Самый счастливый человек на свете

Коридор казался особенно пустым, когда Экубо тихо прикрыл за собой дверь. Выцветше-жёлтые стены, тусклые круглые лампы, пять одинаковых дверей: всё простое, будничное, как будто ничего и не было... Только остывающие отпечатки на шее напоминают; жар, отлегающий от груди, подсказывает; дрожь толкает снова схватиться за дверную ручку — проверить... Экубо разглядывал ладони, прислушивался к сердцебиению, неловко пытался пригладить волосы, и руки его соскальзывали на шею, чуть-чуть влажную, перегретую... И снова осматривал пальцы, ища невидимые капельки улыбки. Замерев, он отчужденно прощупывал своё человеческое тело, которое никогда прежде так себя не вело... Его лихорадило. И теперь Экубо едва понимал почему, для чего... когда вокруг всё так тускло и привычно. Эту лихорадку как будто бы неправильно было держать в этом обычном пустом коридоре, поэтому Экубо торопливо шагал мимо дверей. Завтра у него ещё одно собрание, ещё один ритуал, ещё больше последователей, которых нужно поприветствовать и разогреть: один, два три, будто в такт тиканья часов, и его телесный инструмент будет работать так же точно и отлаженно. И когда он спустился на лестничную площадку, сердце билось размеренно, кожа остыла и ошершавела. Он взглянул на противоположную лестницу, помедлил и вздохнул: предчувствовал, что даже его собственная комната покажется ему тесной. Он вышел в пустой зал; каблуки ботинок стучали по каменному полу неожиданно звонко: будто стены, привыкшие к совсем другому шуму, отторгали чужеродный звук. Сцена — слишком высокая, когда перед ней никто не толпится. Экубо сел на край, свесив ноги. Плавные волны фресок покачивались на стенах: чем дольше Экубо смотрел, тем яснее их видел. Они вливались и ползли прямо в темноту, как прожилки солнечного света, вкрапившиеся в водную толщу, хотя за стенами зала тяжелела глубокая ночь. Экубо опустил веки. И когда он открыл глаза, перед ним плескался призрачный океан — клубящиеся образы масок, монотонные, неразличимые… Одна на всех улыбка, одно счастье. Как бы они ни начинали… конец всегда один. Нет, не конец… дорога. Одна на всех. Нет разницы, какими развилками они на неё вышли. Экубо вскинул руку: выставил вперёд ладонь. Он ведь делал всё то же самое… Та же цель, та же природа гипноза — просто чуть-чуть хитрее, чем обычно. И всё же случилось непредвиденное. Рейген пошёл наперекор главному правилу: брать больше, не отдавать ничего. То, как он тянулся к Экубо, как дрожало его дыхание, как ладони мяли тело, которое так трепетно и охотно откликалось… Рейген пытался отдать взамен столько, сколько могла позволить его измученная душа. И больше… Это было его, собственное, искреннее… Экубо снова рассматривал пальцы. Без искр сверхсилы — обычные человеческие пальцы. Он сжал в ладони пустой воздух. Он ведь не мог… изобрести какой-нибудь любовный гипноз. Он ни на секунду об этом не задумывался. Значит Рейген, должно быть, сам изобрёл в себе эти чувства, какие бы они ни были. Благодарность, восхищение, привязанность… Должно быть, особенный гипноз Экубо создал уникальное завихрение и задел в сознании Рейгена намного более сложный механизм, чем переключатель хорошо-плохо. Экубо превзошёл сам себя. И теперь у него на руках последствия… Нет, Рейген не обычный человек. Ключ к нему — не обычный гипноз. Он займёт не обычное место на дороге к идеальному миру… И если Рейгену снова понадобятся прикосновения Экубо… он отдаст их ему. Не настолько близкие, как сегодня — без этого вполне можно обойтись, — но если оттолкнуть его совсем, то возникнут сложности. Пускай будет поближе… Экубо никогда не откажет своему последователю в счастье.

***

Только к утру Экубо осознал, что не пойти к себе в комнату было опрометчивым решением. Лихорадка схлынула с его тела, однако мелкая дрожь, поначалу почти незаметная, как комар в огромном зале, медленно копилась в руках, коленях, голове, слёживалась комками сырой ваты и превращала тело в тяжёлую непослушную куклу. Оно хотело спать. Экубо сверлил взглядом часы. Половина десятого утра... Сегодня первое собрание назначено на полдень, но самые упорные последователи появлялись на пороге зала и за два, и за три часа до начала. Экубо слышал их голоса за дверью. Как порядочному гуру ему стоило бы выйти к ним... Но с набитым ватой распухшим телом какой от него толк, кого он сможет впечатлить? Какое божество позволяет себе такую слабость? Они не поймут... На пару часов последователи найдут себе занятие, решил Экубо и поплёлся наверх по правой лестнице.

