2515 метров

      Июль, 6       До асфиксии: 119 дней       Нил смеется под хмурый взгляд Эндрю, когда в следующий раз тот приезжает с новенькими страховочными стропами фиолетового цвета, но послушно цепляет их вокруг дымохода.       — Как же я тебя, блядь, ненавижу, — пыхтит Эндрю, промазывая очередную щель крыши герметиком.       — А я ведь тебя даже не просил о помощи, — усмехается Нил, заканчивая с покраской на своем пяточке пространства.       На Эндрю темная бейсболка, повернутая козырьком назад, солнцезащитные очки, скрывающие глаза под затемненными стеклами. Наполовину истлевшая сигарета непринужденно свисает с его губ, в самом уголке рта, пока Эндрю шипит сквозь зубы и оттряхивает руку от излишек силикона, попавшего на пальцы. Яркая ткань ремешка, опоясыващего его тело, забавно контрастирует с черной одеждой, и Нил улыбается — улыбается, просто потому что не может иначе.       Он не может оторваться от мощных плеч Эндрю, отслеживая взглядом каждый перекат мышц под загорелой кожей. Не может не засмотреться на розовые пятна, кляксами выступившие на шее и скулах от жары. Не может обуздать импульс эгоистичного желания поцеловать бледные губы, словно если он не сделает это через минуту, его натурально поломает изнутри.       Поэтому он осторожно подбирается ближе, все еще в полуприсяде, как никогда благодаря прочную подошву кед. Эндрю поднимает голову; его поза до нелепости напоминает лягушку в раскоряку с оттопыренными коленками на уровне плеч. Нил может разглядеть россыпь мелких прыщей на висках под каплями пота; цепляется взглядом за легкую щетину над губной складкой и подбородке — блестящую полупрозрачным золотом.       — Ты забыл побриться.       Эндрю вынимает сигарету, тушит о подошву и откидывает в сторону дымоходной трубы.       — Ты для этого приполз? Чтоб сказать мне это?       — Ага, — улыбается Нил и кладет руки на горячие щеки, притягивая Эндрю ближе.       Очки неприятно стукаются о его брови, жесткие волоски царапают кожу, губы имеют солоноватый привкус, смешанный с пеплом, но Нил все равно целует и целует, яростно сминая податливую мягкость.       Эндрю отзывчиво скользит в его рот языком, обхватывая ладонью шею, и теплый силикон размазывается под его пальцами по коже Нила.       Сегодня вновь опасно жарко, но Нилу кажется, что нечто намного больше и ярче солнца сидит у него в животе и вспыхивает каждый раз новой волной тепла, когда Эндрю кружит языком по языку Нила.       Это кажется ненормальным — быть настолько зависимым от поцелуев. Ведь с какой-то стороны в них нет ничего особенного. Это элементарное действие, простое соединение частей тела двух людей — словно пожать руку. От них пахнет потом, и облизнуть язык Эндрю сродни облизыванию пепельницы, но кажется, будто все нервные окончания собраны на губах, и, когда они соприкасаются, импульсы тока заставляют мозг Нила натурально коротить, а в животе искрит напряжение.       — Вниз, — тихо произносит — почти приказывает — Эндрю, и задушенная хрипотца в его голосе вызывает у Нила дрожь по позвонкам и вставшие волоски следом.       На ватных ногах Нил спускается по настилу к лестнице. Ватные они от продолжительного сидения на карачках или поцелуев — Нил не имеет понятия, но он преодолевает ступеньки с возможной максимальной скоростью и юркает в открытое окно своей комнаты. Эндрю залезает следом и твердым нажатием на лопатки направляет Нила к двери в ванную.       Эндрю все еще за его спиной, как только они заходят внутрь. Он нетерпеливо дергает подол футболки вверх, и Нил смеется, вытягивая руки, когда ткань скатывается под мышками.       — Да понял я тебя, понял, — вырывается из него сквозь смех.       Он избавляется от одежды и встает в ванную, настраивая прохладную воду. Эндрю присоединяется через несколько мгновений, о чем Нилу дает понять теплая грудь, липнущая к его спине. Задницей он чувствует очертания вставшего члена Эндрю сквозь тонкую ткань нижнего белья, и собственный подрагивает на животе от такой близости.       — Так не терпится? — нахально бросает Нил, оборачиваясь к Эндрю. Лопатками он больно ударяется о ледяную плитку кафеля, когда Эндрю толкает его, сжимая скулы в хватке.       — Заткнись, — рычит Эндрю. Он смотрит жадно, потемневшими глазами, в которых не осталось ни капли золота, и внутри Нила трепещет солнце от осознания, что это он так влияет на Эндрю.       — Все еще ненавидишь меня? — тише спрашивает Нил и чуть двигает бедрами — так, чтоб Эндрю однозначно почувствовать член Нила на собственном.       Эндрю резко направляет лейку в сторону Нила, и он захлебывается в потоках воды.       — Иди на хуй, мудак, — смеется Нил, отплевываясь, когда Эндрю отворачивает лейку обратно в сторону.       — Это моя фраза, — безразлично отвечает Эндрю и тянется в сторону за гелем. Нил видит возможность мести в оголенной шее и припадает к ней открытым ртом, размашисто надавливая губами. От него не ускользает, как Эндрю вздрагивает от этого движения, и, кажется, начинает дышать чуть чаще после еще нескольких поцелуев. Нил улыбается ему в кожу — мурашистую и с терпким привкусом пота, с остаточным, едва слышным шлейфом чего-то древесного — и шепчет:       — Так скажи ее тогда.       Эндрю резко оттягивает его за волосы, прижимая голову к стене, глядя ровно в глаза.       — Не неси херню…       — Почему нет? Чем это сильно отличается от того, что мы уже делали?       Эндрю усмехается, криво и горько, и Нилу не нравится выражение лица, наступающее после этого.       — Ты не знаешь, о чем говоришь.       — Так расскажи мне, — не останавливается Нил, и осторожно обхватывает кисть, скрытую мокрыми повязками. Он чуть дергает руку, не прерывая зрительного противостояния между ними, и Эндрю поддается, освобождая волосы из хватки, ладонью спускаясь на грудь Нила.       — Это больно.       — И ты решил напугать меня болью, серьезно? Люди трахаются в задницу уже сколько? Две тысячи лет? Больше?       Эндрю грубо обхватывает Нила за горло, сдавливая до боли. Нечто яростное мелькает в его глазах, и возбуждение, так яро полыхающее минуты назад на дне живота Нила, теперь окончательно превращается в горстку углей.       — Только если ты сам этого хочешь, — тише добавляет Нил, отдавая остатки кислорода на слова. Эндрю смотрит на него еще мгновения — тот яростный огонь в его взгляде трепещет, Нил это видит так четко, но все еще не боится.       Да, в прошлом он не раз встречался с агрессией Эндрю, направленной в его сторону, когда дело касалось защиты Аарона. Но сейчас Нил голый, стоит в холодной ванне и говорит, что хочет Эндрю, — он открыт как никогда прежде, и внутренняя уверенность вторит, что Эндрю не причинит ему настоящего вреда.       Эндрю отпускает шею, встряхивая руку, и Нил кашляет, выхватывая новые вдохи.       — Если ты меня не хочешь так, то мог просто сказать.       Звук, который издает Эндрю, сродни фырканью вперемешку со стоном, словно ему больно — словно своими словами Нил загнал его в клетку, а он просто насмехается над западней.       Эндрю упирается лбом ему в плечо, пряча лицо в ключицах, и Нил ничего не может с собой поделать, когда вплетается пальцами во влажные волосы. Он чуть целует раковину уха, самый ее кончик. Раз, затем второй, спускаясь по изгибам, чуть почесывая кожу головы тупыми ногтями. Ощущение знакомых пальцев на собственном животе — неуверенные касания, разряжающие тяжелый пар напряжения между ними.       — Я просто предложил, потому что был бы не прочь попробовать. С тобой, — еле слышно произносит Нил на ухо, и когда Эндрю не смотрит, — когда льющаяся вода заполоняет пространство своим шумом, — это признание звучит честнее чем все то, что Нил когда-либо говорил.       Эндрю выводит пальцами известные только ему рисунки на коже живота, огибает выступы костей по бокам, от чего Нилу щекотно, но он стоически ждет, когда ощутимое давление Эндрю сойдет на нет. Нил соскальзывает ладонями по шее вниз, мизинцами касаясь редких веснушек на плечах в вопросе. Эндрю кивает, и Нил кладет руки на плечи — широкие и покатые, настолько же твердые на ощупь, какими они кажутся со стороны. Он проводит по ним осторожно, из стороны в сторону, запоминает каждую неровность, пока Эндрю сжимает его бедра в ответ.       Он все еще молчит — и Нил все еще ждет.       Капли воды ударяются об акрил с ритмичным звоном, подхватываемый слабым эхом маленькой ванной комнаты.       Что-то похожее на смирение подступает к ним с каждой минутой. Оно прозрачное, медленное и тягучее, словно силикон, и Нил не смог бы обличить это в форму, но позволяет заполонять все щели, образовавшиеся между ними.       Эндрю отмирает первым — его руки обнимают Нила за талию, притягивают ближе, губы оставляют поцелуй в углублении между ключицами. Его грудь так тесно прижата к груди Нила, и кажется, будто сердцебиение Эндрю сейчас отдается эхом в его собственном.       Он ловит себя на мысли, что у них идеальная разница в росте — именно такая, в пару сантиметров, которые позволяют ему беспрепятственно прижаться губами к солоноватому и влажному лбу Эндрю. Он не знает, что вывело Эндрю из себя — где в подборе своих слов ошибся Нил, вызвав такую реакцию, но он знает, что ему не нужно говорить, чтобы остаться понятым.       Он дает время — столько, сколько нужно. Он дает опору — своим телом, утешающими прикосновения с надеждой, что они помогут.       Эндрю как всегда отстраняется первым, и Нил легко отпускает.       Казалось, за эти мгновения Эндрю устал больше, чем за все утро, проведенное на крыше в попытках ремонта. Утомление давит на его плечи, поселилось в глазах, рядом с бессилием, и Нилу хочется сделать что угодно, лишь бы это исправить.       Но он не двигается.       Он просто наблюдает, как Эндрю встает под душ, прикрывая глаза, и холодные капли отскакивают в разные стороны. Эндрю яростно трет лицо, выходя из-под напора, неспешными движения берет гель и щедро выдавливает на ладонь. А затем, как ни странно, он размазывает его по плечам Нила, от чего тот в абсолютном смятении.       — Эндрю? — спрашивает Нил, расслабляясь под его пальцами — твердыми нажатиями и мягкими скольжениями. — Поговори со мной.       Но Эндрю продолжает молчать и даже не смотрит в ответ. Он сосредоточен на движениях, техничных и четких, без какой-либо подоплеки, будто это просто то, что ему нужно сделать. Он растирает пену по животу, двигаясь ниже, рваными движениями кулака промывает член Нила, давно потерявший свою твердость. Нил не вздрагивает, когда руки проходят по яйцам, промежности и между мышцами несколько раз, — он следит за пустой отстраненностью на лице напротив, позволяя Эндрю просто делать то, что сейчас ему необходимо.       Пену Эндрю смывает так же — технично, быстро, без лишних задержек. Нил настолько устал от этого непонимания, что просто жмурится и ждет конца.       Эндрю рывком закрывает шторку, как только Нил выходит из ванной. Полотенцем он впитывает влагу, пока оставляет для Эндрю еще одно, вытащив из шкафа. Он растирает и растирает кожу, которая, кажется, зудит в тех местах, где Эндрю к нему прикасался среди молчания. Он выходит из комнаты, достает новое нижнее белье — одно для себя, одно для Эндрю, возвращается и оставляет его на крышке унитаза. Да, возможно, это не гигиенично, но плевать — это максимум, который он может предложить.       Он ставит действия на автопилот: одевается, откидывает полотенце на стул, пока шум капель об акрил все еще звенит в его ушах.       Он лежит на кровати, перебирая браслеты на запястьях — старая привычка при отголосках волнения, — когда Эндрю выходит из душа, полностью одетый, но с мокрыми волосами. Он покидает комнату, не оставляя Нилу даже намека на взгляд.

