You’re my light

      «Дышать. Дышать. Дышать», — Чонгук повторяет это как мантру в своей голове. Майка промокла насквозь, а шорты облепили мощные бёдра. Со лба стекает пот и капает на движущееся полотно беговой дорожки. Давно вымотанный Тэхён уже еле переставляет ноги, но продолжает бежать, поглядывая сбоку на раскрасневшегося и мокрого альфу. Лицо Чонгука поднято вверх, рот приоткрыт, из него вырывается тяжёлое сухое дыхание, брови сомкнуты на переносице. Он движется как машина и, по-видимому, останавливаться не собирается. Обычно так выкладываются, если хотят забыться, заглушить душевную боль или же выплеснуть гнев. Для Чонгука спорт — лучший способ сбросить накопившееся напряжение.       Тэ сходит с дистанции, жить то ещё хочется. Он доползает до скамьи и жадно глотает воду из бутылки. «Что это с ним? Как с цепи сорвался», — омега пожалел уже тысячу раз, что согласился сегодня пойти на тренировку. Ему хватало и одной в неделю, но Гуки очень упрашивал составить компанию. До омеги не сразу дошло, что Чонгуку нужно было его общество не от скуки: когда проблемы, он всегда приходит. Тэхён единственный, кому альфа может доверить всё, но сегодня он молчит. Ему просто необходимо присутствие близкого человека. Но в чём же дело? Конечно же, Тэ и без объяснений понял, что дело в Чимине. Однако, что могло случиться на этот раз? Они же вроде бы помирились.       А случилось то, что Чонгук, придя сегодня на работу, узнал, что Чимин в отпуске по понятным причинам. Альфа сразу осознал, что за странное чувство преследовало его несколько дней подряд: почему он так вспыльчив и агрессивен, в то же время мысли о блондине не покидали его, а во сне он слышал своё имя. Тоска и ревность сопровождают Чонгука весь день, поэтому сегодня он здесь выжимает из себя все силы. Ни думать, ни вспоминать, ни анализировать. Просто прийти домой, упасть на кровать, сразу же погрузившись в сон.       Тэхён замечает в дверях знакомый силуэт и радостно машет, подзывая к себе.       — О, Намджун-хён, мы думали, ты уже и не придёшь. Что, муж не отпускает? — Омега лукаво улыбается, сверкая белоснежными зубами. Намджун приветственно кивает и возвращает шпильку:       — Я посмотрю, как ты своего везде будешь отпускать, — старший ворчит, стягивая полотенце с плеч.       — Я? Мужа? Кажется, ты что-то перепутал. Я слишком свободолюбив и распущен, — Тэ поднимается со скамьи. Стоило появиться дальнему родственничку и другу детства, как усталость рукой сняло. — А почему позаниматься решил? Ты вроде не любитель такого отдыха.       — Если не начну что-то делать, превращусь в свинью. Джин хоть и модель, сам мало ест, а меня откармливает как на убой. Он прекрасно готовит и постоянно что-то новое, естественно, я должен абсолютно всё дегустировать иначе цитирую: «Тебе не нравится, как я готовлю. Ты меня не любишь и не ценишь».       Намджун сделал такой писклявый голосок, что Тэ согнулся от смеха. Какая прекрасная семейная жизнь! Уже немного отдышавшись и смахнув проступившую слезу, он решил поддержать хёна в его стремлении заняться спортом.       — Да-а, щёчки знатные ты отрастил за отпуск. А это что? — Он провёл ладонью по торсу альфы, а затем легонько похлопал, — Животик? Ким Намджун! У тебя живот как у моего отца! На месте Джина я бы тебя посадил на одни водоросли.       Намджун растерянно хлопает глазами. Не такой уж там и животик, просто кубики скрылись за слоем кожи. Да, именно так, кожи. Ах, Тэхён в своём репертуаре. Они так редко видятся, что альфа уже успел забыть, каким несносным может быть этот мальчишка. За словом в карман не лезет. Вечно говорит, что думает, трогает, что хочет и где хочет, и кого хочет. Он из тех, кому прощается всё за милую улыбку и неслыханную наглость.       — Я не понял, вы там что языками почесать пришли? Марш оба на дорожки! — Чон рявкает так громко, что оба Кима дёрнулись и, переглянувшись, поплелись на тренажёры. С Чонгуком шутки плохи, отлынивать не получится. И чтобы избежать нудной лекции о том, как спорт важен, лучше его послушать и начать заниматься.       — Кстати, Гуки, — Тэ привлекает внимание альфы, — Тут на выходных к моим родителям приезжал твой отец. Не знаешь зачем?       Чонгук удивлённо пожимает плечами, сбавляя скорость. Для того чтобы разговаривать, надо перейти хотя бы на бег трусцой.       — Я ничего об этом не слышал. Что ему могло понадобиться от них?       — Известно что, — встревает Намджун, — Он ездил сватать вас, договаривался о свадьбе.       — Какой ещё свадьбе?! — Хором воскликнули младшие и повернулись друг к другу лицом. Оба выглядят обескураженными.       — Обычной. Что ещё ему могло понадобиться? Не на чай же он заехал, — Намджун говорит так спокойно об этом, словно рассказывает, как в магазин сходил. Действительно всё так очевидно? А родители Тэ? Неужели они согласились, даже не спросив сына? Нет, не может быть. Или?       — Чонгук, ты ведь не позволишь? — Тэхён сильнее сжал поручни, а альфы уже и след простыл, даже дорожку не выключил.       Чонгук несётся по городу, обгоняя медленно плетущиеся машины. Он возмущён, он вне себя от злости. Отец не может так поступить с ним. Он же обещал в детстве, что если Чонгук будет хорошим мальчиком, то сможет сам решать, как ему жить. И Тэхён? О, нет, только не Тэхён! Они же поклялись друг другу, что никогда ни при каких условиях не осквернят дружбу таким обременительным словом, как «любовь» и уж тем более — «брак».       Чонгук залетает в дом, сходу отдаёт мотоциклетный шлем прислуге и, не обращая внимания на предупредительные протесты, поднимается по лестнице прямиком в кабинет к отцу.       — Ты не можешь так поступить! — Не успев до конца открыть дверь, Чонгук вваливается с криком в кабинет, пачкая ботинками дорогущий ковёр.       — Вообще-то могу. Но о чём ты? — Альфа снимает очки и откладывает бумаги, которые изучал минуту назад, в сторону. Он сохраняет спокойствие, несмотря на неуважительное поведение сына. Смотрит на него мягко и с долей радости: сын всё реже посещает родительский дом, и старик, конечно же, скучает.       — Зачем ты ездил к семье Ким? — Чонгука не проведешь. Он слишком хорошо знает своего отца, чтобы купиться на мнимое спокойствие и недоумевающий взгляд.       — Зачем спрашивать, если уже знаешь ответ? — Чон старший со скучающим видом крутит перед собой очки, наблюдая, как переливаются линзы на свету. На Чонгука даже не смотрит. А смысл? Сейчас, конечно же, сын начнет устраивать разборки и возмущаться. Мужчина давно научился управляться с его вспыльчивой натурой.       — Я отказываюсь! Отец, ты не можешь, ты ведь обещал мне! — Чонгук ершится, ладони сжаты в кулаки и вытянуты по швам, а одной ногой он готов даже топнуть как капризный ребёнок. Чон старший не выдерживает и начинает накаляться. Что этот мальчик там себе навыдумывал? Голос смеет на отца повышать?       — Что я обещал? Разве я хоть раз говорил, что тебе не придётся жениться на омеге Ким или Хан? Я позволял тебе вести праздную жизнь только лишь потому, что ты всерьез интересовался делами семейного бизнеса и был послушным ребёнком. Но это не может длиться всю твою жизнь. Сын, тебе уже третий десяток, пора задуматься о семье!       — А я и задумываюсь, — Чонгук звучит тише, но всё также настойчиво. Он чувствует подавляющие феромоны отца и не может им сопротивляться.       — Ты о том омеге, как его, Пак, кажется? Не говори ерунду, он безродный. Не ровня тебе, — словно в подтверждение своим словам, старший отмахивается и отрицательно качает головой. Чонгук вспыхивает, подлетает к дубовому столу и наклоняется, прижавшись к его краю. Он угрожающе нависает над отцом, обнажая острые зубы.       — Он мой соулмейт, что ты такое говоришь? — Рычит Чонгук, — Как же правило нашей семьи: не разлучать истинных? — Как ни удивительно, но отец даже не дрогнул под давящим взглядом своего сына. Он как будто не замечает агрессивной ауры, что заполнила кабинет.       — Ты ему не нужен. У него уже есть альфа, — будничным тоном заявляет старший, правда немного отодвинулся в сторону от пристального взгляда. — Тем более, — он спешит смягчить ситуацию, — Я тебе предлагаю отличную кандидатуру — Ким Тэхён. Вы с детства друг друга знаете, дружите. У вас общие интересы и образ жизни. И ни для кого не секрет, что вы спали друг с другом не только по необходимости. Значит, вы друг другу симпатичны. Посмотри, я учёл все твои интересы. На твоём месте я бы радовался!       Кажется, отец доволен собой. Он нашёл отличный выход из положения: и сын счастлив, и партия достойная. Только вот кое-что он не учёл.       — Мы с Тэ-Тэ только друзья, мы дали слово друг другу. То, что ты предлагаешь, невозможно, — Чонгук продолжает упрямиться, но поубавил свой пыл. Теперь он выглядит уставшим, опустошённым. Ну почему отец не может его понять?       — Сын, это всё не важно, — Чон поднялся из-за стола и обошёл его, — Твои родители согласны, родители Тэхёна тоже согласны. Конечно, они хотят узнать его мнение, но, я думаю, тут и так всё решено, — альфа заходит за спину Чонгука и кладёт широкие ладони ему на плечи, чуть сжимая их.       — А моё мнение тебя не волнует? — Чонгук выпрямляется, чувствуя давление сильных рук. Он практически шепчет, и так зная ответ на этот вопрос. Так горько и обидно, когда твои же родители тебя не слышат.       — Ну почему же, волнует, — отец усаживает его на стул, разминая плечи и тем самым успокаивая, — Но поверь, я лучше знаю, что тебе надо для счастья. Сын, посмотри, на кого ты похож. Пьешь, трахаешься налево и направо, дома практически не ночуешь, ездишь на своём мотоцикле как подросток, одеваешься точно так же. Брак будет для тебя полезным. В нём ты вырастешь, станешь серьёзнее, укрепишь положение в бизнесе и сохранишь гены. Не забывай, что ты мой наследник.       Да, наследник. Это как клеймо, как собачья цепь, которая не пускает в жизнь, а заставляет лишь стеречь свою конуру. Чонгук внешне совсем успокоился, он уже потерял суть разговора, так умиротворяюще действует феромон отца. Он несёт полную околёсицу наподобие: «На работу я езжу на машине и костюмы ношу, как ты и просил. Почему ты не можешь понять, что всё это, — он проводит рукой вдоль себя, — Я?» Отец оправдывается, что любит сына таким, какой он есть, и вовсе не в мотоцикле дело, а в обязанностях, как наследника семьи.       — Ты хочешь, чтобы я забыл Чимина? Ты сам веришь, что это возможно? — Возвращается к сути Чонгук. Отец должен понять, что этому не бывать. Должен. — Я скорее уйду из семьи, чем оставлю его.       Этого старик не ожидал услышать. Потерять единственного сына из-за упрямства — самое страшное, что может случиться. Он готов отказаться от наследства и бросить семью ради этого омежки? Ну и что, что он истинный, жил ведь как-то Чонгук до встречи с ним раньше. Вот и дальше проживет. Однако на сегодня хватит, не стоит давить и спорить, а то мало ли что ещё взбредёт сыну в голову. Пусть лучше остынет, переварит новость, смирится, наконец.       — Послушай, не горячись. Никто завтра тебя не женит. Подумай, поразмысли. Время у тебя есть. Сын, надо быть более дальновидным. Ну, хочешь поиграйся со своим Чимином месяц другой, но рано или поздно тебе придётся сделать ему больно. Так зачем начинать? — Альфа возвращается на своё место и надевает очки — сигнал, что разговор окончен, и он будет работать.       — То есть ты не уступишь? — Не унимается младший. Что этот старик говорит? Поиграться с Чимином? Поматросить и бросить? Пак не для игр! Он не очередное легкомысленное увлечение, он — один раз и навсегда.       — Всё, Чонгук, — отец берёт в руки отложенные документы, — На сегодня этот разговор закончим. Вернёмся к нему, когда ты остынешь. Иди, сходи к папе, он наверняка соскучился и уже накрывает на стол, а мне надо работать, — с этими словами Чон погрузился в изучение какого-то документа. Чонгук знает этот жест: дальше бесполезно что-либо говорить, спорить. Отец больше не поднимет голову, не оторвёт взгляда от листа бумаги. Чисто из принципа. Ничего, они ещё вернутся к этому разговору, и Чонгук будет готов к нему. А сейчас он понуро плетётся в гостиную, чтобы упасть в объятия любимого папы и, возможно, даже пустить скупую слезу, но это останется только между ними.