***

Каждый раз, когда он укладывал свою человеческую куклу спать, перед ним возникало одно и то же испытание: весь сон, от начала и до конца, провести внутри и не сбежать. Экубо терзало банальное любопытство: как люди это проворачивают, как им удаётся оставаться замкнутыми в своём разуме многие часы подряд... Но из раза в раз он проваливался. Выбирался наружу. Слонялся неподалёку, бросая тело заниматься своим делом в одиночку — даже зная, что рискует упустить его насовсем. Но сейчас настроение у Экубо было прескверное. Сейчас он готов был поклясться, что если кто-нибудь тронет его хоть пальцем, то он весь вспенится, как кипящая яблочная газировка. Казалось, что в таких обстоятельствах ничего не может быть лучше, чем запереться в самом недоступном и неприкосновенном уголке и лишний раз не всплёскиваться... Экубо потерял счёт времени уже после десятой минуты. Он слышал, как часы издевательски тикают где-то в углу комнаты: каждый тик — как капля холодной воды, стекающей на макушку, и этих капель натёк уже целый океан, поэтому тело ощущалось задавленным, хлипким и сырым. Экубо будто сидел в чёрной коробке, которая состоит только из стен: куда ни ткнись — везде стена, стена, стена… Его устраивали тёмные пространства и темнота. Но спать было просто неописуемо, невыносимо скучно. И он оставил тело отсыпаться само по себе. Сверился с часами: десять утра. Самое нудное время суток… Но последователи могли состряпать что-нибудь занимательное даже из него. Можно наведаться в зал: всё равно скрытная призрачная форма Экубо защищена от взглядов обычных людей. К десяти утра в зале успела собраться пара дюжин человек. Недостаточно, чтобы из них сложилась толпа, на которую можно опираться, в которой сигналы передаются моментально через тесный контакт, а один человек раскачивает другого — и обратно. Зал ощущался слишком пустым и разреженным, поэтому люди бродили по нему потерянные и ленивые, недозаведённые. Экубо разочарованно вздохнул. Никакого развлечения не предвиделось. Даже маски как будто улыбались не так ярко, как обычно, несмотря даже на то, что их рты были намертво пришиты к ткани… Почти все, кто находился в зале, носили маски. С высоты своего полёта Экубо разглядел две выделяющиеся макушки: вызывающе золотую… и накрытую подозрительной фуражкой. Экубо не верил своим глазам. Именно сегодня?.. Именно в это время?! Эта пронзительно голубая рубашка, эта отвратительная синяя жилетка… Немало он их повидал. И вот они снова здесь… как раз когда тело Экубо бесполезным неподъёмным мешком валяется где-то на полу. Время от времени полицейские наведывались в святилище Экубо. Притягивала их злодуховная аура или приводили бестолковые последователи… каждый их визит всё равно был похож на прогулку несмышлёного ребёнка в волчье логово. Экубо хватало одного щелчка пальцев, чтобы излишне любопытный страж закона молча развернулся и покинул зал, забыв всё увиденное и своё имя заодно, либо отшвырнул фуражку и охотно нырнул в улыбчивую маску. Но для этого требовались живые, плотные и видимые пальцы! И, что самое главное, авторитет. У любых чудес, происходящих в этом зале, должен быть один источник: Экубо. Его руки, его улыбка… Пустое место не может творить чудеса и спасти их общину. Что теперь? Явить свою божественную сущность раньше задуманного? Захватить разум полицейского, отвести в укромное место и устранить?.. Иного выхода нет… Но прежде, чем Экубо успел подобраться к голове в фуражке, его отвлёк знакомый голос: — …зачем вы его сюда притащили?! Голос не молил и не лепетал, а гневно шипел, однако Экубо, взглянув вниз, прекрасно знал, чью бесстыжую голову увидит. Рейген говорил с Рёки, сверля её грозным взглядом, умудряясь одновременно с этим стрелять глазами в сторону полицейского. — Он выглядел таким серьёзным… — оправдывалась Рёки. — Таким напряжённым и замкнутым — поэтому я позвала его поулыбаться! Рейген скорбно вздохнул и покачал головой. Он больше не носил мантию: раздобыл откуда-то чистую тёмно-синюю рубашку с коротким рукавом, серые брюки и лиловый галстук и теперь напоминал какого-нибудь рассерженного менеджера. — Чудесно, — ещё раз вздохнул Рейген. — Чтобы вы знали, ему не станет здесь лучше. У ребят вроде него аллергия на такие места… Экубо всколыхнулся и напрягся. Тон, которым Рейген выделил слово «такие», натянул в нём неприятную ниточку. То ли благоговейный, то ли презрительный… Чем больше Экубо вслушивался в эхо этого слова, тем больше склонялся к более опасному, но менее удивительному толкованию, и различал в нём треск разрываемого гипноза. Неужели опять?.. — Не волнуйтесь. Я разберусь, — заявил вдруг Рейген и решительно направился к полицейскому. Экубо готовился кинуться к фуражке и втиснуться в полицейскую голову, даже если это проломит бедолаге череп… — Доброе утро, господин! — воскликнул Рейген. — Вас что-то беспокоит? Экубо выжидал. Не делать опрометчивых движений; не полагаться на удачные обстоятельства… Полицейский повернулся к Рейгену: его нахмуренное лицо выражало ответ на прозвучавший вопрос весьма однозначно. — Доброе утро! — просветлел полицейский. Видимо, обрадовался живому человеческому лицу. — Нет, меня пригласили сюда, я не совсем понял, для чего… Вы знаете, чем занимается эта организация? — А как вы думаете? — спросил Рейген. — Я не хочу делать поспешных выводов… Но, знаете, атмосфера здесь… несколько подозрительная. Чем-то напоминает те жуткие культы, которые показывали в новостях, — неловко усмехнулся полицейский. Совсем молоденький, смотрит телевизор, верит новостям... — Страшное дело. Но я не хочу сказать ничего плохого! Вы… организатор этого собрания? — Я близок к нему. Вот, значит, как?.. Он пытается втереться в доверие или действительно так считает? Сейчас — не так важно, главное, чтобы трюк сработал. Полицейский перестал напоминать юнца, заблудившегося на полном диковинок рынке, и сосредоточился на мнимом предводителе подозрительного собрания. — Могу я задать пару вопросов? — поинтересовался он по-прежнему дружелюбно, но с профессиональной настороженностью. Будто готов был в любой момент выхватить блокнот и острую как кинжал ручку, чтобы фиксировать каждое выболтанное слово... Но ни единый мускул не дрогнул на лице Рейгена: он продолжал улыбаться и выглядел совсем как рекламщик, уверенный, что почти продал самый дорогой свой товар. — О, безусловно, — ответил он. — Кажется, я даже знаю, что вы спросите. Маски, да? Впечатляет, не так ли? — Кажется, они качественно сделаны… — почесал в затылке полицейский. — Конечно. Мы шьём их сами. — Так у вас что-то вроде кружка рукоделия? — Частично. Это ведь не совсем обычные маски... Если бы у Экубо оставалось дыхание, сейчас его бы крепко перехватило. Рейген... Будь он неладен. Это всё — просто запутанное пределовие к доносу? Этот пронзительно неуловимый наклон головы... Хищный взгляд... Да он сейчас... — Позвольте полюбопытствовать, вас мучают кошмары по ночам? — внезапно спросил Рейген. Полицейский преспокойно покачал головой. — Нет, не сказал бы. — Может, страдаете от повышенного давления? — Рейген шагнул в сторону. — С давлением всё в порядке. — Часто болеете простудой? — Шаг в другую сторону. Куда он ведёт?.. — Честно говоря… с детства был уязвим к таким недугам, — вздохнул полицейский. — Иногда здорово достаёт, особенно когда постоянно нужно быть на работе. — Вы когда-нибудь пробовали использовать натуральные