***

      Нил не спит, когда слышит шум на заднем дворе через открытое окно.       Эндрю подкидывает в воздухе, по предположениям Нила, очередной камушек. В его позе сквозит неуверенность, которую видно даже под светом тонкого серпа месяца.       Они встречаются взглядами — Нил не может видеть его глаза во тьме, но знает, что это так, когда камень едва слышно падает на траву за ненадобностью.       Он прикладывает палец к губам и кивает в сторону лестницы.       Несмотря на то, что спальня Эбби находится на первом этаже, несмотря на то, что ее снотворные действительно работают отменно, сейчас тишина ощущается чем-то правильным и необходимым.       Нил ждет Эндрю на кровати, но когда тот забирается в комнату, то нерешительно останавливается у окна.       Нил стучит по подушке рядом, и только после этого Эндрю двигается и забирается на другую сторону.       Все его движения говорят о том, что Эндрю словно не уверен, хотел ли Нил видеть его вновь.       — Ты пришел, — произносит Нил чуть громче шепота. Они лежат лицом друг к другу, но почему-то Нил не может посмотреть ему в глаза. Вместо этого он замечает нитку, торчащую из рукава кофты Эндрю. Он медленно тянется к ней в глухой тишине и начинает накручивать на палец, осторожно танцуя вокруг кожи Эндрю.       Эндрю закатывает рукава выше, обнажая спортивные повязки. Нил следит за каждым движением, пока Эндрю вытаскивает тонкие ножи, объятые в ножны. Он кладет их между ними, и Нил неосознанно сглатывает. Ему не хочется смотреть на них, хотя вид лезвий уже давно не имеет над ним власти.       Эндрю дергает за край повязки и начинает разматывать ткань, обволакивая пальцы вокруг.       Нил замирает — не смеет пошевелиться, — когда каждый шрам оголяется один за другим. Белые, почти мерцающие в темноте.       Они похожи на шрамы Нила одновременно с тем, как и нет.       Нил неосознанно проводит по краям браслетов на собственном запястье, чуть сжимая крупную бусину на одном из тканевых ремешков.       — Есть… вещи, — Эндрю делает небольшую паузу, откладывая мотки повязок рядом с ножами, а затем проводит ногтем поперек каждого шрама длинной линией, — которые, как тебе кажется, ты хочешь иметь. Вещи, которые, как тебе кажется, ты достоин. Но у всего в этом мире есть цена.       Нил сглатывает, совершенно не понимая, от чего простое действие кажется слишком трудным.       — И цена за некоторые вещи… она… Она бессмысленна. Не исчисляется. Слишком высока для того, чтобы платить. Но только ты продолжаешь верить, что достоин. И ты хочешь только сильнее. И… продолжаешь платить.       Нил слышит в этом признание, но не понимает чего.       Это пространственно и сумбурно, и он может только смотреть на бледные линии, отгоняя представления, как они были нанесены. Внутри них скрыто больше, чем просто кровь и боль, но Нил не понимает.       Он чувствует себя глупым сейчас. Он пытается найти связи этого разговора с их прошлой встречей, потому что уверен, что они есть. Он плетет паутину из логики и догадок, но каждый раз она рвется на стыках, чрезмерно хлипких, чтобы удержать связь.       Эндрю открывается ему, и доверие — это бледные полосы на предплечья, цена которых возрастает с каждым вдохом.       Ножи и повязки все еще лежат между ними, когда молчание затягивается. Не тяжелое, но и не достаточно комфортное, чтобы в нем раствориться и просто принять.       Нил вспоминает, как Эндрю отреагировал на шрамы Нила — отвратные и мерзкие, но приобретенные не по собственной воле. Он вспоминает, как редко, всего пару раз, Эндрю касался губами его щеки, словно изучал углубление после ожога: мягко, с какой-то даже опаской, будто неровное пятно могло в любой момент вспыхнуть под его губами.       Нил не знает, что означают слова Эндрю, но он знает, что может сделать в ответ.       Поэтому он встает с кровати и подходит к столу, ощущая чужой взгляд на лопатках. Он находит под стопкой книжек ручку, закатившуюся в тень.       Нил возвращается к кровати, без вопроса убирает ножны и повязки на тумбочку и занимает их место.       Они сидят на одном уровне, прислонившись спинами к изножью, и только сейчас Нил может поднять на Эндрю взгляд. Тот уже ждет: осторожный, заинтересованный, открытый — не такой, каким Нил привык его видеть.       Он чуть улыбается, больше для расслабления Эндрю, чем собственного, и поднимает ручку до уровня их лиц, второй рукой зависая над бледным запястьем Эндрю.       — Не члены, — зачем-то добавляет Нил. Эндрю смотрит еще раз — на Нила, ручку и обратно — и чуть слышно хмыкает, протягивая ладонь.       Нил обхватывает руку выше кисти, намеренно не касаясь ниже. Он думает краткое мгновение, потому что даже не знает, что нарисовать, — это никогда не было его хобби.       Но однажды краска и бессмыслица уже стали их собственным, особенным языком, так почему чернила не могут стать им вновь?       Он рисует скелет рыбки на самом верхнем и тонком из них. Использует другой как стебель для розы. Из третьего не создать созвездие, но он делает из него лист, плавной линией разделяя посередине. Четвертый имеет странную форму — он шире и заостряется к концу, а поперек проходят едва видные мелкие насечки. Он идеально подходит для ножа, и Нил пририсовывает ему рукоять. Эндрю на это мычит, и звучит это одобрением.       Нил продолжает рисовать ерунду, приходящую в его голову. Скорее абстракция, нежели что-то существенное.       Когда Эндрю протягивает вторую, фантазия Нила дает слабину, но чем он мог похвастаться? Упрямством и хорошей памятью.       Поэтому он начинает писать строчки из книг, хранившиеся на отдельном пергаменте памяти. Что-то из Уайлда, что-то от Фицджеральда. Даже вспоминает Кинга, потому что он как никогда кстати. Он задумывается над Остин, но откидывает эту идею в сторону. Последними он пишет строки Хемингуэя, хотя у него уже закончилось отведенное место, и он переходит в ложбинку локтя. Буквы смазываются в нечитаемую линию из-за тонкой кожи, преследующей стержень, но Нил знает, что они должны быть на Эндрю.       Нил отстраняется, только сейчас замечая, что все это время другой рукой Эндрю прокручивал в пальцах крупную серебристую бусину на браслете Нила.       — Лучше бы это были члены.       И почему-то от его слов становится легче.       Эндрю состоит из противоречий — сотканный из того, что он говорит, и того, что делает. И в этих маленьких пространствах на стыках лежит то, что он действительно имеет в виду.       А Нил быстро учится смотреть и видеть.       — Ну, значит, оставим их до следующего раза, — усмехается он, окончательно разряжая остаточное напряжение после выложенной правды.       Он откладывает ручку на тумбу, придавливая повязки, скатывается ниже по кровати и поворачивается на бок к Эндрю, который отзеркаливает его позу. Лишнее мгновение он позволяет себе насладиться спокойствием на чужом лице.       Неважно, с какими чувствами и целями Эндрю сегодня ночью прибыл к нему, — Нил принял каждую часть, бережно закрыл внутри себя и сохранил в секрете.       На пробу он просовывает колено между чужими бедрами, которые тут же обхватывают его ногу. Эндрю продвигается ближе и накрывает щеку Нила ладонью, прикрывая шрам от ожога большим пальцем. Нил слышит нечто древесное, с нотками цитруса — мягкое, но с горчинкой, которая чуть кислит после вдоха. Их дыхание смешивается на подушках, впитывается в тишине, и Нил ловит себя на мысли, что после этого его постель будет пахнуть Эндрю, как после первой ночи, и почему-то улыбается этому.       — Нил.       Имя слетает с губ Эндрю, и Нил ловит этот звук — этот теплый табачный воздух.       — Ещё раз, — зачем-то просит он.       — Нил, — ни одна нота не меняется в мелодии голоса Эндрю. Это мгновение запечатывается в памяти Нила сиплой хрипотцой, звонким окончанием имени, которое, почему-то отзывается внутри таким же звоном.       — Я… — Нил прочищает горло. — Не требую от тебя цену. Я не хочу платить в ответ. Я думаю… Уф, это сложно, — на мгновение он отводит взгляд, словно где-то там на стене написаны нужные слова. — Я просто хочу попробовать. Мне интересно. Я думаю, это будет приятно. Я думаю, что достаточно доверяю тебе для этого.       Кажется, Эндрю не трогают его слова. Он лишь смотрит пустым взглядом туда, где его палец закрывает шрам на лице, и Нил чувствует себя немного жалким.       — Я не хочу на тебя… давить. Если ты скажешь «нет», потому что не хочешь меня так, я больше никогда не спрошу. Мне достаточно того, что мы уже делаем. Хотя, если ты не захочешь и этого, ну, ничего, я думаю, не…       — Останови поток своих мыслей, у меня начинает болеть голова.       Нил замолкает и поддается порыву поцеловать Эндрю в расписанную чернилами кисть. Тот задумчиво смотрит на буквы, скрывающие блеклые линии.       — Мы могли бы попробовать, — наконец произносит он, все еще рассматривая надписи. Внутри Нила что-то расцветает, и он концентрируется на этих ощущениях, пока губы сами натягиваются в улыбке. — Не жди многого. Я никогда этого не делал. И это не происходит по щелчку пальцев…       — Это я понимаю, знаешь ли. Не настолько я и девственник, чтобы не знать таких вещей.       — Будет больно.       — Да, но ты же позаботишься о том, чтоб это не стало катастрофой.       — А я похож на человека, который заботится?        — Мне сейчас максимально не хочется это говорить, но — Аарон.       — Это лишь сделка.       — Как и у нас, наверное. И тем не менее, ты продолжаешь заботиться о нем, что бы ты сам там ни думал. И ты заботишься каждый раз обо мне, как бы ты это ни отрицал.       — Тебе нужно сходить к окулисту. Или неврологу. Галлюцинации, знаешь ли, это серьезно…       Нил издает тихий смешок, и наблюдает, как уголки губ Эндрю разъезжаются в стороны. Всего чуть-чуть, но это — первая настоящая улыбка Эндрю, которую он видит.       — Ух ты, — Нил проводит по ней пальцем, — да ты так умеешь, вау.       В палец вонзаются зубы.       — Ауч!       — Будешь знать, как говорить ерунду.       — Тебе нравится эта ерунда.       — Мне нравится, когда ты молчишь.       — Да, и именно поэтому ты впервые сделал это, когда я не молчал, — он постукивает слюнявым пальцем по щекам Эндрю.       — Ты невыносимый, Джостен, — устало вздыхает Эндрю, прикрывая глаза.       — Да, и именно поэтому ты водишься со мной, — Нил считает это победой, когда Эндрю подминает собой оставшееся расстояние между ними и целует.       Последний раз их губы встречались несколько часов назад. Нил и не подозревал, насколько был встревожен мыслью, что больше этого не повторится, пока вновь не почувствовал губы Эндрю на своих.       Вновь противостояние — пылкое и безжалостное — со стуком зубов и остервенелыми прикусами.       Нил всегда хочет большего, потому что есть в этом что-то дурманящее разум. Все напряжение, что есть в его теле, — которое он даже не осознавал, — покидает под властью языка Эндрю, блуждающего и жгущего.       Нил незамедлительно твердеет.       Поцелуй превращается в нечто развязное — самое развратное, что они делали: уже не соприкасаются губами, лишь языки продолжают кружить и скользить друг по другу. Нил стонет — громче, чем дозволено; требовательнее, чем необходимо, — но ему абсолютно все равно, когда, словно в ответ на звук, Эндрю сжимает его бедро между своими, и стояк отчетливо вдавливается в Нила.       Каждый сантиметр Нила горит. Пылает.       Эндрю наваливается сверху, скользит рукой в волосы Нила, поворачивает голову и углубляет поцелуй — настойчивое давление, обращенное в удовольствие. Нил стонет — вновь так же громко и почти жалобно. Он дергает бедрами, просто потому что кажется, что, если он этого не сделает, натянутая струна возбуждения внутри него лопнет.       Эндрю впервые стонет, когда их члены трутся сквозь ткани, и это самый, блядь, желанный звук для Нила. Он делает так еще раз, и еще, и каждый стон Эндрю он послушно проглатывает, герметизирует в груди и в воспоминания, чтобы вернуться к ним позже.       Ради глотка кислорода он чуть оттягивает Эндрю, крепко вцепившись в волосы.       — О боже… — выдыхает Нил, и это максимум, на что его хватает, потому что Эндрю пользуется возможностью и нападает на шею, надавливая языком, скользя губами и всасывая кожу с такой силой, что Нил не удивится завтра, увидев синяки.       Нил продавливает мышцы на его плечах так, как он давно хотел, — все еще стараясь найти ритм бедрами.       — Я хочу кое-что попробовать, — отрывается Эндрю от его кожи, чуть дергая за волосы. Нил даже не помнит, когда успел прикрыть веки, но когда открывает, кажется, что тьма в глазах Эндрю тянет его на дно.       — «Да» на что угодно.       Лучшее качество Эндрю — ему не нужно повторять дважды, потому что Нил даже вряд ли бы смог.       Эндрю выскальзывает из его пальцев, откатываясь вниз. Он нарочно скользит своим телом по члену Нила, и это уже практически больно. Он садится на кровать между коленями Нила, одним резким движением снимает боксеры, и член шлепает по животу, размазывая кляксу смазки.       — Давно не виделись, — говорит Эндрю с прямым взглядом вниз.       — Он тоже рад тебя видеть, — Нил улыбается, напрягая мышцы, и член подпрыгивает на животе.       Эндрю закатывает глаза в ответ, но протягивает пальцы ко рту Нила, и тот смыкает губы сразу на две фаланги. Они сухие и терпкие, и Нил ласкает их языком под прицелом пристального взгляда. А затем, экспериментально, он начинает посасывать. Рот Эндрю приоткрывается с беззвучным выдохом, и это окончательно стирает грань робости. Нил насаживается ртом на пальцы, втягивает щеки, — именно так, как делал сам Эндрю, — и едва слышные проклятия вылетают из чужого рта.       Нил последний раз проводит языком между пальцами, медленно и с нажимом. Он вытаскивает их и смотрит на нити слюны.       — Как-нибудь заменим их на настоящий?       — По одной хотелке за раз, Джостен.       Нил хмыкает, но звук сменяется стоном, стоит Эндрю провести другой рукой по уретре, размазывая капли смазки.       Он опускается резко, сразу заглатывая на половину длины, и Нил топится в волнах удовольствия, неосознанно закрывая глаза. Он становится единым оголенным нервом, по которому нещадно бьются разряды, пока Эндрю набирает темп с каждым движением, сдавливая член у основания. На периферии ощущений Нил ловит момент, как другой рукой Эндрю широко раздвигает его ноги в стороны, как скользит по внутренней стороне бедра, оставляя влажную дорожку пальцами. Нил открыт перед ним настолько, что в другой ситуации ему было бы стыдно за такую вульгарность. Но сейчас единственная мысль, которая разрастается в размерах с каждым сглатыванием Эндрю вокруг его члена, это «больше».       И Эндрю дает ему это, осторожно кружа по сжатому отверстию. От первого надавливания у Нила перехватывает дыхание; его нога безвольно дергается на простынях, бедра подскакивают выше, и Эндрю давится, гортанно закашливаясь, и отстраняется.       — Извини, Господи, это было неожиданно…       — Заткнись, — Эндрю вытирает подбородок тыльной стороной ладони. — Мне продолжать?..       — Ты еще спрашиваешь?! — и шепот Нила выше на позорную октаву, когда он смотрит на самодовольную ухмылку Эндрю. — Я постараюсь… сдерживаться.       Эндрю облизывает свои пальцы и опускает ладонь, проводя ногтем полоску по яйцам и промежности Нила, двигаясь ниже. Это больше щекотно, нежели возбуждающе, но нервы вспыхивают новой дрожью, когда он вновь надавливает. Эндрю чуть дует на оголенную головку члена, и этот перебой температур плавит мышцы Нила.              Эндрю проводит языком по всей длине, пока пальцами пытается найти ритм — аккуратным, но решительным давлением. Нил задыхается в немом стоне, непроизвольно запуская ладонь в мягкие волосы Эндрю. Тот вновь опускает ртом на член, и Нил горит под его тяжелым взглядом из-под ресниц. Волны удовольствия пенятся в его венах — прилив за приливом, — пока Эндрю продолжает сосать, стимулируя вход настойчивыми толчками, но не проникая внутрь.       — Эн-дрю, — Нила хватает на сдавленный шепот и слабое оттягивание волос пальцами, но Эндрю не отстраняется. Наоборот — он заглатывает член глубже, погружая головку в узкую гортань; его пальцы сбиваются, двигаются прерывисто, а большим пальцем он начинает поглаживать промежность.       Все тело дрожит, мышцы почти болезненно спазмируют, когда Нил наконец тонет под ударом самой большой волны оргазма, кончая на теплый язык Эндрю. Он сгибается практически пополам на влажных простынях, отдаляясь от Эндрю — его рта и пальцев, от всего него — как можно дальше. Нил жмурится, в ушах шумит кровь, протекающая магмой по венам.       Когда удовольствие отпускает его, через минуту или две, которые показались вечностью, Нил чувствует легкое касание к оголенному бедру. Он открывает глаза, и первое время тонет во мраке комнаты, пока в голове все еще беспорядочно пусто.       — Эй, Нил?       Нотка беспокойства — практически страха — в голосе Эндрю приводит Нила в себя за секунды. Он резко поворачивается на кровати, и голова кружится от такого грубого движения. Эндрю сидит на другом краю, одна его нога спущена на пол, будто он готов подорваться и исчезнуть в любой момент. Воздух вокруг него словно пропитан тревогой и сомнениями, и Нил чувствует это липкой от пота кожей.       — Порядок, — выдыхает он, протягивая руку к Эндрю и осторожно стучит по сжатому кулаку. Он начинает поглаживать тонкую кожу, прослеживая путь выступающих венок. — Это было сильно.       — В каком плане? — Эндрю подбирает, кажется, каждую букву для этого предложения, чуть ослабляя напряжение в кулаке.       — В самом, блядь, охуенном, — Нил не сдерживает улыбки, как ему кажется, самой глупой, на которую он только был когда-либо способен. Шум в ушах утихает. Каждая клеточка Нила наливается свинцовой усталость, и веки слипаются сами собой.       — Не спать, Джостен. Тебе нужно надеть трусы.       Нил отрицательно мычит в ответ, отмахиваясь рукой.       — Я не буду все делать за тебя. — И в противовес своим словам Эндрю одевает его и накрывает легким покрывалом, после чего его вес пропадает с кровати. Нил слышит еще какое-то копошение сбоку, какой-то шорох за спиной, но веки непомерно тяжелые, чтобы их поднять. Через время, за которое Нил успел задремать — или ему это кажется, — Эндрю возвращается к нему.       — Ты разделся. — Нил нащупывает рукой твердые мышцы чужой груди, прежде чем его руку не откинут обратно.       — У тебя жарко.       — Мне нужно… — но Нил даже не может закончить предложение, от чего смешок срывается с губ Эндрю свистящим дыханием, теплым ветерком оседая на плече Нила.       — Спи, придурок.       И Нил безропотно слушается.

