджина, поправляя чепец на волосах, не отводила взгляда от пастора. Энтони улыбнулся уголками губ, заметив, как его мама внимательно слушает проповедь, не упуская ни единого слова. Для своих лет она была очень красива, хоть время и судьба оставили на ней свои отпечатки. Густые каштановые волосы, с уже заметными мазками седины, немного выглядывали из-под аккуратного чепца, тонкие губы повторяли за пастором давно заученные наизусть строки из Библии, а морщинки вокруг больших карих глаз то пропадали, то возвращались снова, собираясь в маленькую паутинку медленно приближающейся старости. — И какой еще народ столь велик, что у него были такие же справедливые установления и законы, как те, которые я даю вам сегодня? Только будь осторожен и внимательно следи за собой, чтобы не забыть того, что видели твои глаза, и не дать этому ускользнуть из твоего сердца, пока ты жив. Рассказывай об этом своим детям и детям их детей. — Сэмьюэл Пэррис прошёлся взглядом по своей пастве, улыбаясь уголками губ. — То, что было много столетий назад, дошло и до нас в Библии и священных сказаниях, и через нас оно пройдёт сквозь тысячелетия вперёд. Мы построим новый мир, где не будет зла, не будет греха, а только свет Господа, указывающий нам путь дальше. В наше будущее, в будущее детей Иерусалимского народа. Мы есть будущее мира и веры. Давайте же и дальше трудиться для того, чтобы приблизить его. Пастор улыбнулся и попрощался с жителями деревни, которые принялись подниматься со своих мест, разминая затёкшие от долгой службы спины. Энтони встал со скамьи и подошёл к матери, аккуратно беря её под руку и помогая встать. Ещё вчера у неё очень болела спина после работы в саду. Реджина улыбнулась сыну, слегка опираясь на него. — Пойдём, скорее, домой, — тихо сказал Энтони, помогая женщине сделать первые шаги. — Я разведу огонь, ты согреешься и ляжешь спать поскорее. — Погоди немного. — Реджина выпрямилась наконец полностью, спокойно вздыхая. — Мне нужно сказать несколько слов пастору Пэррису, так что иди вперёд, а я за тобой. Энтони кивнул, отпуская руку матери, и вышел из молельного дома, прощаясь с жителями деревни до следующего дня. Уже вечерело и августовское небо темнело с каждой минутой всё больше. На огромном небосводе появлялись холодные, яркие, далёкие звёзды. Юноша поднял голову вверх, рассматривая их. Тусклый свет озарил улыбку пухлых губ, которая появлялась каждый раз, стоило Энтони посмотреть на небо. Мама всегда говорила, что улыбается он так же, как и его отец. Радостно, светло. Успокаивающе. Иногда Энтони нужно было лишь улыбнуться, чтобы утешить маму, уставшую от тяжёлой работы, или чтения Библии. Реджина всегда заглядывала ему в глаза и улыбалась в ответ, проходясь ладонью по вьющимся пшеничным волосам. «Господь подарил мне тебя, Дэвид Энтони Эванс», всегда говорила она, а в глазах мелькала тень грусти. Юноша вздохнул, направляясь домой по размокшей дороге и раздумывая над тем, что сказал сегодня пастор Пэррис. Почему, если Господь любит всех людей одинаково, именно нам суждено построить новый мир? Разве не должны все люди на земле быть братьями и сёстрами? Пастор много рассказывал о том, что мы, бежавшие сюда от еретиков, должны внушить им нашу веру. Я не знаю, чем они отличаются от нас, хотя… Пастор не раз говорил о том, как жестоки те, кто заблуждается в своей вере, кто верит не так, как мы. Казни, убийства, жертвоприношения… Любопытно, почему язычников и еретиков мы считаем жестокими, потому что они приносят в жертву животных, хотя Моисей резал ради Господа ягнят… Авраам был готов убить собственного сына… Господи… Мне нельзя об этом думать, нельзя… Энтони прикрыл дверь маленького домика на окраине деревни и покачал головой. — Господи… Прости мне мои мысли. Я не должен позволять дьяволу проникать в мою голову и порочить мою веру. — юноша подошёл к очагу, расчищая золу и доставая с маленькой полки кремень. Огонь раздулся не сразу. Океан этим вечером бушевал, посылая на прибрежные земли ветер, который нет-нет, да и проникал в дом. Энтони мельком подумал, что надо бы утеплить чем-нибудь стены. Зима в этих краях часто непредсказуемая. Но об этом он позаботится завтра. Эванс присел на колени у занявшегося пламенем очага и закрыл глаза, погружаясь в молитву. Он уже успел прочитать три или четыре стиха, как дверь открылась, пропуская в дом Реджину. Она немного подрагивала от холода, разгулявшегося в последнюю ночь лета. Энтони мигом поднялся, плотнее прикрывая за матерью дверь и помогая ей дойти до небольшого мягкого кресла, у очага. Та благодарно кивнула и устало улыбнулась, когда сын опустился на немного прогревшийся дощатый пол, аккуратно согревая её руки в тонких ладонях, что были уже намного больше её собственных. — Пастор немного заболел, — тихо сказала Реджина, потрепав сына по вихрастым волосам. — Ты, наверно, слышал по его голосу на службе. Отнесёшь ему завтра моей лечебной настойки? — Конечно. Я освобожусь завтра к вечерней молитве, зайду домой и схожу к нему. — Энтони кивнул и улыбнулся. — Завтра ты опять весь день будешь пропадать в доме Кори? — женщина тихо усмехнулась, откидываясь на спинку кресла. — Да. Марта обещала показать мне новую книгу, которую ей привезли из Бостона. — юноша покивал и улыбнулся радостно, словно ребёнок. — Что на это раз? — Она говорила что-то про науку, но точно так и не сказала… — Энтони пожал плечами, переводя взгляд на огонь. — Я много раз тебе говорила и повторю ещё раз, — Реджина чуть нахмурилась, внимательно рассматривая сына. — Не увлекайся книгами сверх тех, что есть у нас. Разве не достаточно нескольких изданий Священного писания, которые достались нам с таким трудом? А Ветхий завет? — Но Господь сказал: «Учение — свет, неучение — тьма», разве нет? — Энтони вопросительно посмотрел на мать, подняв брови. — Но не всякую книгу можно назвать учением. — парировала Реджина. — Не думаю, что Марта может дать мне такую. — Энтони улыбнулся и посмотрел в окно, за которым была уже кромешная тьма. — Пора спать. Завтра трудный день. Юноша поднялся и наклонился к матери, чтобы она могла коротко поцеловать его в лоб, и направился в свою комнату, прихватив зажжённую от камина свечу.