препараты для улучшения здоровья? — Рейген развернулся на каблуках и встал рядом с ним, едва не пихнув плечом. — Нет… — О, вы многое упускаете! И Рейген радушным жестом положил руку на на полицейскую спину. Экубо чувствовал... Вот и всё. Никуда не денется. Сеть натянулась. — Природа дарит нам столько целебных трав и плодов… Мне кажется, не пользоваться ими даже в каком-то смысле кощунственно, — сказал Рейген и изящно встряхнул чёлку свободными пальцами. Тогда и стало видно, что в другой руке он сжимает свёрнутую улыбчивую маску. — Простая ромашка помогает при неврозах и депрессии, а также снимает головную боль. Лаванда улучшает работу сердца и мозга, как и, допустим, пустырник. Полынь ускоряет обмен веществ и даже может помочь похудеть… Ну, это, конечно, не к вам, — заискивающе усмехнулся Рейген. Его речь текла настолько плавно, что в ней незаметно растворились первые шаги, которые он вместе со своим лопоухим собеседником сделал к выходу из зала. Экубо растянулся в коварной улыбке и последовал за ними. — Мята или мелисса успокаивают и помогают заснуть… Поэтому наши маски можно надевать перед сном… это как те специальные ароматные подушечки, только ближе к телу. А значит — эффективнее! Особенная льняная ткань пропитывается отварами и маслами и оказывает потрясающий эффект на здоровье. Или вот, к примеру, можжевельник… — Они остановились у дверей. — Знаете, сколько восхитительных свойств у можжевелового масла? Простое вдыхание такого масла усиливает иммунитет и снижает заболеваемость простудой до одного раза в год и реже! — Это правда? — разинул рот полицейский. — Чистейшая! Вот, понюхайте… Рейген протянул ему маску, и он несколько раз шумно втянул носом воздух. — Такой приятный запах… — восхищённо пробормотал полицейский. Экубо приложил руку к созданию каждой улыбчивой маски и был уверен, что ни капли можжевельника не касалось их ткани. Но прежде, чем он успел подумать, какая потрясающая техника внушения заставляет человека чувствовать несуществующие запахи, его взгляд зацепился за задний карман брюк Рейгена. Он был оттопырен пластиковой бутылочкой. Такие стояли во всех гостевых комнатах: можжевеловое масло для ванны — хотя никаких ванн в крошечные комнатушки не помещалось. Но когда Рейген успел?.. Неужели, только завидев угрозу, кинулся в комнату, держа в голове за мгновение выдуманный план? Ещё и чрезвычайно действенный план… — А ещё они стильно выглядят, — сказал невероятно довольный собой Рейген. — Можно попробовать надеть? — спросил полицейский. И впервые за весь разговор на лице Рейгена мелькнуло замешательство. — К сожалению, сейчас у нас нет свободных масок, — нашёлся он. — А надеть чужую будет крайне негигиенично. Мы очень ответственно относимся к этим вопросам. Мы ведь оздоровительное объединение! Экубо оценивающе вскинул бровь, но решил, что Рейген поступает правильно: он ещё недостаточно квалифицирован, чтобы заниматься вербовкой полицейских… Это дело стоит оставить своему великому и непогрешимому гуру, а вот пудрить нежелательным вторженцам мозги ради защиты своей веры — долг любого праведного и преданного последователя. — А, вот оно что! — воскликнул запудренный полицейский. — Кажется, вы действительно знаете, что делаете. — Ещё бы, — хмыкнул Рейген и обвёл рукой зал. — А вся эта символика подчёркивает, сколько счастья приносит человеку здоровая жизнь. Вы не согласны? — Конечно, согласен! Я всегда считал, что здоровье любого человека лежит в первую очередь в его собственных руках. Простые граждане должны больше заботиться о себе и обретать самосознание… Вы могли бы принести столько пользы! Никогда не думали открыть своё сообщество миру? — Давайте обсудим это снаружи, — учтиво предложил Рейген и вывел полицейского за дверь. Экубо посмотрел на сомкнувшиеся створки, за которыми бесследно исчезла главная неприятность сегодняшнего утра, и одобрительно качнулся в воздухе. Безусловно, Рейгену чертовски повезло, что полицейский попался наивный почти как новорожденный — но и такой мог бы притащить с собой немало бед и головной боли. И никто другой из присутствующих в зале не смог бы этому воспрепятствовать: только Рейген с его молниеносной находчивостью, лучезарным очарованием, хищнической хваткой… Всё это — очень опасные орудия. Обычно гипноз притупляет их. Как бы они не обернулись против его собратьев, которых Рейген только что защитил… Может, было бы лучше, чтобы двери не открылись и не пустили его обратно… Но в своём нынешнем состоянии Экубо никак не мог этому препятствовать. Разве что вселиться в Рейгена... контролировать каждый его шаг... сделать вид, что в культе случился переворот и Рейген — новый гуру. Последователи, кажется, и так уже ему доверяют... Двери распахнулись. Рейген вернулся в зал, перевёл дыхание и направился прямиком к знакомому лицу в маске. — Такой балбес… — сказал он Рёки. — Но очень беспокоится о гражданском благополучии. Наверное, он хороший полицейский… Дал мне визитку. Рейген продемонстрировал небольшую прямоугольную карточку и, хмурясь, вчитался в неё. — Визитку? — переспросила Рёки. — Какая-то благотворительная организация… Интересно, можно ли её... Рассуждения Рейгена прервал грохот дверей и взбудораженный топот. — Рёки! Рейген!.. Все! — вился Пацанёнок. Все — те же все, кто никакого внимания не обратил на торчащую посреди зала полицейскую фуражку, — развернулись к новоприбывшему, осыпали его приветствиями, возгласами и редкими хлопками ладоней. Пацанёнок раскинул руки и поклонился, едва не перекувырнувшись через голову. — Рёки! Ты вирлднаводллаэкудбрпвобо?! — оттанцевал он. Видела ли она Экубо... Ну-ну. — Вентиляция... что-то? — попыталась отгадать Рёки. — Помедленней, помедленней, приятель, — мягко вступился за неё Рейген. — Ты... видел... Экубо? Рейген поднял взгляд. Экубо на мгновение показалось, будто он направлен на него, будто вопрошает: ну что же такое происходит?.. Но Рейген смотрел мимо. Неторопливо, как будто сомневаясь покачал головой. — Нет. Со вчерашнего вечера… я его не видел. Слова «вчерашний вечер» таяли и растекались у него на языке, как сладкая пилюля. Экубо не сомневался: он помнил, всё помнил... Как не только видел, но и тянулся, и благодарил. Поэтому прятал руки за спиной: всю скрытую в них ласку и горячность... Потому что она не предназначалась посторонним. И посторонние ничего не замечали. — Он такой клаааааассснпвмьоводый, — выкрутился Пацанёнок. — Он тебе понравился?! — Да. Понравился, — просто и прямо ответил Рейген. И не смог сдержать кроткую довольную полуулыбку. — Но сегодня утром я его не видел. А хотел бы?.. Наверное, хотел... И ещё увидит, непременно увидит, и будет смотреть, безотрывно, и снова вспоминать, и... И Экубо зря волновался. Несомненно, у Рейгена в груди кипят чувства, всепоглощающие, безрассудные, пленительные... Экубо прямо в руки дали такой действенный рычаг давления, а он волновался о каких-то там неурядицах, потере контроля. У него есть всё, чтобы держать Рейгена на верном пути — пути счастья и обретения смысла. — У вас тут, кажется, принято быстро исчезать, а? — усмехнулся Рейген, пока Пацанёнок не вонзился в него новым вопросом. — Ты так быстро убежал, что я даже не успел поблагодарить тебя за рубашку. — Не за что! Я её всиеёрвнироненашлитшу. — Ага… — растерянно протянул Рейген. «Всё равно не ношу» — перевёл Экубо и тускло усмехнулся. Рейгену ещё многому предстояло научиться.