***

      Есть нечто невероятное в том, чтобы просыпаться с Эндрю после секса в одной постели.       Да, наверное, есть.       Только в это утро все идет не по плану.       Нил просыпается резко от череды событий.       Казалось, мгновение назад он блуждал разумом по веренице бессвязных снов, придавленный тяжестью теплой руки, а через минуту Эбби врывается в его комнату.       Скрип ручки или петель, удивленное «Нил!», или что еще угодно будят Эндрю так же неожиданно, как и Нила. Резко одергивая руку, он откатывается от Нила и падает с кровати вниз. Нил подпрыгивает на простынях, сердце стучит бешеным ритмом в ушах, пока он пытается прикрыться одеялом.       Эбби молча наблюдает, как Эндрю медленно поднимается: на нем только нижнее белье и повязки, но он выглядит так, словно ничего критичного не произошло — словно все так и задумывалось, и его совершенно не трогает тот факт, что его практического голого застали в постели Нила.       Нил переводит взгляд с Эбби на Эндрю и обратно: она хмурит брови, а он — спокойнее монаха.       — Когда я вышла в магазин и обнаружила знакомую машину чуть дальше по улице, — начинает Эбби, прислоняясь к косяку двери. Она скрещивает руки на груди, и Нилу очень и очень это не нравится, — я задалась вопросом, что может понадобиться Николасу Хэммику в это время здесь, буквально через дом от нашего.       — Эбби, ты же на см…       — Молчи, Нил, — безапелляционно прерывает она. — Ты видимо забыл, как я говорила, что Рейчел попросила подмениться сменами. Но зато теперь я вижу, что было в твоей голове вместо этого.       Нил стыдливо прячет взгляд в складках простыней.       — Вы спросите, а как я запомнила машину мистера Хэммика? — возвращается Эбби к первоначальному рассказу. — Все очень просто: это, наверное, единственная на все Восточное побережье машина с наклейками полуголых матросов в районе номерного знака.       И она делает жест рукой, словно поддерживает что-то невидимое в воздухе.       Нил потирает глаза. Он даже не замечал этих наклеек.       — Так вот, я подумала, — продолжает Эбби как ни в чем не бывало, словно никакой неловкости не витает между ней и двумя полуголыми подростками, но ее тон безжалостно холодный, — что мистеру Хэммику нужно в нашем районе. Может быть, произошло что-то такое, о чем я не в курсе? Может, он приехал поговорить об очередном вашем конфликте, хотя, где вы еще могли пересечься на каникулах? И что ж, как я понимаю, отчасти, я даже оказалась права.       Эбби сканирует взглядом все еще невозмутимого Эндрю, переводит взгляд на Нила, которой имеет силы только на то, чтоб неуверенно улыбнуться. Эбби это не трогает.       — Затем я обошла дом и заметила лестницу. А еще открытое окно в твою комнату, хотя прекрасно знаю, что ты закрываешь его на ночь.       — Эбби…       — Вниз. Живо. Вам не избежать этого разговора, надеюсь, вы оба это понимаете.       Это звучит как сигнал на старте. Эндрю поднимает шорты и футболку и не торопясь одевается; Нил рыщет на полу в поисках собственных вещей, а Эбби все еще стоит и наблюдает за их попытками.       Эндрю успевает сделать два шага в сторону двери, как Эбби останавливает его взмахом руки, указывая на окно.       — Как забирался, так и вылезай.       Она приподнимает бровь, будто ждет возражений, но Эндрю остается Эндрю, которого так просто не сломать. Нил мысленно благодарит его за сдержанность, когда Эндрю с пустым взглядом перелезает через окно и исчезает за рамой.       Только после этого Эбби разворачивается и уходит, оставляя дверь открытой. Нил чертыхается под нос, расправляясь с завязками шорт, когда несется по лестнице вниз.       Он останавливается на последней ступеньке, когда слышится двойной стук, и Эбби открывает дверь, будто все так и задумывалось.       — Доброе утро, Эндрю! — мило произносит она, словно перед ней маленькие девчонки-скауты, продающие овсяное печенье с шоколадной крошкой. — Так мило, что ты решил к нам зайти!       Эндрю натягивает беззубую улыбку, подыгрывая ее спектаклю. Нилу хочется стенать, смеяться и чтобы земля разверзлась под его ногами.       — Прежде, чем ты войдешь, хочу открыть тебе маленький секрет, — заговорщически шепчет она так, как обычно общается с детьми на работе, чему Нил не раз был свидетелем. — Знаешь, что это?       Она рисует в воздухе прямоугольник.       — Это дверь. Всего лишь проем, через который люди переступают, чтобы оказаться в чьем-то доме, а затем — комнате. Да, я понимаю, что тебе уже привычнее взбираться по лестнице, как какому-то эквилибристу... — Эбби имитирует движения, а Нил все еще хочет стенать, что земля под его ногами цела. — Но все же, давай будем стараться соблюдать нормы приличия. Не переживай, ничего страшного не случится. Ты не сгоришь в адском пламени, не попадешь во временную петлю. Для этого не нужно обладать магией, милый, чтобы воспользоваться дверью. Это всего лишь дерево.       И она показательно стучит несколько раз.       Эндрю кивает после окончания презентации. Нил стонет уже вслух, но никто не обращает на него внимание.       — Раз с этим мы разобрались, то добро пожаловать. — Она отходит в сторону и машет рукой в приглашении.       У Нила сахар на зубах скрипит от ее наигранного тона. Он неловко машет Эндрю рукой.       — Давно не виделись. — Эндрю кидает на него выразительный взгляд.       Нилу хочется рассмеяться от сюра, но он берет себя в руки и следует за ним в гостиную.              Они вдвоем усаживаются на диван. Расстояние между ними способно вместить еще одного человека, но Эбби приносит из кухни графин с лимонадом и три стакана, ставит его на журнальный столик и пододвигает кресло так, чтоб оказаться напротив.       Нил прикрывает рот ладонью в невинном жесте, пока борется с улыбкой, следя за отвращением на лице Эндрю. Взгляд того сосредоточен на ломтиках огурца и лимона и листиках мяты, плавающих в графине.       — Это вкусно, поверь, — шепчет Нил сквозь пальцы.       — Как и сырное мороженое, — тихо отвечает Эндрю.       Нил сдерживает смех, напрягая всю силу воли до ощутимой пульсации в виске. Затем переводит взгляд на Эбби, которая все это время молча наблюдала за ними с задумчивым взглядом, и его веселья как ни бывало. Вместо этого он будто погружается в болото — холодное и вязкое, тянущее на дно непривычным смущением и запоздалым стыдом.       Секунду перетекают в минуты в оглушительном молчании.       До этого момента Нил никогда не обращал внимания на то, как часы в гостиной громко тикают.       — Ну, так. И что это?       Эбби обычно из тех родителей, которые не давят. Она мягко прощупывает почву перед каждым разговором, тщательно выверенные слова всегда звучат как-то плавно и располагающе к открытию, но сейчас это не обычная Эбби Нила.       Сейчас ее тон хлесткий, слова прицельно бьют сразу в лоб, и Нил не понимает, рад он этому или все же нет.       — Все-таки оргия? Секс из ненависти? — Эбби продолжает давить, впечатывая Эндрю взглядом.              Нил закашливается и тянется к графину. Жар затапливает его лицо и скребется в глотке, пока он пьет, пьет и пьет, раздумывая над оптимальным ответом.       Эндрю берет дело в свои руки и спокойно отвечает:       — Нет.       — Ты — тот «друг», с которым уезжает Нил неизвестно куда?       — Да.       — Ты его принуждаешь?       — Эбби!       — Нет, у нас все по обоюдному согласию. — уверенность и спокойствие Эндрю можно прощупать в этих словах, но они все равно ни в какое сравнение не идут с противоречивыми чувствами Нила сейчас.       — Вот как? И, что же у вас по обоюдному согласию? — Эбби переводит взгляд на Нила, приподнимая бровь. Сейчас его очередь на ответы, которых у него, по сути и нет.       — Нам обязательно продолжать?       — Да, Нил, нам обязательно продолжать. — кивает Эбби. — Понимаешь, все дело в том, что я — твой официальный опекун, который несет за тебя ответственность до твоего совершеннолетия. Это как минимум, потому что, даже когда ты станешь старше, я все равно буду им оставаться. Я надеялась, что за все эти годы я заслужила твое доверие.       Стыд накатывает на Нила спазмом в груди, и он отводит глаза в пол.       — Я понимаю, — продолжает она, а Нил жмурится и горит изнутри под ее взглядом, — что ты растешь и становишься мужчиной. Я знала, что когда-нибудь наступит момент, когда ты войдешь в сексуальные отношения с другим человеком, даже если прежде ты говорил, что пока таких желаний нет. Я тебе говорила, что мне будет абсолютно все равно, кто это будет — парень или девушка, это выбирать только тебе. Но, кажется, я просила тебя сказать мне, когда это все же случится.       Эбби останавливается и тяжело выдыхает. Она наливает себе лимонад, и Нил отмечает слегка заметное подрагивание ее пальцев, и его простреливает озарение, что, несмотря на непривычный холод в ее тоне, несмотря на сдержанность, что она демонстрирует, — она тоже нервирована в этой ситуации.       — А теперь представь, каково я чувствую себя, когда застаю в твоей постели парня, с которым у тебя были значительные проблемы в прошлом, и это еще мягко сказано. Что я должна подумать по-твоему? Может быть, он тебя принуждает…       — Эбби!       — Может быть, это были угрозы? Может быть…       — Прошу, перестань. — Нил закрывает лицо в ладонях и жалобно стенает. Это совершенно не тот разговор, который он хотел бы вести этим утром. Или когда-либо в принципе.       — Вы спите друг с другом? Я имею в виду секс с проникновением.       Нил стенает громче. Эндрю продолжает молчать, и только тяжесть веса на диване говорит о его присутствии.       — Вы понимаете последствия плохой подготовки? Отсутствия смазки и презерватива? Разрывы…       — Разрывы кишечника, кровотечение, боли в спине, недержание каловых масс, да, спасибо, мы в курсе, — перебивает ее Эндрю, методично отчеканивая без проблеска эмоций в голосе.       Слова высасывают из гостиной воздух.       Нил убирает руки от лица.       Часы тикают непривычно громко.       Эбби задумчиво щурится на Эндрю, и стремительный поток мыслей отчетливо виден в ее взгляде.       Кажется, даже частички пыли останавливаются в своих полетах в потоке утреннего луча, сочащегося в открытое окно.       Поезд понимания стремительно приближается с единственной целью — сбить Нила с рельс.       Осознание сказанного — всего сказанного — накатывает на Нила горькой тошнотой, желчью, смешанной с чем-то грязным и мерзким. Он буквально давится внутренними органами, и ребра сжимаются изнутри до фантомного треска, когда все части последних разговоров складываются в единую мозаику.       Эндрю, кажется, не замечает внутреннего урагана Нила — он все еще не сводит пустого взгляда с Эбби, которая, видимо, тоже пришла к нужному выводу, и взгляд ее смягчается до сожаления.       Нил одновременно и любит, и ненавидит этот взгляд. Так Эбби смотрела на него несколько лет назад, когда каждый день меняла окровавленные повязки. Так она смотрела, когда Нил занимался с физиотерапевтом после, перекатывая пупырчатый резиновый мячик под ладонью по столу с целью вернуть прежнюю подвижность конечности.       Эбби была очень мягкой, и, хотя работа сформировала в ней привычку скрывать отголоски этой жалости в карих глазах под маской хладнокровия и профессионализма, Нил все равно видел, как тяжело ей было это делать.       — Что ж... — Эбби нарушает тишину первой, а Нил все еще не может говорить: миллион вопросов сидят на кончике языка, который он прикусывает до боли. — Раз вы все знаете, я буду надеяться, что вы подходите к этому с умом.       Эндрю не меняется в лице. Нил делает большой глоток, лишь бы отвлечь себя и не дать плотине прорваться.       — Ты останешься на завтрак?       — Мне надо вернуть машину кузену.       Не дожидаясь ни от кого ответа, Эндрю встает с дивана — пружины скрипят слишком громко — и покидает комнату.       В последнюю секунду Нил останавливает себя на месте и смотрит на Эбби. Темные тени под ее глазами кажутся слишком тяжелыми на бледной коже, и Нила передергивает от ее взгляда — задумчивого, направленного внутрь себя, что для нее непривычно, — словно она винит себя во всем произошедшем.       Остаться сейчас с ней — это новая череда вопросов и ответов. Это объяснения, часть которых уже была произнесена, но которой недостаточно.       Сорваться за Эндрю — это получить что-то новое, но неизвестное, и Нил не уверен, хочет ли это слышать.       Эбби молча кивает в сторону двери, и Нил подрывается с места.       Он нагоняет Эндрю уже на улице — тот идет уверенно, быстро, кулаки его крепко сжаты по бокам.       — Эндрю, подожди!       На удивление, но Эндрю слушается — резко останавливается и оборачивается. Он выставляет указательный палец в угрозе, и Нил замирает в сантиметрах от него.       — Не смей. Ничего не говори, что бы ни было в твоей голове, — его рот двигается четко, слова будто заученные. — Мы не будем никогда это обсуждать.       — Эндрю, я…       — Я сказал «не смей».       Нил послушно поджимает губы и опускает глаза.       Эндрю дышит громко — нестройное дыхание с дроблеными паузами. Губы Нила покалывает — словно Эндрю пытается запечатать да заплавить их воском одним взглядом, лишь бы Нил действительно продолжал молчать.       Нил не дурак. Однажды он уже смог набраться терпения, ожидая Эндрю, и это окупилось сполна.       Но суть в том, что Нил не хочет просто ждать. Ему хочется что-то сказать, что-то сделать — вытащить слова Эндрю из своей памяти и разбить их на миллионы кусочков или сжечь мир к чертям, если только это поможет Эндрю.       Если только это вернет их обратно — на ту тропу, где они были до этого утра.       Эндрю хлопает себя по карманам и раздраженно цокает. Он сплевывает в сторону, разворачивается и идет к машине. Нил следует за ним, не получая приказа остановиться.       Сегодня значительно прохладнее, и Нил благодарит легкий ветер, под касаниями которого остывает кожа. Во рту все еще горечь, и Нил сглатывает вязкую слюну, которая облепляет горло тугой пленкой. В висках неприятно гудит — не боль, но ощутимое давление, от которого невозможно избавиться.       Эндрю достает из машины пачку сигарет, прикуривает одну и садится на землю, опираясь спиной на покрышку. Нила не заботит потенциальная пыль на штанах, когда он приземляется следом.       Они молчат, пока Эндрю курит, и синеватый дым танцует вихрями в маленьком пространстве между ними. Поддайся Нил чуть в сторону, и их плечи соприкоснутся — ему почти хочется это сделать, но он все еще чувствует этот барьер от Эндрю — невидимый, словно стена под ладонями мима.       Эндрю курит вторую. Нил старается просто дышать, объятый тяжелым сигаретным дымом и со сжатой изнутри гортанью.       — Она неплоха, — тихо произносит Эндрю, туша бычок об асфальт. На вопросительный взгляд Эндрю добавляет: — Эбби.       Нил улыбается, как-то криво и, как ему кажется, неправильно.       — Обычно она… Мягче.       — Не сомневаюсь.       Нил хмыкает.       — Она была права, — тихо произносит Эндрю, подтягивая колени к груди. — Обо всем. Как это выглядит со стороны. Как это выглядит для нее. Ее волнение оправданно, особенно что касается…       — Эндрю. — Нилу не нужно продолжение. — Не надо. Я все еще хочу… Хотел бы… Боже, ладно.       Нил сдувается в попытках найти правильные слова, но не прекращает пытаться:       — Это ничего не меняет.       Эндрю молчит, и Нил неуверенно добавляет, поворачиваясь к нему:       — Ведь так?..       Эндрю рассматривает свои колени, будто в них сокрыта вселенская истина. Его брови нахмурены, желваки на скулах дергаются, как и кадык, словно он проглатывает ответ раз за разом.       Нил хочет прикоснуться, хотя знает, что сейчас невидимая стена просто не позволит ему этого сделать.       Эндрю медленно поворачивается к нему, впиваясь взглядом в глаза. Он задумчиво смотрит, а Нилу кажется, что одно неверное подергивание лицевой мышцей разрушит это все в прах.       — Это ничего не меняет. — Слова проникают в Нила, оседают облегчением где-то в районе груди, и шар тепла начинает пульсировать на уровне солнечного сплетения.       Эндрю нерешительно протягивает руку к щеке Нила, останавливаясь в последний момент. Нил уже чувствует фантомное касание, поэтому льнет в ответ, прикрывая глаза от контакта со знакомой бугристой ладонью.       — Ничего не меняет, — увереннее повторяет Нил, пока Эндрю потирает его щеку большим пальцем.       — Да. Ничего не меняет, — заключает Эндрю в последний раз и подается вперед, запечатывая поцелуем — отчаянным и требовательным — это обещание на губах Нила.       — Мне действительно нужно отдать машину Ники до полудня, — хрипит шепот на подбородке Нила через мгновение, когда он теряет губы Эндрю.       Глаза Эндрю все еще закрыты, ресницы чуть трепещут, и палец все еще твердо давит на щеку — а Нил так же не хочет уходить.       Был бы у него выбор, он бы с легкостью остался в утренней тишине, в тени машины, скрываемой их от всего мира. Была бы возможность, он бы взял силикон и приклеил ладонь Эндрю к своей щеке, чтобы никогда не потерять этого контакта. Он бы целовал и целовал эти до миллиметра изученные губы, в которых каждый раз все равно открывал что-то новое.       Но это — невиданная роскошь. Есть обязательства, давящие на их плечи. Есть призрачное предположение разговора с Эбби по возвращению домой. Есть договор, по которому они согласились сотрудничать, заключая сделку о простой физике между ними, хотя Нилу и кажется, что с каждой встречей они все дальше и дальше отдаляются от первоначальных условий.       Ему кажется это каждый раз, как только он видит Эндрю — просто видит, даже не касается. Ему беспричинно хочется улыбаться, и шар — ярче и теплее солнца — раздувается внутри каждый раз с большей силой.       Ему кажется это, когда он замечает во взгляде Эндрю что-то, неподдающееся объяснению. Это краткая задержка, маленькая искра — не желания, чего-то мягче и в то же время опаснее, — когда Эндрю смотрит на Нила в ответ.       — Нам пора, — решительно и громче говорит Эндрю, оставляя краткий, мажущий поцелуй. Он встает, оттряхивает задницу от пыли — Нил повторяет его движения, старательно не обращая внимание на пустоту, где мгновение назад было тепло.       Эндрю смотрит — опять на краткий миг, или Нилу это кажется — а после салютует от виска и садится в машину. Двигатель заводится с привычным гудением, и Нил провожает машину взглядом, пока та не исчезает за поворотом.       Как Нил и предполагал, Эбби ждет его в гостиной. Ее плечи непривычно ссутулены, локтями она упирается в колени, а в ладонях перекатывает пустой стакан.       