бросок с помехой

На следующее утро вопрос провианта и в целом ресурсов встал еще острее, чем прежде. Еда закончилась, пресной воды оставалось немного, за ночь на холодной земле все успели промерзнуть до костей, несмотря на огонь костра, который Астарион поддерживал до конца своего дозора. Единственный ресурс, который у них был, — условно человеческий. — Как можно догадаться, я, как жрец, умею колдовать, в частности, лечить, — сказала Шэдоухарт, кивая в сторону Тава как примера исцеления. — У меня нет способностей к магии, — сказала Лаэзель. — Но я умею убивать. Так хорошо, как умеют только воины Гит. — Я… — Астарион прикинул в голове свои умения. Тех было немало, и не о всех он хотел бы распространяться. — Умею вскрывать замки? Да, в этом я определенно хорош. В конце концов, у него было двести лет, чтобы научиться всякому. — Я… не знаю, что умею, — пожал плечами Тав. — Не представляю, чем я занимался раньше, но… Думаю, если я увижу что-то, что знал, я пойму, что тоже могу. Например, бросать огненные шары. — Это, конечно, все хорошо, — кивнула Шэдоухарт. — Но как насчет вещей попроще, например, готовки? Повисла напряженная тишина. — Серьезно, никто? Шэдоухарт закатила глаза и вынесла вердикт: — Мы обречены. Мы умрем с голоду быстрее, чем превратимся в иллитидов. Второй проблемой было то, что они не представляли, где находятся точнее, чем «на Побережье Мечей», то есть дальше от Врат Балдура, чем им бы хотелось. Оставаться у моря и дальше было нельзя: в ближайшее время наутилоид угрожал начать разлагаться, отравляя округу трупным ядом, и к этому моменту имело смысл оказаться как можно дальше от него. Единственный доступный путь без лодки вел на север — Шэдоухарт предположила, что если им очень повезет, они выйдут к Всхожей дороге, где шанс найти врача выше, чем в ближайших лесах. Цереморфоз — проблема, которую они все суеверно старались не упоминать вслух, — нависала над ними двуручным мечом в руках палача. Особенно никто не хотел упоминать то, что прошло уже больше суток назад: еще неизвестно, сколько пройдет, прежде чем они выйдут к людям, и в какой же именно момент из них полезут щупальца. Насколько быстр цереморфоз? Успеют ли они заметить первые признаки, чтобы предпринять — что-то? Хотя бы убить себя, тоже в целом вариант. Навскидку у них было не больше недели, и время неумолимо истекало. Они шли весь день, держась выбранного направления. Каменистый прибрежный пейзаж вскоре сменился редкой растительностью, но в целом путь остался таким же сложным: спуски сменялись подъемами, порой настолько крутыми, что их приходилось долго обходить. Шэдоухарт стойко переносила невзгоды, Лаэзель бормотала ругательства себе под нос, Тав порой падал, путаясь в собственных ногах, а замыкающий отряд Астарион изо всех сил наслаждался жизнью. Его, в смысле, Астариона, в целом устраивала даже такая патовая ситуация. Его запросы понизились еще два столетия назад до уровня самых глубоких глубин глубочайших морей, а сейчас он получал от жизни больше, чем когда-либо. Он даже мог греться на солнце, смотреть на солнце, протягивать руки к солнцу, подставлять солнцу лицо и делать еще тысячу приятных вещей, не опасаясь жгучих лучей! Разве это не кусочек рая, пусть даже перед скорой гибелью? Его спутники желали освободиться от иллитидских личинок. Астарион втайне мечтал, чтобы она просто не пыталась превратить его в совершенно некрасивое чудовище. В остальном он совершенно не против оставить её жить в своей голове, пусть только платит аренду свободой от чужого вампирского влияния и набором устойчивостей, благодаря которым он чувствовал себя почти что живым. Никаких претензий к легкой щекотке за глазом, пусть она укладывается там поудобнее, он потерпит. В середине дня они сделали короткий привал и разделили между собой остатки воды. В Таве вода не задержалась надолго — половину времени, отведенного на отдых, его снова выворачивало желчью, и еще половину он сидел под камнем, стараясь отдышаться. Лаэзель, немного остыв в тенечке, философски произнесла: — Наверное, не стоило убивать тех тифлингов. Возможно, они знали что-то о ближайших поселениях. — Каких тифлингов? — не понял Астарион. Никаких тифлингов он в глаза не видел с того момента, как его похитили в городе. — Ну… — протянула Шэдоухарт. — Охотники, которые поймали и удерживали Лаэзель. Это было до встречи с тобой и Тавом. — А. То есть вы хотите сказать, что вам попадался некто, кто имел представление об окружающей местности, и вы их убили? — Как-то так, да. — М-м, великолепно, — саркастично протянул Астарион, поворачиваясь к Таву, чтобы тот оценил умственные способности их спутниц. Желтоватый Тав на осуждение был не способен. — В любом случае, если тут были охотники, где-то должен быть их лагерь. И, возможно, ясли, если то, о чем они тогда