***

Зал наполняется, насыщается, набухает. Однообразные лица, белые гладкие — сглаженные — головы. Как россыпь росы на широком листе. И лист вздрагивает. Расшевеливается. Взмах рукой. Другой рукой. Капли дрожат. Экубо стоит на сцене. Он приказывает им: двигайтесь. Качайтесь. Топчитесь. Рвитесь. Бейтесь. Экубо нужны их вздрагивания. Иногда биться — единственный выход… Экубо раскинулся перед толпой. Лица обращены к нему. Одинаковые — капли под ногами. Ноги. Топот. Рокот. Битва… Экубо командует: всем топтать. Так громко — уши рвёт. Топот, топот, раскат, раскат… Рукой, другой, пальцем — линия. Они топчут — без остановки. Бьются, рвутся к нему. В воздухе — сотни пульсов. Бьются, бьются… Экубо отворачивается. Грудь раскалывается, роса трясётся. Вода покрывает растерзанное тело. Они рвут, бьют, вонзают. Клыки, когти, жала, жвала… Кому какая форма досталась. От них не сбежать. Биться, вырываться, защищаться, нападать. Съесть или быть съеденным. Больше силы — лакомее кусок. Они никогда не прекратят. Тело давно пропитано болью. Боль — это его мускулы. Раны — это его жилки. Ярость — его раздробленные кости. Рваться вперёд — к жизни. Ликование, линия, лезвие. Топот, тычок, таран. Улыбки, указка, укус… Зал повинуется жесту. Экубо возносит руки. Когти рвут плоть. Головы, пальцы, клыки. Экстаз, смятение, боль. Битва ведётся за жизнь. В конце остаётся один… Ему не дадут покоя. Топот. Тянутся. Торжество. Экубо это пережил. Экубо вышел победителем. Он будто знал заранее… Он видел свет. Сияние. Смысл. В самой удушливой трясине, в самом топком отчаянии, в самой кромешной агонии — он знал, что его ждёт. Он знал, что станет божеством. Он видел счастье, он пробовал боль на вкус, он нёс свою мечту в груди и никому не давал до неё добраться. Как бы ни приходилось дробить кости, смалывать зубы в порошок, отращивать сорванные когти, он рвался, и бился, и выжил… И топот несёт его по сцене. Экубо кружится. Вязкий пульсирующий воздух держит его на ногах. Льётся между кожей и невесомой тканью мантии. Сквозь мутные линзы чужих глаз Экубо видит маски, маски, маски. Они одинаковые. Ровные. Безопасные. Всё хорошо… Он — божество, настоящее, во плоти, всесильное, к его силе тянутся, тянутся, никогда не достанут, но он отдаст столько, сколько нужно; они восхваляют его, они улыбаются, сотни одинаковых масок, сотни живых счастливых людей, дрожащих в экстазе, рассыпающихся на миллионы кристалликов росы, ослепительные, звонкие, натянутые. Экубо стоит на сцене. Хлопок. Сотни ладоней — как оглушительный всплеск волн. Они схлестнулись. Звон взвился до потолка. Воздух оплотнел и застыл. Экубо кричал что-то толпе. Снова не слышал себя. Мантия липла к телу, кожа взмокла, таяла и текла… Экубо тоже носил маску, и сейчас её отчаянно хотелось снять, чтобы не захлебнуться. Но ему пришлось опустить руки. Он рвано вздыхал. Битва закончилась. Он победил… Но сейчас с радостью бы вылез из собственной кожи. Нельзя. Нужно постоять ещё немного… На него смотрят сотни одинаковых масок. Обожают его. Они тоже, в каком-то смысле, победили… Они живы, и едины, и переполнены энергией. Чтобы взгляд не заплыл, чтобы маски не сплавились в единую уродливую, прожорливую массу, Экубо искал среди них одну. Ту, из-под которой торчит глупый лиловый галстук… Рейген сейчас где-то там, в толпе. Тоже обожает?.. В первых ли рядах?.. Он должен быть… Ближе, ближе, чтобы почти дотянуться… Под одной из одинаковых масок он немножко другой. Его взгляд, мысли, желания. Руки, которые не забирают, но отдают. Рейген говорил с Экубо из толпы. Его голос мерещился в раздробленном звоне восхвалений, благодарностей, превознесений, господин, господин, как хорошо… Экубо отвечал им. Экубо успокаивал и наставлял, пока толпа не начала в умиротворении разбредаться. Ряды масок редели: кто-то открывал лицо, кто-то уходил из зала, свободный и счастливый. И когда толпа совсем рассыпалась, Экубо увидел Рейгена. Он стоял у боковой двери, маска — в руке, взгляд — внимательный, чуть настороженный. Несколько мгновений они смотрели друг на друга: Рейген — открыто, Экубо — из-под маски, которую так и не смог содрать с лица. Рейген беспечно улыбнулся, встряхнул чёлкой и скрылся за дверью. Должно быть, он и так чувствовал себя замечательно; должно быть, ему хватило жизни, энергии, искр, что разожгла в нём грохочущая толпа. Завтра, возможно, ему понадобится что-то ещё… Но сейчас он хочет отдохнуть, а Экубо может снова смотреть со сцены вниз, обращаясь к тем, кто ещё не успел насытиться его вниманием.