Вес стыда с новой силой давит на плечи.       Он падает на диван, чувствуя непомерную усталость, пронзившую мышцы, казалось бы, насквозь. Ему хочется извиниться: за то, что не рассказал Эбби ничего раньше; за то, что заставил ее волноваться после всего, что она для него сделала. Он не заслуживал такого человека, как она, — который раз за разом разбирал проблемы Нила, начиная с самого первого дня их знакомства, когда он был беспомощным юнцом.       Сейчас он другой, а проблем не становится меньше.       — Так значит «друг»? — Эбби нарушает тишину, и Нил прикрывает глаза. Брошенные собственные слова, сказанные недели назад, отдаются звонкой пощечиной.       — Я не знал, как сказать иначе.       Эбби ухмыляется — как-то зло, с издевкой.       — Ртом, например, Нил? Представляешь, он для этого нам и нужен. Говоришь: «Эбби, я подружился с Эндрю Миньярдом. Да, раньше я получал от него в нос, а теперь мы едем гулять. Не переживай, у нас все улажено. Возможно, он будет заходить ко мне в гости, потому что мы начали вместе спать, но я надеюсь, ты не будешь против». Это звучало бы лучше, чем ложь.       Нил щиплет себя за переносицу — ему хочется отмыться от ее взгляда, прочистить уши и навсегда забыть, как язвительно звучит ее голос.       — Я не знал, что именно и как тебе сказать, — решается Нил, потому что это правда. Он открывает глаза и смотрит прямо на нее, хотя это ужасно сложно — видеть Эбби такой, нести все эти чувства в себе и стараться сохранить голос ровным. — Мы просто… Это как-то само получилось.       Он неопределенно машет в воздухе.       — Ох, Нил, — усмехается Эбби, ставя стакан на столик. — Мне… Мне не важно, как это вышло, если… Если у вас там правда все взаимно и без принуждения.       — Абсолютно, — тут же отзывается Нил: после вскрытой правды убеждение в этом факте, кажется, возросло в цене. — Я уверен, уж я-то точно определил, если б меня к чему-то насильно подвели.       Эбби как-то неуверенно кивает, а затем спрашивает то, чего Нил ждал, боялся и отчасти надеялся, что не будет затронуто. Хотя бы сегодня.       — Ты знал?       Но он уже истратил лимит на доверие Эбби сегодняшним утром, поэтому он выбирает правду, тщательно отыскивая ее единицы внутри себя.       — Нет. Но… — Он делает глубокий вдох, и воспоминание о бледных полосах, мерцающих в темноте своей неестественностью, рябит перед глазами. — Возможно, догадывался. В глубине где-то. Он давал неоднозначные намеки и вел пространственные разговоры, которые я не понимал, не совсем, но сейчас… Я на самом деле не понимаю, почему он все еще, ну… Согласен на меня. На всю эту… Физику.       Эбби задумчиво осматривает стену.       — Я не могу утверждать наверняка, но… Да, все справляются с травмами по-разному. Несомненно, в таком возрасте психика страдает, а восприятие меняется…       — Эбби, больше конкретики, пожалуйста.       — Ты вряд ли знаешь, но гиперсексуальность это одно из последствий таких событий.       В висках все еще неприятно стучит, и Нилу необходимо время, чтобы понять ее слова.              — То есть, ты хочешь сказать, что то, чем мы занимаемся, это… преодоление? Или нарушение его… психики?       Эбби пожимает все еще скованными плечами.       — Кто знает? Может быть. Может быть и нет. Все индивидуально. Я думаю, у Эндрю достаточно проблем, которые ему разбирать только с первоклассным специалистом.       — Ага, которым после общения с Эндрю нужен будет свой личный, — усмехается Нил, вспоминая, как Эндрю рассказывал о парочке из них. — Он игнорирует их и доводит до белого каления.       — Не удивлена. — Улыбка ее вымученная и окрашивает лицо на краткий миг, после чего вновь исчезает, и она серьезно смотрит прямо в глаза. — Нил, пообещай мне, что если он сделает тебе больно…       — Нет, Эбби, нет. Если нужно, я буду говорить тебе это тысячу раз. Он достаточно аккуратен, всегда спрашивает и никогда не дав…       — Нет, Нил. Я не об этом. — Эбби устало вздыхает и нервно треплет челку. — Секс это не просто… Секс. Да, может быть, для кого-то это просто разрядка. Для кого-то просто физика, как ты говоришь. Но… Я не думаю, что ты из таких людей, Нил.       — Почему? Мне интересно, как это происходит. Мне нравится это. Нравится… С Эндрю. — Он чуть ерзает на месте, и скрип пружин на старом диване уже не столь громкий.       — Когда люди подходят друг другу на таком уровне... — Эбби демонстративно сцепляет руки в замок, и ее тонкие длинные пальцы идеально скользят друг по другу. — Когда их тела подходят друг к другу… Это чревато последствиями. Тело привязывается к телу, к своему состоянию счастья после секса рядом с другим человеком. Мозг привязывается к этой мысли, требуя новую дозу эндорфинов вместе с телом этого человека. Ты понимаешь мою мысль?       Да, Нил прекрасно понимает, к чему она ведет, хотя ему откровенно не нравится этот виток разговора.       — Ты говоришь о привязанности, я не тупой.       — Никогда так и не говорила о тебе, милый. Но я хочу сказать, что… Привязанность не остается только на физическом уровне. Внутри тоже происходят изменения, понимаешь? Привязанность очень легко и незаметно может превратиться в… во влюбленность, Нил.       Нил упрямо смотрит ей в глаза. Контролирует каждый мускул на своем лице под тиканье в висках — словно там заложили бомбу.       — И ты думаешь, это плохо?              — Я думаю, что последствия этого могут ранить намного больше, чем ты можешь предположить.       — Даже если… Даже если случится такой вариант, разве это не… Ну, не знаю, разве не все равно? Люди живут с разбитым сердцем, и — как там говорят — время лечит? В любом случае, я не хочу этого. И думать об этом. Мне нравится быть с Эндрю в… таком плане. Ему, вроде как, нравится быть со мной. Да, теперь я больше о нем знаю, почему могут быть проблемы, но мы… Решаем их, наверное? Не знаю. Разве плохо, если мы оба этого хотим?       — Нет, милый, это не плохо. Но плохо может стать, когда вы захотите разного.       — Значит, мне остается надеяться, что этого недопонимания не произойдет?       Эбби смотрит на него так, словно видит что-то, что сокрыто в нем, — но на что сам Нил не хочет смотреть.       — Значит ли это, что мне остается уповать на ваше благоразумие? — и уже мягче добавляет, пока ее плечи расслабленно опускаются: — Ну, и оставить смазку и презервативы в твоей ванной?       — Эбби!       — Оставить тебе денег и ты разберешься сам?       — Ладно, купи ты, — обреченно соглашается Нил, и почему-то именно этот момент становится самым смущающим за весь разговор. — Я ничего в этом не знаю. И Эндрю, думаю, тоже.       Эбби фыркает.       — Ты становишься взрослым. Я думала, что готова к этому, но на деле… — она усмехается, и сам Нил улыбается этому беззаботному звуку. — Пфф, это сложно, оказывается, — растить подростка.       — Ты отлично с этим справляешься, ты ведь знаешь. Где бы я был без такой тебя?       — Даже боюсь представить.       И впервые за все утро Нил видит ее прежней.       — Вот и не будем этим заниматься.       — Как я понимаю, нет смысла просить убирать лестницу? Он же по водосточной трубе из принципа будет продолжать к тебе забираться.       Нил смеется, представляя Эндрю карабкающимся по стене в самодельном костюм Человека-Паука.       — Да, это было бы на него похоже.       — Ладно. Но по возможности, пусть пользуется дверью. А ты… Будь осторожен. По всем фронтам.       — Быть осторожным. Уделять время подготовке, пользоваться презервативом и не влюбляться. Услышал тебя, Эбс. — И в подтверждении он отдает честь от виска.       Сентябрь, 27       До асфиксии: 36 дней       Нил ничего не слышал.       Гул кафетерия превратился в белый шум — ненастроенное радио, сбивающееся с волны, — пока Нил прокладывал себе путь от автомата к столику. Никто не обратил внимание, когда он занял свое место: Кевин был увлечен рассказом Джереми, влечение к Кевину которого было заметно даже не смотря; Элисон торопливо переписывала задание по английскому, низко склонившись над столом.       Нил сильнее сжал банку, смахивая капли конденсата в сторону.       Нил чувствовал это.       Пробирающий до самых костей взгляд, оценивающий каждую его частичку. Цепкий, оставляющий после себя свербящее ощущение разодранной плоти.       Рентгеновский луч, внутренние мутации после которого необратимы, — уничтожающий в самом своем прекрасно-мучительном действии.       Нил настойчиво продолжал игнорировать прицел, направленный ему прямо в лоб.       Они с Эндрю не виделись уже пять дней.       Пять бесконечных дней, которые прошли слишком быстро, но каждая минута которых тянулась нестерпимо медленно.       Пять дней, наполненные пустынным молчанием; пять дней, насыщенные жизнью — голосами, запахами, цветами, — которая проходила мимо Нила.       Пустая комната. Холодная постель. Нетронутая вторая щетка в подстаканнике в ванной, щетинки которой стали жесткими от долгого пренебрежения.       Запыленный рюкзак под кроватью.       Нил смахнул новые капли и вскинул голову.       Тонкая линия взглядов натянулась струной — пропитанная статикой, под воздействием которой остальной мир вокруг превращался в размытое пятно и будто замедлялся в движении.       