говорили, правда. — Ясли? Кормушка? — Тав скривился, словно от боли. — Нет же, глупый истик! Ясли гитьянки, место, где взращивается молодежь, воспитываются новые воины нашего народа, чтобы нести славу Гит во всех мирах! Мы вынуждены это делать в материальном плане, так как здесь время движется. — То есть у вас что-то вроде… коммуны? — Мне непонятно это слово. Дети гитьянки учатся уважать старших с рождения, и мы все дети великой Гит и Влаакит как её наследницы! — А я думала, что гитьянки как-то женятся или что-то такое. — Это все глупости истиков. Шэдоухарт была не согласна. — Семья — это хорошо. В теории. — У тебя нет семьи? — спросил Тав. — У меня есть приемная мать. Мне этого достаточно. У тебя? Хотя я уже знаю твой ответ: «Я не помню»? — Я не помню, — подтвердил Тав. Астарион медленно моргнул. Он едва не ляпнул, что у Тава где-то должны быть как минимум двое братьев или сестер старше него. Это вызвало бы неуместные вопросы. — Астарион? — Что? А, ну, конечно, у меня были родители, они у всех есть, понятное дело, эльфы, как и люди, еще не научились самозарождаться, как мыши в сене! Ну и… еще у меня есть некоторое количество… сводных «родственников», но мы друг друга недолюбливаем. «Недолюбливаем» было не совсем правильным словом. Они не переносили друг друга на дух — кто-то кого-то больше, кто-то кого-то меньше, иногда это перерастало в кровавые драки, которые заканчивались вмешательством третьей стороны — обычно Гоуди. Порой они не могли поделить добычу, или время в бадье, или же что-то еще. Иногда их заставляли наказывать друг друга, и это тоже не добавляло теплоты в отношениях между отродьями. Особенно все обострилось, когда Касадор придумал выделить одного из них — наиболее продуктивный охотник получал право жить в отдельной комнате, обставленной так же отвратительно, как и все прочие, но все же более комфортной. Астарион ни разу не удостоился такой чести, а после появления в их обществе Леона и вовсе забыл думать об этом — бывший волшебник из шкуры вон лез, чтобы быть лучшим, потому что это позволяло ему оставаться на неком расстоянии от вечно голодных «родственников» вместе со своей пока-еще-вполне-живой дочерью Викторией. Астарион, наверное, ему в чем-то немного завидовал. — Так что в целом я домой не особо рвусь, — вынес он вердикт. — Это все неважно. В яслях есть средство от нашего недуга, и только там мы сможем найти исцеление! — Лаэзель вскочила. — Идем, дорога каждая минута дня, и мы не имеем права тратить их даром! Отдых закончен! Ближе к вечеру им все же улыбнулась удача в виде заброшенного строения, похожего одновременно на часовню и крепость. В комплекте с руинами шли неприветливая разношерстная компания мародеров, которые почему-то решили, что пришельцы претендуют на их добычу с наутилоида (ха!) и напрашивались на драку. Тогда-то Астарион и был вынужден поверить в то, что утверждали ранее Лаэзель и Шэдоухарт. Совершенно безоружный Тав — тот самый, который вчера едва волочился за ними, а сегодня чуть не разбил себе нос в очередном падении, — как-то успел выхватить из ножен предводителя бандитов его собственный меч и вскрыл ему горло, испачкавшись с ног до головы брызнувшей кровью. Тот захрипел и в жуткой агонии умер. Мародеры (и не только они) от увиденного опешили. Тав уронил тело на пол (Астарион невольно повел носом, жалея пролитой мимо него крови) и выставил перед собой меч. — Если вы хотите искать ценности на наутилоиде — идите сейчас. Прямо сейчас бегите туда, пока другие не пришли за вашей наградой, — повелительно сказал он, и в его тоне проскользнула тень Тава-из-прошлого. И его, что удивительно, послушали. Тело мародера осталось лежать на земле, пока остальные поспешили смыться. У Астариона так и свербел язык — он хотел спросить, почему они согласились бросить насиженное место, ведь их больше раза в два, чем наглых захватчиков, но не решился портить угрожающую атмосферу. — Я рада, что ты на нашей стороне, — с одобрением сказала Шэдоухарт. — Мы избежали боя и обошлись всего одной жертвой. Тав кивнул. — Да, жаль. — Что, «жаль»? — Что жертва только одна, — пробормотал он и пошел обыскивать карманы убитого. Путешественники разбрелись по руинам, обыскивая комнаты на предмет вещей, брошенных в спешке. К счастью, осталось много всего, что составило хорошую базу для их дальнейшего путешествия. Спустя час поисков у них были спальники, котелок, несколько столовых наборов, десяток факелов, полдесятка крепких сумок и, что самое главное, — еда и вода. Астарион вскрыл несколько сундуков и набрал в сумме больше ста монет разного номинала — не слишком много, но все же лучше, чем их прежнее ничего. Тав нашелся в зале, который некогда использовали как библиотеку, а до недавнего времени — как личную спальню одного из мародеров. Среди его вещей полуэльф отыскал сравнительно новую рубашку и