***

Воздух был пропитан лёгким солоноватым запахом. Сегодняшняя трапеза получилась особенно богатой на рыбу всех сортов, гребешки, кальмаров и прочих морских тварей. Последователям нравилось. Говорили, что для здоровья хорошо — Экубо довольно усмехался себе под нос. Пускай будет так, раз уж на днях они назывались оздоровительным объединением... Он бродил по сцене. Пока никто не смотрел на него пристально — аппетит публики временно сменил свой характер, — Экубо мог позволить себе бессмысленные шатания по не самым аккуратным траекториям. Ему нужно было только поддерживать облик. Дневное собрание удалось — по меньшей мере, обилием морепродуктов. Вечерние собрание только предстоит... Обычно на него является ещё больше последователей. А Экубо никак не мог придумать ритуал... Всё казалось уже приевшимся. Мантры, топот, даже вождение плавных, текучих хороводов... Замаскировать ритуал под какое-нибудь соревнование? Может быть... Экубо смотрел в потолок. Уже несколько человек жаловались на чересчур спёртый воздух: выяснились какие-то проблемы с вентиляцией. Ариёси горячо заверил, что уже решает вопросы ремонта... Но когда же он произойдёт?.. Завтра?.. Кажется, Ариёси сказал завтра... Все эти человеческие неурядицы... Экубо надеялся, что в его идеальном мире любая вентиляция тоже будет работать идеально. Он смотрел через зал, на дальнюю стену. Играл в гляделки с большой круглой маской: обычно это успокаивало его и заставляло мысли течь ровнее. Безупречно круглое, безукоризненно улыбающееся лицо... Он уже не помнил, кто придумал этот штрих, кто решил, что над залом должен повиснуть круглоликий наблюдатель... Кто бы то ни был, он очень долго смотрел на Экубо. Экубо задумчиво тёр щёку. Потом — другую. Красные круги — у него под пальцами и на дальней стене. Это — грань, отделяющая его от толпы и маску-надзирателя — от масок, которые наполняли зал. Это — его отличительная черта как злого духа... Разве ему не стоит использовать её больше?.. Вплести в символику ещё глубже... Может, какие-нибудь брелоки или значки... — Ты вообще когда-нибудь ешь? Проницательно-любопытный голос выдернул Экубо из размышлений. Он посмотрел вниз. Над краем сцены высоко торчала золотая макушка. Рейген пытливо поблёскивал сытыми глазами. — Сколько за тобой ни наблюдаю, ни разу не замечал, — сказал он. Экубо совсем не удивился, что Рейген как будто привык, что его прозорливый взгляд проникает всюду и видит всё. Но почему-то в его умную голову не пришло, что гуру попросту не положено забирать у своих последователей пищу, великодушно предоставленную свыше. Экубо шагнул к краю сцены, чуть склонился, чтобы лучше видеть любопытное лицо, и усмехнулся: — Тебе лучше не знать, что я ем. У Экубо не было особенного пристрастия к еде. У его тела — да... И он заботливо снабжал его топливом по любому требованию — но вдали от чужих глаз. Не только потому, что любил уединение. Ему доставляла удовольствие одна только мысль, что он может поглощать энергию тогда, когда ему удобно, а не в тот же миг, в который выдаётся шанс урвать кусочек. И не по той причине, что иначе подкормку сожрёт кто-нибудь другой, чтобы стать сильнее и следующей подкормкой сделать самого Экубо... Рейген задрал над сценой руку, демонстрируя дощечку, выложенную розоватой мозаикой рыбных ломтиков. — Суши очень вкусные, — сообщил он. — И вся прочая еда... — Да, — кивнул Экубо не без доли самодовольства. — Поэтому я и позволяю вам есть столько, сколько захочется, и не мешаю... Но интересно, что её никогда не съедают всю. Всегда что-нибудь остаётся, — сказал он и коротко подмигнул. Рейген поставил дощечку на сцену и изумлённо вскинул брови. — Объедки?.. — Называй как хочешь. Слушай... Прямо сейчас я не могу долго говорить... Кто-то восторженно махал Экубо из толпы. Он приосанился и одарил машущего широким добросердечным жестом. И для чего было сказано это «прямо сейчас»? Оно подразумевает, что когда-нибудь будет «позже». И тогда... — Ладно, — пожал плечами Рейген. — Только не голодай... Это вредно. Экубо задумчиво смотрел, как он растворяется в толпе. Затем перевёл взгляд на круглую маску-надзирателя. Она лукаво улыбалась. Экубо собирался продолжить скитания по сцене, но вдруг заметил, что дощечка с суши осталась стоять у её края. Рейген забыл... А может, оставил нарочно, чтобы его совет не казался пустыми словами. Даже палочки нашлись аккуратно приложенными сбоку. Экубо присел на корточки. Всё равно никто не смотрит... Если это — подношение, то он никого не обделяет. Если же легкомысленность, свойственная большинству последователей... То никто другой не захочет забрать сомнительную дощечку со сцены, когда столы полны такими же, но свежими. Экубо положил кусочек суши в рот. Неторопливо жевал. Вкусно... В желудке переставало тянуть. И тело благодарно легчало, а в мыслях наконец-то утихала напряжённая суета.

***

Экубо сжимал в руках листок бумаги. На одной его стороне было написано лаконичное: «В 21:00 приходи за сцену». На другой красовался след подошвы ботинка: Экубо, переступив порог своей комнаты, не сразу заметил, что на полу под дверью его поджидает записка. Ни деталей, ни подписи. Обычный блокнотный лист и несколько иероглифов. Экубо ещё повертел записку в руках, раз-два, одна сторона, другая — но ничего не поменялось. Что могло поменяться? Её написал обычный человек. Очевидно, кто-то из последователей — но тонкость заключалась в том, что никто не знал, где именно живёт Экубо. Им было прекрасно известно, что священная земля существует, но никто не пытался её искать. Веры в её существование хватало. Только Пацанёнок достоверно знал, где Экубо скрывается от публики в свободные часы. Он бывал даже в самой этой комнате: не из своего желания, а просто потому, что не существовало такого места, где бы он не был. Он занимал собой всё пространство, священное и несвященное. Однако такую записку Пацанёнок оставить не мог: его письменная речь была ещё более запутанной, чем устная. Был другой кандидат на авторство. Экубо подумал о нём сразу, как только взял таинственный листок в руки. Последователь, который знает и видит больше, чем остальные, и которому было бы весьма интересно местоположение личной комнаты своего гуру. Экубо взглянул на часы. Три минуты десятого. Можно успеть на назначенную встречу… Эти несколько дней Рейген вёл себя как примерный счастливый последователь. Носил маску, когда нужно; участвовал во всех ритуалах; много говорил с товарищами, с энтузиазмом приветствовал новичков… Быть может, смотрел на Экубо чуть дольше и чуть пристальнее, чем это делали остальные, но тот почти начал забывать, почему именно. Экубо шёл