Обычно Нил не позволял себе смотреть. Лишь краткие взгляды изредка выходили из-под его власти, но он усмирял их прежде, чем мог повязнуть.       Но сейчас он смотрел прямо, расправив плечи, словно ему нечего было скрывать. Словно единственная тайна Нила сейчас не имела значение — будто смотреть было ценнее.       Нил встретился с непониманием Эндрю на другом конце кафетерия.       Роланд сидел близко — непозволительно интимно — к Эндрю, и был настолько воодушевлен рассказом, взмахивая руками, что в другой ситуации Нил бы посмеялся, как кто-то пытается завладеть вниманием всегда безразличного Эндрю.       Но сейчас Нилу захотелось что-нибудь разбить. Жаль, посуда в столовой была пластиковая — школа совершенно не заботилась об экологии.       Нил неосознанно поджал губы, все еще отвечая Эндрю неподвижным взглядом.       Тот вскинул бровь. Роланд рассмеялся на это. Видимо, был настолько туп, чтобы не заметить истинное направление заинтересованности Эндрю.       Чем мог ответить Нил? В окружении людей, с Кевином, Джереми и Элисон рядом за столом? С той тянущей болью в районе груди, которая не поддавалась купированию?       Если бы перед Нилом встал выбор суперспособности, он бы предпочел телепортацию. Потому что сейчас его единственное желание было переместиться за столик спортсменов, скинуть Роланда со стула и занять его место.       Нил — вот тот, кто должен сидеть рядом с Эндрю.       Тот, кто должен шептать на ухо глупости и получать в ответ усмешки и тирады о невозможном рте Нила. Тот, кто должен вдыхать Эндрю — всего его, — примесь сосны, цитруса и табака, запах которых успел выветриться с простыней за эти пять дней отторжения. Тот, кто мог бы незаметно для всех пройтись ладонью по бедру, проминая ткань джинсов пальцами с ухмылкой на губах под сопровождение глубоких вдохов Эндрю.       Но перед Нилом не было выбора суперспособности. У него не было выбора, где сидеть, — даже не было призрачной возможности на это.       У него вообще не было выбора ни на что.       Нил продолжал смотреть, постукивая ногтями по алюминию. Влага скатывалась по пальцам и была такой же холодной, как и яма где-то на дне живота.       Эндрю почесал висок — медленно, словно о чем-то думал — так, по крайней мере, должно было выглядеть для других — для всех вокруг.       Нил же видел в этом новый вопрос.       Все внутри Нила кричало, молило и взывало об Эндрю: о его губах, отмечающих новыми метками принадлежности; о его пальцах, оставляющих покалывающие током дорожки на коже; о жаре чужого тела, воспламеняющем собственное.       Это было похоже на яд, растекающийся внутри, а противоядием обладал только единственный человек.       И разве у Нила был выбор отказаться от спасения?       Даже если Эндрю придет вечером и уйдет поздней ночью, практически под утро, получив от Нила не больше необходимого — не больше того, на что они оба согласились много недель назад, мог ли Нил упустить шанс на глоток антидота? Даже если он мог лишь отсрочить неизбежное — подарить Нилу еще один день жизни, — а не излечить окончательно.       Он коротко кивнул — едва заметное движение головой, но его хватило, чтобы Эндрю потерял интерес и порвал нить, отвернувшись.       Нил открыл банку вишневой газировки, продолжая смотреть.       Странно, почему она вообще у него была — казалось, он нажимал на циферблате аппарата номер бутылки воды, но не мог вспомнить этого точно. Он сделал глоток, но вместо сладости пузырьки газа рассеялись на языке горечью.       За другим столом в кафетерии Роланд разразился смехом и похлопал Эндрю по плечу — обычный жест одобрения «близких друзей», ничего примечательного и особенного. Только если ваш «друг» не Эндрю Миньярд, не терпящий ненужных прикосновений.       Нил не помнил, в какой момент времени их телесный контакт с Эндрю стал простым. Казалось, это было заведено между ними с самого начала? Просить не больше нужного, давать не больше позволенного. Ответное желание словно вспыхивало мелкими искрами в воздухе, стоило одному из них только захотеть; «да» ощущалось как нечто материальное, притягивающее их друг к другу. Оно было не вечно — уж точно не могло быть с такими, как они, — но когда «да» накачивало воздух статикой…       Нил поспешил отвернуться. Он не был способен сейчас коснуться Эндрю, сжать его бедро под столом, поцеловать в краснеющую скулу или сладкие после собственной газировки губы. Эндрю на другой стороне кафетерия, и расстояние между ними исчислялось тайнами и потребностями.       Единственное, на что он был способен — это сидеть за своим столиком в углу, пока мир вращался яркими пятнами под несмолкаемый гвалт голосов; заталкивая свои чувства поглубже внутрь себя, словно страшную тайну.       Единственное, что ему было позволено — это доставать каталог воспоминаний и пролистывать фотокарточки раз за разом. Они ветхие от частого использования, запыленные песком сепии и выгоревшие под июльским солнцем. Они тусклые и стираются со временем, но от них становится ярче внутри; они помогают бороться с каждым часом каждого дня в ожидании пополнения коллекции.       Нил откровенно жалок. Потому что будь его воля, он бы пошел учиться на режиссера, чтобы собрать пленку из этих моментов, настроить монтажный переход и смотреть собственный фильм о них двоих на повторе под треск вращающейся бобины в одиночестве своей комнаты, лежа на простынях, давно потерявших привычный запах.

***

      Нил лениво размазывал кусочки лазаньи по тарелке. Один только вид еды вызывал омерзение, хотя он не ел уже несколько часов. Может, у него гастрит? Стоило бы сходить провериться, благодаря Эбби у них неплохая страховка. Но, конечно же, он не будет этого делать.       Нил знал о таком биологическом феномене, как «система обнаружения взглядов». Ему не поддавалось пониманию, как сложные нейронные сети отвечали за ощущения чужого взгляда на теле, но тем не менее, он отчетливо чувствовал каждый такой.       Особенно Эбби, что не было удивительным фактом, учитывая все года, проведенные вместе.       Она всегда смотрела аккуратно, нежно и ласково, словно тщательно погружала в объятия, не забывая при этом прощупывать тело на скрытые раны.       Взгляд профессиональной медсестры — утешающий, выработанный искать очаг боли.       Сейчас же она упрямо пронизывала его насквозь.       — Нил.       — М? — Он отодвинул тарелку — вилка ударилась о стекло с противным лязгом — и посмотрел прямо на Эбби.       — Я звала тебя четыре раза. Ты не ешь, — она многозначительно кивнула на лазанью. — Ты бледный и рассеянный. У тебя испарина. Как ты себя чувствуешь?       — Я не болен. — Тюкающая пульсация в висках вторила его лжи. — Просто задумался.       — О чем?       Нил промолчал, надеясь, что безразличие воспримется как ответ. Эбби глубоко вдохнула и отодвинула собственную тарелку, сцепляя длинные пальцы в замок.       — Мы поговорим?..       — О чем?       — Как дела в школе? Как твои успехи в учебе? — Это не были типичные вопросы для их отношений, и фальшиво-дипломатичный тон указывал на то, что ему не так хорошо удавалось ее обманывать, как он думал. — Как Кевин и Элисон? Как Энд…       — Не надо.       Нил понял свою ошибку в тот же момент, как столовая погрузилась в гнетущее молчание. Это маленькие изменения в воздухе — в его температуре и весе; дрожащие, невидимые вибрации от тел, несущие за собой больше, чем могли бы принести слова. Это не поддавалось формам и объяснениям, но когда это происходило, то всегда ощущалось холодным давлением извне.       — О, Нил…       Нил на мгновение прикрыл глаза, словно это могло помочь скрыться от жалости в ее тоне.       — Я просто устал.       И это была даже не ложь, — но вся правда, сидящая внутри, не поместилась бы в их маленькой столовой.       — Милый… — Эбби протянула к нему руку, но он резко отпрянул.       Казалось, что от одного ее движения, — одного ласкового касания руками, одного сжатия в объятиях — Нил мог развалиться.       Он так старательно каждое долбаное утро зашивал себя изнутри: заштопывал тонкие лоскуты своего сердца грубыми стежками самообмана, затачивал взгляд холодным безразличием, прикреплял маску нормальности на лицо. Он старался каждое утро, но только нити его были тоньше хлопковых.       А Эбби даже не нуждалась в ножницах, чтобы одним движением разорвать все его старания.       — Все хорошо. Я в порядке. Я дышу, видишь? — Он несколько раз быстро вдохнул и выдохнул для пущей убежденности своих слов. — Я двигаюсь, учусь, избегаю неприятностей. Живу. Все как обычно.       — Нил. — И одно его имя уже звучало как упрек его отрицанию.       — Мы можем просто…       «Притвориться, что ничего не произошло?»       — Не говорить об этом?       — Тебе может стать легче.       Нил горько усмехнулся.       — От чего? Что я признаю, что облажался?       — Нил, это не та…       — Нет, Эбби, это так. — Ножки стула неприятно скрипнули, когда Нил отодвинулся и встал. — Спасибо за ужин. Я пойду спать.       — Время только шесть.       — Плевать, — кинул Нил напоследок не оборачиваясь.       И Нилу действительно было плевать. Если это хотя бы ненадолго могло помочь забыться — перестать чувствовать так много и одновременно ничего, — то Нил выбирал сон как собственное плацебо.