штаны и наконец-то сменил свои лохмотья на что-то более приличное, а теперь пытался натянуть сапоги. — Малы, — вздохнул Тав, заметив Астариона, и, дернув ногой, отправил обувь в полет. — А у трупа? — Астарион кивнул в сторону. — Велики. Точнее, очень широкие. Тав потянулся к своим старым сапогам — те выглядели так, словно видели огонь, воду, кислоту и еще невесть что. Некогда сшитые из мягкой кожи, наверняка на заказ, сейчас от них осталось лишь воспоминание о былом великолепии — где-то на уровне оторванных голенищ. — Эти хотя бы удобные. Хоть и страшные. Астарион успел для себя подметить, что ступни у Тава были бледные, непривычные к грубой обуви или хождению босиком. Еще одна деталь в копилку для разгадки его личности. — Ну, может, еще повезет? — Астарион развел руками. — Эй! — раздалось откуда-то из-за стены. — Я нашла что-то… вроде крипты? Астарион! Найденное помещение выглядело еще более заброшенным, чем вся остальная часовня. В центре зала высилась статуя скелета со свитком в руках. — Это, — Шэдоухарт повернулась вокруг своей оси. — Это храм, посвященный Джергалу! Наверное, он ужасно древний. — От тех, кто тут молился, наверное, уже и костей не осталось, — пожал плечами Тав. — Думаю, что кости как раз остались, — Астарион указал на несколько истлевших фигур в тканевых плащах, которые некогда, наверное, были местными послушниками или кем-то вроде них — кто знает, какие нравы здесь были… пятьсот-шестьсот лет назад? Астарион не встречал упоминаний Джергала уже лет пятьдесят, а до этого видел их только в литературе. — Что ж, настолько мертвые обычно не кусаются, — бросила Лаэзель и оказалась категорически не права. Драка со скелетами заставила их искать причину, из-за чего поднялись мертвые: те определенно охраняли нечто ценное — и явно не старую статую. Нашелся многообещающий саркофаг в потайной комнате, но сдвинуть его крышку никто не успел — та отъехала в сторону сама. Из каменного гроба поднялся странного вида мертвец, одетый в богатую, хоть и истрепанную одежду, щедрой рукой украшенный золотом, с деревянным посохом за спиной. Он выглядел как древний, иссушенный старик, но не как обычная нежить, двигался легко, без стеснения сгнивших суставов и вел себя так, словно был хозяином положения. — Так он сказал — и вот вы стоите передо мной. Все как всегда. О, что за странный способ пробуждения, — сказал Иссохший и обвел присутствующих взглядом, чуть задержавшись на Таве. — У меня к вам один вопрос: что стоит единая жизнь у смертных? Он уставился на незваных гостей, ожидая их ответа. — Зачем этот вопрос? — спросила Лаэзель. — Простое любопытство — не более. Ответишь ли ты на мой вопрос? — Моя жизнь стоит достаточно дорого, чтобы выменять её в бою на побольше жизней моих врагов! — вскинула голову гитьянки. — Твой ответ принят. Еще трое присутствуют здесь. В тишине зала было слышно, как где-то рядом течет подземная река. — Жизнь ценна настолько, насколько ценит её тот, кто её проживает, — немного подумав, ответила Шэдоухарт. — Твой ответ также принят. Астарион задумался. С самого утра он не планировал заканчивать этот день, упражняясь в философии, и совершенно не представлял, что ответить. Стоимость жизни… Понятное дело, что цена будет отличаться у всех. Есть много достойных людей, чьи жизни буквально бесценны, а есть такие, как он и его сородичи, на которых клейма негде ставить. Мир лишь выиграл бы, упади луна на поместье Зарр декаду назад. С другой стороны, стоимость собственной он все же знал. Точнее, помнил, хотя предпочел бы забыть. — Двадцать пять золотых, три серебряных и семнадцать медных. — Очень точное число, — кивнул мертвец. Астарион пожал плечами, мол, думайте что хотите. Именно эту сумму предпочли не выплатить в виде штрафа гурцы. — Твоего ответа жду я. — Иссохший повернулся к Таву. Тот молчал еще несколько минут и в конце концов сказал: — Ничего не стоит. Все смертное живет, чтобы умереть. Любая дорога ведет на бойню. — В твоих словах есть смысл и неминуемость предреченного, как наша встреча. — Мертвец остался доволен ответом. — Хорошо. Мы встретились, теперь я знаю вас. Нам встреча суждена опять — в другое время и в достойном месте. А пока прощайте. Продолжайте ваш путь, как если бы я вас не задержал. После этого Иссохший ушел, оставив их в недоумении рядом с открытым саркофагом. — Кто-то понял, что произошло? — спросил Тав. — Мы поняли, что ты пессимист. Шучу. — Шэдоухарт поправила тиару. — Я надеюсь, что мы не пожалеем о своих ответах. — Быть может, стоит догнать его и напасть? — предложила Лаэзель. — Не думаю, что… Астарион подошел к саркофагу и заглянул внутрь. По крайней мере его дно было устлано золотом в таком количестве, что не оставалось других вариантов: высушенный труп был рад отсюда смыться, так как, видимо, за годы угловатые монеты вдоволь накололи ему бока.