через зал мимо пустой сцены, вдоль линий на фресках, застывших и тусклых. Плоская маска над входом не смотрела на него. Даже не спала — просто была неживой. Это всё картон, дощечки, глина и краска… Декорации. Пока их не оживляет буйство человеческих сознаний, это просто декорации. Экубо гулко шагал через зал и думал: этим стенам нужно придумать новую живинку, пока старая не наскучила… Какие-нибудь новые ленты или картины со священными надписями. Он остановился у угла сцены. Что это за размышления?.. Он идёт на встречу по велению анонимной записки — и идёт так, будто собирается всего лишь выполнить парочку упражнений для разминки тела или примерить перед зеркалом новое облачение. Это не привычное представление и не прогулка. Он ещё раз оглядел зал. По вечерам он такой тихий, обычный, неприкрыто простой… как и сам Экубо. Никакой сцены, никакой маски, никакого помрачающего рассудок шарма. Рейген… действительно ждёт его там, за шторой? И Экубо покажется ему… вот так? Он послушался чьей-то записки на блокнотном листе… Божеству не свойственны такие поступки. Пожалуй, время сыграло с Экубо злую шутку… У него не было времени поразмыслить, ведь он уже опоздал: промедлил бы дольше, и шанс ускользнул бы безвозвратно. А на самом деле стоило скомкать злосчастный листок и забыть. Он так и сделал бы, без раздумий, если бы речь шла о ком-то другом… А теперь как ни крути — уже поздно. Если Рейген правда за шторой, он слышал шаги. Громкий, обличающий стук каблуков по каменным плитам, отскакивающий от стен из самого простого глухого бетона… Он загнал Экубо в такой же бетонный угол. И время снова кончалось. Если Экубо помедлит ещё немного, Рейген уйдёт с места встречи, и они столкнутся неминуемо. Если только Экубо не спрячется прямо сейчас… Если он найдёт укрытие, то увидит Рейгена в огромном и обезжизненном зале, одинокого, отверженного… и его лицо наверняка запомнится Экубо на все грядущие годы бессмертного процветания. Он не бросил Рейгена в тот раз — как может бросить сейчас? Экубо снова увидит его в ином свете. С самого первого дня он был не таким, как остальные, и пусть даже это начало забываться, Экубо снова сделает его особенным — сдёрнув покров, показав себя. За этой шторой между ними не будет ничего. Они оба — простые и беззащитные, и так же, как Рейген будет видеть всё, Экубо сможет разглядеть его до мельчайшей детальки. Медные радужки глаз, горячие изгибы ладоней, зачарованно приоткрытые губы: между ними и улыбкой — одно правильное полукасание… Кроме того, из них двоих не один Рейген может быть хитрым и умным. И он это знает. Экубо отогнул край шторы и шагнул в полумрак. Помещение за сценой было вытянутым, приплюснутым и в значительной части заполненным: здесь хранили весь ненужный инвентарь, сломанные и лишние декорации, столы для еды… И в этом беспорядке Экубо не заметил человеческого присутствия. Он растерялся: Рейген уже ушёл? Это с самого начала был розыгрыш? Насмешка над авторитетом?.. И в следующий миг одна из масок, составляющих пестроту стены, пошевелилась. Рейген откинул её с лица и резко шепнул: — Бу! Экубо метнулся к нему взглядом: до этого он сидел на одном из столов полностью неподвижно, потому и потерялся своей тёмной рубашкой на фоне стены… И теперь торжествующе широко улыбался, едва не срываясь в хохот. Настолько доволен, что выманил Экубо из укрытия?.. Или в старой маске ещё остались крошки гипноза? Эта отбракованная модель закрывает только лицо, а не всю голову, но у сверхсил эффект весьма стойкий. Нет, Рейген улыбался чересчур остро и ненарисованно… — Что ещё ты придумал? — спросил Экубо с опаской. Настоящий, действенный гипноз всегда был у него наготове… — А… да ничего, — ответил Рейген и спрыгнул со стола, вертя маску в руках. — Ты опоздал. Мне стало скучно… А здесь столько хлама… — Нужно ведь где-нибудь его держать, — пожал плечами Экубо. — Это, между прочим, один из прототипов улыбчивой маски. Мы поменяли его на более… гибкий вариант. Оказалось, что ткань намного лучше вбирает силу, чем пластик или бумага. Но последователям такие детали знать не полагалось. — Вот оно как… — проговорил Рейген и отложил маску на стол. — А я думал, у вас просто где-то завалялись мешки для картошки, и вы решили найти им применение. Экубо насмешливо хмыкнул. Несмотря не то, что Рейген с виду твёрдо и ровно стоял обеими ногами на полу, невозможно было не заметить, как он мнётся и топчется вокруг чего-то совершенно непроизносимого. Он назначил встречу не для того, чтобы болтать о старом инвентаре, но продолжал напряжённо вглядываться в маски и полотна, и даже воздух вокруг него, казалось, сделался каким-то смятым. Эта шаткость так и поддёргивала Экубо толкнуть его и завладеть положением. — Что ж… Ты вёл себя довольно скромно в последние дни. Это, — он размашистым жестом указал на Рейгена, — большие перемены. Тебя что-то беспокоит? — Не совсем… — ответил Рейген, засовывая руки в карманы. — Я пытался поговорить с тобой, но вокруг тебя всё время вьётся столько народу… И я не знал, где ты живёшь. Пришлось приложить усилия, чтобы это выяснить. Никто из последователей не мог мне ответить, кроме Пацанёнка… но с ним… сам понимаешь, какой разговор. — Я-то понимаю, — усмехнулся Экубо, медленно шагая вглубь комнаты, огибая Рейгена по широкой дуге, не сводя с него глаз. — Но в конце концов у меня получилось… — сказал тот и решительно блеснул глазами. — Я очень хотел поговорить с тобой наедине. Экубо замер. Они стояли один напротив другого. Воздух выравнивался, выпрямлялся, натягивался струнами, и Экубо чувствовал, что когда Рейген ударит по ним, их звучание придётся ощутить в полной мере и неизбежно… Он видел в неулыбчивом лице: все мысли Рейгена сейчас — о нём, но они спутанные, лихорадочные, непонятные, непредсказуемые; Рейген боится его — но этот страх совсем не тот, какой долгие века испытывали его враги и почитатели; он не рождает ненависть, в него не подмешано благоговение. Он хрупкий и обличающий — прозрачный, как тончайший лёд. — Я много думал о том, что мы сделали, — выговорил Рейген. — И… Он запнулся, вцепился пальцами в узел галстука и кашлянул. Пытался спрятать глаза, но натыкался только на маски — искажённые отпечатки лица Экубо. А сам Экубо подумал только — «мы»? И правда… Они были в тот вечер вдвоём, они обнимали друг друга… — Случилось… много, — выдохнул Рейген. — Много странного и непривычного, но… В конце концов, почему нет? — Он попытался скрыть дрожь в голосе коротким тихим смешком и улыбнулся, когда понял, что ему не удалось. И просто продолжал говорить, и улыбаться, и смотреть в настоящее лицо Экубо. — Мне было хорошо, и… то, что я