***

      Что должно твориться в душе человека, которого предали? А если обманули? Явно что-то тяжёлое, тёмное и липкое. Наверняка в душе у обиженного целый карнавал эмоций. Обида. В голове чередование протеста, обвинений, агрессии. Непременно хочется найти способ привлечения внимания и давления на партнёра. Сделать ему тоже больно, тоже обидно.       Юнги поглаживает мягкие пряди и вглядывается в умиротворённое лицо на своих коленях. Он тихонько раскачивает садовые кованые качели, убаюкивая закутавшееся в плед сокровище, что лежит на его руках. Чимину идёт осень. Его кожа, волосы на фоне ярких деревьев играют совершенно другими оттенками. Среди увядающей природы он как каменный цветок — холодный, утончённый, вечный. Прекрасен.       Юнги вспоминает их первую встречу, первые объятия, поцелуй, первый раз, когда Чимин доверился ему. Он был так открыт, так нежен. Юнги чувствовал, что омега отдаёт всего себя без остатка. Но не всегда. Когда прозвенели эти первые звоночки? Тогда, когда Юнги услышал на свадьбе о поцелуе? Или, может быть, когда Чимин стал просыпаться среди ночи с криком «Чонгук»? Или, может, когда омега после первой течки был холоден и на глазах блестели слёзы? А, может быть, ещё тогда в холле бизнес-центра, когда Юнги почувствовал опасность из толпы, но не знал, кто же источник? Сейчас, анализируя все эти месяцы, становится понятно, что Чонгук присутствовал в их паре с самого начала.       Как удержать Чимина рядом, если он подсознательно тянется к своему истинному? Да, омега старается, уверяет, что любит только его, в конце концов, показывает это. Но, видимо, недостаточно. Юнги мало, ему необходимо больше доказательств верности и преданности. Он хочет быть центром вселенной. Единственным альфой, чьё имя будет произносить Чимин, единственным, о ком будет думать омега перед сном и завтраком. И единственный способ удержать его у своих ног, так это спрятать от всего мира. Да, спрятать. Здесь, в их уютном доме. Чимину тут ведь нравится: он постоянно восхищается садом, озером, что на границе их участка, прекрасной природой и тишиной. Там, за забором, Чимин принадлежит не только Юнги, он принадлежит всему миру. Это надо исправить.       — Чимин, — шепчет Юнги, — Ты любишь меня?       Омега, не открывая глаз, утвердительно мычит. Он всё ещё дремлет под тёплым пледом и среагировал скорее машинально.       — Скажи словами, — Юнги вглядывается в озеро. По воде плывут опавшие листья и прибиваются к берегу яркой полосой. Красиво.       — Я тебя люблю, — мягкий голос Чимина греет душу, но в то же время необъяснимая тоска царапает где-то там под горлом, и Юнги сглатывает, чтобы унять это жгучее чувство.       — Тебе хорошо со мной? Здесь, в нашем доме, ты счастлив? — Альфа проводит рукой по лбу омеги, по нежной щеке и задерживается большим пальцем на пересохших губах.       — Очень, — всё таким же мелодичным голосом тянет Пак. Он сильнее кутается в плед и ластится к руке как котик, трётся об неё носом, вдыхая аромат счастья, дома, уюта. Семьи?       — А ты не задумывался, быть может, о том, чтобы оставить дела, работу, которая тебя выматывает, и положиться на меня? Я ведь твой альфа — я должен тебя обеспечивать, содержать. Разве тебе чего-то не хватает? По-моему, я даю нам всё, что необходимо для хорошей жизни.       Чимин в недоумении открыл глаза. Что это за вопросы такие? Они никогда не поднимали тему работы и быта. Да в принципе никогда не говорили ни о семье, ни о детях, ни о том, кто должен содержать семью. Они просто жили и наслаждались каждым днём, проведённым вместе. Или это только Чимин так думал?       — Юнги, я работаю не потому, что мне мало того, что ты даёшь. Я работаю, потому что мне нравится это делать. Я преследую куда более высокие цели, чем заработок денег, — лёгкая улыбка подсвечивает уставшее лицо. Чимин пытается приободрить альфу, донести до него, что не считает неполноценным и не практичным. Дело ведь не в деньгах. Самореализация — вот, что важно. Но Юнги на самом деле совершенно не беспокоится о финансовом вопросе, и уж тем более его не беспокоит неуверенность в себе. В этой беседе он преследует совершенно иной замысел.       — И всё же, ты думал, что когда-нибудь тебе придётся оставить это? —В альфе чувствуется общая напряжённость, он смотрит таким взглядом, словно намекает о неизбежности того, о чём говорит.       — Юнги, что за вопросы? Я никогда не собирался ничего бросать, это же дело всей моей жизни! И что должно такого случиться, чтобы я ушёл с работы? — Чимин чувствует, что разговор становится куда серьезнее, чем обсуждение интересов, и от этого начинает нервничать. Он садится рядом и с вызовом приподнимает подбородок, пытаясь казаться выше. В голове вертится: «Ну давай, выложи мне свои аргументы. Я тебя слушаю».       — Хм, ну не знаю. Например, выйти замуж, родить детей? — Юнги говорит с прямым упрёком: это же самые типичные причины для омеги. Каждому это пришло бы в голову, но, видимо, только не Чимину. А чего Юнги хотел? Сам знает, какой он, сам же его выбрал.       — Я не думал об этом, меня всё устраивает, как есть. Мне не нравится эта тема для разговора, — блондин прикрывает глаза и отворачивается, давая понять, что продолжать не собирается. Зачем вообще было поднимать эту тему? Так ведь хорошо сидели.       — А мне не нравится, что ты постоянно задерживаешься, даже ночевать не пришёл один раз. Это что должно было случиться, чтобы провести всю ночь за рабочим столом? Или ты был не один? — Юнги подозрительно щурится. Омега вздрогнул, а зрачки на секунду сузились, он принялся поправлять плед, чтобы изменения в его поведении не были заметны. Юнги видит Чимина насквозь. — Ты был с Чонгуком, верно?       — Что? — Болезненная улыбка настолько широкая, что виден верхний ряд зубов — явный признак пойманного с поличным. И почему люди так ярко улыбаются, когда лгут или оправдываются?       — Ты был с Чонгуком. — Обречённо вторит себе Мин. Это тот момент, когда лучше бы правды не знал.       — Да, я был с ним! Но мы работали, он помогал мне, — Чимин срывается на крик. Он складывает руки на груди, чтобы чувствовать себя увереннее. В конце концов, ему не за что оправдываться. Без Чонгука у него ничего бы не вышло. Спасибо звёздам, что надоумили его в тот вечер прийти. Чимин свято верит, что всё произошло по чистой случайности, и благодарен Чонгуку всей душой за помощь и поддержку.       —Ты обещал, что не будешь с ним общаться, а тут провёл всю ночь в его компании. И что такого в господине Чон Чонгуке особенного, что кроме него тебе никто не смог помочь?       — Ты ничего не знаешь, — еле слышно говорит омега, а затем взрывается, — Ты не знаешь, что у меня случилось! Не понимаешь, в какой ситуации я оказался, — Чимин вскакивает и в сердцах стучит себя по груди. Он наклоняется ближе к Юнги, чтобы тот прочувствовал весь спектр эмоций, которые омега испытал, переживая тот случай. Альфа внешне сохраняет спокойствие, но внутри у него цунами из противоречий — ещё чуть-чуть и смоет всё к чертям.       — А как я могу понять, если ничего не знаю? Всё, что ты мне сказал, так это то, что у тебя проблемы. О’кей, проблемы. Не говоришь какие, значит, решишь их сам — я не лез.       Юнги начинает закипать, как Чимин может его упрекать, если сам провёл границу между ними? Он сам решил не пускать альфу в эту часть своей жизни, а они ещё о каком-то доверии говорили.       — Что я должен был тебе рассказать? Что меня подставили на работе, чуть не уволили и даже угрожали посадить? — Он в недоумении разводит руками. — Я не говорил, потому что не хотел тебя впутывать в это, не хотел волновать.       — Так кто я для тебя, Чимин? Если я твой альфа, то я должен знать о тебе всё: начиная от белья, которое ты утром надел и заканчивая вкусом жвачки, которую жуёшь. Вся эта твоя «ситуация» ещё раз подтверждает, что тебе не нужно работать. Если бы ты не взваливал это на свои плечи, то ничего бы не случилось. Это тяжёлое бремя для тебя, для любого… — Юнги запнулся, он понял, что почти переступил черту дозволенного. Блондин остро реагирует на указание слабости своего пола.       — «Омеги» ты хотел сказать. То есть я сам виноват? Захотел — пожинай плоды. Прекрасно, что ещё вы хотите мне сказать, господин Мин?       — Я хочу, чтобы ты уволился и был дома, как все нормальные омеги. — Слова прожигают как кислота. Нормальные омеги? То есть Чимин ненормальный? Девиант всего лишь потому, что не подходит под общепринятые критерии образа?       — Ты сейчас серьёзно? Назови хоть одну вескую причину, по которой я должен уйти, — морщинка между бровями Чимина становится глубже, а нижняя челюсть напряжена, глаза угрожающе поблёскивают. И дураку понятно, что ни одна причина не будет звучать для него убедительно.       — Хм, ну не знаю, желание твоего альфы, например? Это же веская причина? — Голос Юнги настолько делано едкий, что хочется сплюнуть.       — Ты в каком веке живёшь? С каких это пор я должен делать то, что ты мне прикажешь? Или дело не в работе? Дай-ка подумать, — Чимин задумчиво прижал указательный палец ко рту, а затем отвёл руку в сторону, — Конечно же, дело в Чонгуке. Ты хоть немного мне доверяешь?       Юнги поднимается с места, и теперь он выше Чимина, что только подчёркивает его силу. Он чуть наклоняется и сжимает плечо омеги, заглядывает прямо в душу своим прожигающим взглядом.       — Доверяю, — он произносит это громко и чётко, чтобы Чимин больше не смел в этом сомневаться. — Но я хочу, чтобы ты ушёл с работы. Если ты и вправду любишь меня, то примешь верное решение.       Юнги убирает от Чимина руку и засовывает в карман спортивных брюк. Он всё также остаётся стоять, еле сдерживая свои феромоны, потому что, если он пустит их в ход, Чимин точно обвинит его в сексизме.       — То есть, ты ставишь меня перед выбором? — Чимин демонстративно скрестил руки на груди. Только глупец заставит выбирать между делом всей жизни и человеком, с которым знаком от силы месяцев шесть. Но Юнги дураком не был, иначе блондин ни за что не уделил бы ему и пяти минут своего времени. Так на что он надеется? Настолько уверен в себе идеальном или в чувствах Чимина? Если в чувствах, то он наивный идеалист. Или омега его плохо знает, и за заботливой любящей личиной скрывается расчётливый манипулятор.       Юнги же просто решил рискнуть: всё или ничего. Если блондин согласится — прекрасно, они будут жить долго и счастливо, если выберет карьеру — что же, будет больно. Обоим.       — Называй это, как хочешь, — альфа небрежно отмахивается, а лицо Чимина искажает озлобленная гримаса.       — О, прекрасно, Юнги! — Он тычет в альфу пальцем, а тот от неожиданности отшатывается назад, — Знаешь, когда любят, перед выбором не ставят.       Юнги перехватывает руку Чимина за запястье и притягивает к себе так близко, что их носы почти соприкасаются, и они чувствуют тёплое дыхание друг друга. Он, гипнотизируя, смотрит широко раскрытыми глазами, пресекая любые попытки отстраниться.       — Когда любят, не сосутся со своим начальником.       Юнги режет по-живому. На этот аргумент у Чимина не находится ответа. Его глаза вмиг наполняются болью и слезами. Он поджимает губы, пытаясь, сдержать рвущийся наружу всхлип — признак слабости и поражения. Ему больше нечего сказать, да и не нужно. Это был запрещённый приём.       Чимин пытается выдернуть руку из захвата, но Юнги не позволяет этого сделать. Альфа угрожающе сверлит взглядом, и омеге на секунду кажется, что он его ударит. Юнги больше не сдерживает свои феромоны. Они придавливают и без того напуганного парня. Ноги блондина подкашиваются, попытки высвободиться слабеют, и он покорно опускает голову. Омега и внутреннее «Я» схлестнулись между собой. Тело покорилось воле альфы, и лишь капающие на пожелтевшую траву слёзы выдают внутреннее сопротивление и отчаяние.       Задушенный вздох приводит Юнги в чувства. Он понимает, что натворил, и теперь беспомощно смотрит на светлую макушку. Как он мог так поступить? Зачем сказал эти столь ранящие слова? Они же договорились оставить это в прошлом. Юнги прекрасно понимал, насколько Чимин винит себя за случившееся и как сильно раскаивается в этом. Он видел, как омега пытается ради него отторгать истинность и тем самым ломает себя. Как Юнги посмел сделать ему больно? Точно, боль! Он переводит взгляд на руку блондина, та почти посинела, так сильно он её сжал. Альфа вздрагивает от ужаса — он снова перешёл черту. Снова не смог себя сдержать. Юнги ослабевает хватку и хочет притянуть омегу к себе, чтобы обнять и утешить, но Чимин вырывает руку и бережно прижимает второй к своей груди.       — Чимин, извини, я… — Юнги хочет сгладить ситуацию. Он прекрасно понимает свою вину и готов загладить её любым способом, но омега прерывает его:       — Отвали, — он шепчет, не поднимая головы, чтобы альфа не видел его мокрых глаз. Затем разворачивается и, всё так же придерживая ноющую руку, быстрым шагом идёт в сторону дома.       Юнги падает на качели и обхватывает голову, склоняясь над землёй. Её распирает, кажется, она вот-вот лопнет. Альфа не знает, что теперь делать. Откуда эта вспыльчивость и злость? Он в жизни ни одному омеге не навредил, отличался от своих сверстников спокойным и даже флегматичным характером. Безусловно, когда этого требовала ситуация, Юнги, не задумываясь, пускал в ход кулаки. Он готов был драться за товарищей не на жизнь, а насмерть. Но это было давно, в юношестве, при этом его голова всегда оставалась чистой, и он сохранял хладнокровие. Юнги за собой никогда не наблюдал вспышек неконтролируемой ярости. До последнего времени. Вот и сейчас он всё понимает. Понимает, каково Чимину, как ему тяжело, и как сильно он его обидел. Юнги думает, что надо пойти извиниться и помириться, но боится, что снова сорвется, что опять сделает больно своему любимому человеку. Он не идёт домой, он движется в сторону гаража. Надо проветриться, прийти в себя, поездки на машине всегда успокаивают, а потом, когда он будет уверен в своей уравновешенности, они продолжат разговор и обязательно найдут решение. Вместе.