собирался спросить… ты чем-нибудь занят сегодня?.. Экубо чувствовал себя так, будто ему вручили музыкальный инструмент, который он никогда раньше не видел, и терпеливо ожидали, что он исполнит виртуозную партию. И такое ведь случалось… И он выкручивался. Он выкручивался из тисков любых людских ожиданий… Но это… Что он делает сегодня? Даже попытавшись вспомнить, он не смог… Он не видел… Не видел ни себя, ни Рейгена, ни зал, ни собственную комнату. И маски со стен насмехались над ним. Только несмелая улыбка Рейгена не колола и не резала его. Но Рейген… лучше бы он и продолжал быть хлёстким выскочкой, который нарывается на усмирение. И кем он видит Экубо? Смотрит на него так внимательно и проникновенно… Видит сотню масок? Неужели не понимает, что сейчас — одно неверное движение, одна обжигающая искра, и последствий будет не избежать?.. А если всё сделать правильно… Картинка проступает в голове, Экубо, комната, голубая мантия, текучая ткань. Экубо на несколько секунд закрыл глаза. Если он и будет отвечать, то честно… И обыденно. И всё вернётся в глухую будничность вечера. Да и Рейген… уже и так знает, где Экубо живёт. Что ещё ему нужно? — Я… собирался вернуться к себе и написать речь на два месяца с основания нашего содружества, — сказал Экубо. — А потом… спать. Ты ведь не хочешь, чтобы я снова валялся в отключке, когда придёт новый полицейский? Не самая удачная из шуток Экубо. Улыбка Рейгена потускнела. — Речь, значит? — спросил он. И Экубо никогда ещё не был так благодарен, что жизнь культа — привычная и актуальная тема — вызвала у человека интерес. — Это важное событие, которое укрепит веру и преданность моих последователей, — энергично заявил Экубо. — Конечно, мне нужна речь… Впрочем, настолько открыто расписывать закулисные подробности его величия, должно быть, не стоило. Разве речи не должны являться готовыми прямо ему в голову?.. — Возможно, стоит поручить её тебе, — сказал Экубо. — Мне? — Рейген вскинул брови, и затем ехидная ухмылка снова проклюнулась на его лице. — Человеку, который пришёл сюда сколько, четыре дня назад? Пять?.. Какими бы беспорядочными и расплывчатыми ни были мысли в золотой голове, остроту ума они не притупляли. Рейгена не проведёшь. Он всегда найдёт щепку, которую можно подковырнуть: в этом на него можно положиться. — Языком ты чесать умеешь, — лукаво улыбнулся Экубо. — Это ценный навык. — Да уж… — усмехнулся Рейген, потирая затылок. — И я не придумал ничего лучше, чем написать тебе записку. Это так… глупо и по-школьному. — Я никогда не ходил в школу. Считай, что ты меня удивил. — Никогда?.. — Да, — гордо поднял голову Экубо. Вскинул руки, хлопнув рукавами, точно крыльями. — Просто я с самого начала, с самых первых дней знал, кто я такой и кем мне суждено стать. Я просто шёл к цели, не делая лишних остановок. Я всегда знал, чего хочу… Он, конечно, не стал проговариваться, что у злых духов «всегда» совсем не то же, что у людей. Даже забавно… Людское «всегда» — это вся их жизнь, с чёткой точкой отсчёта, с ровно обрубленным концом. Такая короткая… Но если бы она тянулась дольше, начало потерялось бы. И что в таком случае «всегда»? Экубо, на самом деле, не помнил свои подлинные первые дни — и не мог знать, чего тогда хотел. Поэтому считал первыми те, которые помнил, а при таком раскладе он ничуть не соврал. — А я хотел много чего… — сказал Рейген, глядя куда-то в потолок. — Цеплялся за всё подряд. — Он пытался пальцами нащупать что-то в воздухе. — Это… будто бы ниточки, за которые можно потянуть и выловить что-нибудь ценное. И в начале их так много, что сложно не запутаться и не потерять самое стоящее. Но… теперь кажется, что мне выпал ещё один шанс. Он опустил руки, снова взглянув Экубо в лицо. Непостижимым, вывернутым образом они отражали друг друга. Улыбка к улыбке. Вечность к быстротечности… — Я рад, что оказался здесь, — признался Рейген и сделал шаг вперёд. — И я рад, что ты здесь… Потому что… я знаю, чего хочу сейчас. Экубо мог бы отступить. Он видел: Рейген не торопится и даёт ему шанс, десять шансов, тысячу шансов… Но вместо того, чтобы отшатнуться, он мельком облизнул губы. Так хотелось посмотреть ещё немного на колебания, улёгшиеся красивым, притягательным узором плавных ласковых линий. И было что-то утешительное в словах «я знаю, чего хочу». Может быть… Рейген правда разобрался, что происходит между ними этим вечером. И что случилось в тот… Он умён. Он проницателен. Он решителен. И он нисколько не угадывал, когда настойчиво поцеловал Экубо в губы. Экубо успел даже чуть-чуть податься вперёд, чтобы натяжение между ними наконец-то оборвалось. Он вспоминал урывками: не бросать… держать на верном пути… давать то, что нужно… Пускай берёт. Пускай сжимает ладони на плечах. Пускай будет счастлив. В эти тягучие, плавные моменты — абсолютно… Не размыкая губ, не теряя ни крупицы медленных, мокрых, прихватывающих касаний и разгорающейся близости лиц. Экубо не понимал: их тела почти не соприкасаются, но он ощущает себя таким оцепеневшим, объятым, связанным — не против своей воли, но чьей-то чужой… Совсем не как в прошлый раз. Рейген тянется к нему не из отчаяния — из сильного, неуёмного желания… Экубо чувствует в безотрывных движениях его губ: он припадает к нему — и ещё, тянет — и ещё, бойко, нетерпеливо перехватывает — и ещё, ещё, ещё… Экубо чувствует… как сильно Рейген его обожает. Поцелуй соскользнул с губ, Рейген чуть отстранился, выдохнув — так, чтобы Экубо не упустил его дыхание. Потому что в этом дыхании тоже… Во всём Рейгене — бережность, чуткость, самозабвенная тяга. Экубо отступил назад, но не сбегая, а размягчаясь и расслабляясь в руках, которые и вели, и слушались его движений. В те секунды, когда между ним и Рейгеном оставались миллиметры пространства, он видел и улыбку, которая вздрагивала от беззвучного смеха, и рассыпчатый, растрёпанный блеск золота, и медный звон счастливых глаз. Это всё — Рейген, его чувства, его желание, уже раскрывшееся, и взвешенное — копившееся несколько дней, и искреннее, и всё — к Экубо, к нему, к нему… Рейген касался линии его губ, срывался, вздыхал, играл с ним, осыпая крошечными смешками — они как крылья невидимых мотыльков щекотали губы, пока Рейген не решался к ним прильнуть. Экубо кое-как опирался на стол. Рука Рейгена держала его за талию, другая — на шее, на щеке, сбивчиво, трепетно, ласкала его, дразнила… И поцелуи, поцелуи вперемешку с горячим дыханием трогали его расслабленную полуулыбку. Экубо смыкал руки на дрожащей спине. Вот что он будет делать сегодняшним вечером… держать влюблённого в него Рейгена у груди. Только так и можно… Только так и хочется… Ведь Рейген нигде не желает быть сильнее, чем здесь. Нигде ему не будет так хорошо, как здесь. С Экубо. Потому что… Потому что он… Он должен быть счастлив. Он должен быть рядом… Сейчас Экубо только отражает его, но как же много получается вложить в одно это отражение… И он может больше. Лучше. Глубже. Теснее и крепче… Рейген должен быть счастлив. Экубо берёт его лицо в ладони. Сейчас — такой подходящий момент… Рейген пытается отдышаться, и пока длится эта заминка, Экубо забирает власть. Ладони жгутся… Им горячо, клейко, влажно, но Экубо собирает в них силы. Он хорошо помнит, как сделал это в прошлый раз… Закрывает глаза. Импульс. Но на искры он не смотрит… Собирает губами невесомый смех и припадает к расцветшей улыбке Рейгена. Такой подходящий момент… Всё правильно. Без этого он не будет счастлив. Без этого будет настолько сложнее… и горше, и больнее, и холоднее. Рейген, не отпуская его затылка, вывернулся из поцелуя. Несколько секунд они дышали, и он поднял глаза, спрашивая смеющимся полушёпотом: — Так что? Ты… И дыхание оборвалось коротким испуганным вздохом. Рейген резко повернул голову — Экубо посмотрел туда же. Комната оставалась пустой и полутёмной, однако сквозь штору просачивался хорошо различимый, звонкий стук торопливых шагов. В следующую секунду Экубо грубо пихнули в грудь: Рейген отпрянул от него, отскочив сразу на шаг, и напряжённо смотрел на штору. Долго ждать не пришлось. Пацанёнок был везде... а значит, и в комнатушке за сценой тоже. Он ураганом взметнул штору, затормозил о дощатый пол, едва не опрокинув груду коробок, и тут же отплясал: — Я поидлпаупьдлауобауожоавтдшж допрлпврджоивкодшокуенкодо!!! То ли он начал заговариваться в своих же заговорках, то ли горячечный туман в рассудке Экубо спутывал злодуховное чутьё, но на этот раз в шпарящей речи Пацанёнка не удалось разобрать ни слова. Экубо промедлил, и Рейген нашёлся первым: ему попросту не надо было ни в чём разбираться, его мысли находились в совершенно другой плоскости. — Мы просто проверяли инвентарь! — выпалил он. — Штуки… Декорации. — О рупьлнжэлрвцпол... Любдрпвуподэорипурли!.. Замечание Рейгена моментально перещёлкнуло внимание Пацанёнка, позволяя Экубо отдышаться. Пока Рейген пытался перевести восторженное тараторенье хотя бы на язык жестов и из раза в раз оказывался перебитым, Экубо незаметно облизнул губы ещё раз. Он приходил в себя. Усилием разума отматывал события назад — как только пробрался сквозь клубок мыслей, лихорадки прикосновений и переплетённых улыбок, стало совсем легко. Он обнаружил себя в глухом пыльном чехле комнаты за сценой, окутанным пластиково-тряпичными слоями старых масок, посреди разговора с верным и старательным последователем. Культ, два месяца, речь, пиршество... — Ты нашёл тот особый сыр? — собрался с мыслями Экубо. — Да, я... Да, нрвпьарьждпвнлдэоп... — вальсировал Пацанёнок. — Но послушайте, давайте... сделааобпвиодэоаым. — Он тряхнул головой и внезапно подобрался, давя в себе взбудораженную дрожь и собирая весь свой энтузиазм в ладонях, которые сложил аккуратной округлой лодочкой. — Давайте... сделаем... моти! Такие круууугдиаыиьрльные.... И чтобы... чтобы когда человпрлеиендвек брал их в руки, появлялиьсыаиешьбна улыбктдрвиьтки! — Чтобы на них появлялись улыбки? — сообразил Экубо. И тут же сам улыбнулся уголком губ: все его чувства, вплоть до шестых, в порядке. Он всё понимает... Пацанёнок дважды ткнул в воздух, провёл под точками дугу и хихикнул. — Или приятные словптдопва! — вильнул он. — Вы можете так сделать? Можете?.. — Конечно, могу. Для моих последователей — только лучшие волшебные моти! Экубо потом разберётся, что волшебного на самом деле можно сделать с кусочком рисового теста; сейчас ему было важно только то, как безграничной верой озаряется лицо Пацанёнка и как он сжимает руки на груди и произносит: — Вы всё можете, господин Экубо… Экубо гордо вскинул голову. Их ждёт очень счастливый двухмесячный юбилей, целая энергетическая буря, и искры будут сыпаться праздничными фейерверками, и все — даже рисовые пирожки — будут улыбаться. И Экубо, быть может, встанет на ступеньку выше. Он уже продержался, не падая, целых два месяца. И он, всемогущий… нечаянно взглянул на Рейгена. Ничего особенного в нём не было заметно… Он выглядел слегка растерянным — никак не расстроенным и не сердитым. Он ведь не понимал их с Пацанёнком болтовню… И всё же Экубо ощущал неясную пустоту где-то в животе. Однажды он слопал странного духа — просто от нежелания отпускать его невредимым, — и вместо насыщения получил дыру внутри призрачной оболочки. Он знал, что не должен был этого делать. Он долго мучился сосущим ощущением внутри, от которого не сбежать и которое он всё ещё не забыл… Он наложил на Рейгена гипноз — и что дальше? Дальше им не о чем говорить. Экубо сделал то, что собирался. Что должен был… Но теперь они не поговорят ни о том, как их прервали, ни о том, что Рейген пытался ему сказать… Он выглядит так, будто совсем ничего не случилось. — Тебе точно стоит как-нибудь использовать эти маски, — сказал Рейген, указывая на пластиковый образец, который совсем недавно взволнованно вертел в ладонях. — Они круто выглядят! Широко улыбаясь, он направился к шторе и покинул комнату. Да. Только инвентарь, декорации — весь их разговор… Двухмесячный юбилей. Рейген наверняка придумает что-нибудь умное по случаю события. А может, и нет, ничего не придумает, просто будет счастлив. Вместе со всеми. Экубо повернулся к Пацанёнку, который терпеливо ждал его благодушной улыбки: перед сном без неё — никак… — Ты отлично потрудился, — сказал Экубо. — Иди к себе. Хорошо отдохни сегодня. Он хотел даже хлопнуть его по плечу, но вовремя спрятал руку. Она тоже ощущалась пустой. В ней будто закончились прикосновения. И это однозначно было к лучшему. — Да… Господин Экубо, — прошептал Пацанёнок. Выйдя за штору, убедившись, что за ним никто не смотрит, Экубо снова облизнул губы. На них ничего не оставалось.

***

Три часа спустя Экубо сидел у себя в комнате за письменным столом. Мысли просто не шли в голову. Он ничего не делал. Изредка он глядел в сторону двери. Ни движения, ни звука — даже шелеста бумажного листка. Но Экубо как будто ждал чего-то: Рейген ведь знает теперь, где его искать… Как, впрочем, и Экубо известно, куда идти, если захочется его увидеть. Было уже заполночь. Рейген не пришёл. Мысли наконец-то начинали расшевеливаться… Неужели Рейгену… был нужен только гипноз? Нет… Ни за что… Иначе бы он не стал спрашивать после, что Экубо… Что Экубо… Полночь могла бы объять их совсем по-другому. Экубо вздохнул. В конце концов он подобрал со стола ручку и принялся царапать юбилейную речь.