***

      Сон — беспокойный хаос, настигавший Нила этой ночью. Он метался по кровати в полудреме, прыгая по ярким бликам смеси прошлого и фантазии.       Мелодия цикад прерывалась звоном лезвия о точильный камень.       Скрип.       Кровь, потоками струящаяся из его собственной груди, превращалась в ягодный сок под пальцами, пока он пытался ее остановить.       Скрип.       Боль резала глаза и притуплялась свечением — раскаленным белым, так похожим на огненный июльский шар, о который можно ошпариться лишь взглядом.       Скрип.       Нил вынырнул из пучины образов резко, безжалостно, и первые мгновения поддался дезориентации. Комната перед глазами четкая, прежняя — ничего не изменилось с тех пор, как он уснул, но все же вещи плыли перед сознанием, и приходилось прикладывать усилия, чтобы вспомнить, что она — его собственная.       С бесшумным прыжком Эндрю приземлился на ковер и на мгновение замер, оценивающе смотря на Нила. Стремительными шагами он преодолел расстояние, ловко забрался на кровать и обхватил шею Нила с легким нажимом пальцев, придвигаясь ближе. Крепкий табак ударил в нос волной воздуха, окончательно привязывая Нила к реальности.       Эндрю здесь, в его комнате, и это было привычнее, чем все пространство вокруг.       Прохладная ладонь на коже ощущалась знакомым. Правильным. В этих ямках шеи, которые будто были выточены исключительно для пальцев Эндрю.       — Эй?       Нилу показалось, что нечто, похожее на беспокойство, затаилось во взгляде Эндрю; нечто, похожее на тревогу резонировало в его голосе.       Нил протер глаза, сгоняя остатки туманной дымки.       — Порядок.       Эндрю осторожно прошелся пальцем по ямке под ухом. Касание без двояких подтекстов, тихое и практически нежное, а все равно вызвало слабую волну дрожи по позвоночнику.       — Часто такое? — тихо спросил Эндрю, все еще выискивая в лице Нила следы паники.       — Бывает, — хмыкнул Нил в ответ, повернувшись к нему. Крупица честности сорвалась с языка: — Последнее время чаще.       Эндрю нахмурился, и три упрямых складки, которые можно было заметить даже в полутьме комнаты, разделили его переносицу.       Нил слабо улыбнулся и постучал по собственной ложбинке между бровей.       — Такими темпами у тебя появятся морщины еще до тридцати.       Эндрю сжал пальцы на шее чуть крепче, прежде чем убрал руку. Подцепив носком задник, как какой-то дикарь, он стянул кроссовки и забрался выше по кровати, прислонившись к изголовью спиной.       — Иди сюда. — Он откинул руку в приглашающем жесте.       Нил не нужно было повторять дважды.       Казалось, он мог последовать за Эндрю куда угодно, как щенок, который изнывал от жажды.       Нил устроился у него на груди, неуверенно закидывая руку на твердую грудь. Темная футболка Эндрю с эмблемой любимой группы отдавала его туалетной водой в купе с сигаретным дымом, и Нил неосознанно задышал глубже, вбирая в легкие столько, сколько мог заполучить в этот момент. Эндрю чуть сместил руку, и Нил прикрыл глаза, когда пальцы запутались в его волосах и начали методично вырисовывать круги по коже головы.       Время превратилось в тишину, размеренно гудящую в пространстве между ними.       Голова покачивалась на широкой груди в такт медленным движениям, под тихое дыхание сверху, но что-то не давало Нилу окончательного покоя.       Ему хотелось прошептать: «Спасибо за это».       Ему хотелось сказать: «Я скучал по тебе».       Ему хотелось закричать: «И я так, блядь, от этого устал».       Но он лишь крепче сжимал ткань в кулак, прислушиваясь к чужому сердцебиению. Он проглатывал эти слова снова и снова, день ото дня, и каждый раз, как они просились на свободу, чья-то фантомная рука сильнее сдавливала его горло.       Когда ладонь Эндрю сместилась на его щеку и пальцы начали невесомо оглаживать шрам, на краткое мгновение Нил поймал себя на желании выдрать собственные нервы, нить за нитью, и изрезать их ножницами в клочья, лишь бы остановить эту тягу к большему.       Они договаривались не об этом.       Нил так настойчиво вбивал себе эту мысль, что, оказавшись сейчас в таком положении — на твердой опоре груди Эндрю, под легким градом его касаний, объятый его запахом и дыханием, — что-то скручивалось на уровне живота, вызывая новый приступ тошноты.       Одновременно комфортное и чужое. Желанное, но недозволенное.       Как можно естественнее он отодвинулся дальше по кровати, утонув половиной лица в подушке, и чуть задрал голову, встречая пустой взгляд Эндрю.       — Точно все нормально?       Нил сглотнул.       «Нет».       — Да. Просто… Устал.       И вот опять это слово, которое отвечало на все вопросы разом, но не раскрывало всего, что сидело внутри.       — Так же. — Эндрю скатился ниже, заняв место на своей подушке, перевалился на бок, чтобы оказаться лицом к лицу. Полумрак комнаты не давал увидеть многое или рассмотреть привычные золотые блики, но Нил все равно смотрел и впитывал — загипнотизированный темными глазами напротив.       — Бар?       — Да. Пришлось работать больше обычного из-за Аарона и Роланда…       — Роланда? — Нил нахмурил брови: это абсолютно не то имя, которое он ожидал сегодня услышать.       — Да?       — Он-то тут причем?       Казалось, Эндрю не замечал, как в глубине Нила, откуда-то из недр, приближался шторм.       — Он работает там же, тоже неофициально, через связи, и…       И дальше Нил не слушал — внутри ударила первая молния. Он просто закрыл глаза с надеждой раствориться в тонкой ткани простыней.       Конечно, Роланд работал там же. Будто членства в одной команде ему было недостаточно. Будто ему не хватало подаренной возможности быть рядом с Эндрю каждый день: на одних уроках, за одним столом, в одной компании.       Еще одна вспышка грозовой боли пронзила Нила.       Это была даже не банальная ревность. Это была жгучая зависть.       Яростная потребность что-нибудь разбить вновь полыхнула огнем. Желательно, чтоб это были собственные отяжелелые кости — выдрать каждую и перетереть пыль. Может, это позволило бы ему вновь нормально дышать.       — Эй?       Нил резко открыл глаза.       Ему было необходимо что-нибудь сделать: пробежаться, убраться, кому-нибудь вдарить — что угодно, что могло бы привязать его к реальности и помочь выбросить излишек адреналина из его крови.       — Хочу тебе отсосать, — и только после сказанного, Нил осознал, что действительно хотел именно этого.       Что только знакомая тяжесть члена Эндрю на языке смогла бы зафиксировать его в моменте. Что солоноватая горечь и резкий мускусный запах могли бы напомнить, что именно Нилу отдана возможность доставлять Эндрю такое удовольствие. Что доверие — момент уязвимости, когда Эндрю терял контроль, разбивался под ним, а затем собирался Нилом заново, — это все еще его.       Ему не просто этого хотелось — Нилу это было необходимо.       — Ты уверен?       Нил резко поднялся в доказательство своих слов и забрался на бедра Эндрю. Решительно смотря в глаза, Нил потянулся выше и навис над ним, опираясь на локти. Знакомые пальцы сразу же забрались под футболку, сдавливая бока, но взгляд Эндрю оставался недоверчивым.       — Я всегда говорю то, что хочу, — медленно произнес Нил прямо Эндрю в губы без сожалений о своей лжи.       Эндрю поддался первым, вытянув шею. Нил сразу начал целовать неистово, с яростью, сидевшей внутри, сжимая тонкие волосы в кулаки. Он проникал языком глубже, напористо, с желанием забраться в Эндрю, соединиться в единый организм и никогда не расставаться. Нил резко скользнул губами на шею Эндрю под неожиданный стон, сразу начиная с укусов, с остервенелых посасываний, с желанием оставить настоящие синяки, которые будут напоминать Эндрю о нем.       — Нил, это слишком сильно, — прохрипел Эндрю, грубо оттягивая его за волосы назад, и Нил с трудом подчинился. Что-то не давало ему покоя — он был жадным настолько, насколько же хотел, чтоб этот голод прекратился. Это совершенно не было на него похоже — это не привычная страсть, искрящая между их телами. Нет, это настоящая злость, которая диктует каждое его действие с целью подарить столько удовольствия, сколько и причинить боли.       Нил вновь вернулся на бедра Эндрю, тяжело дыша, начал торопливо разбираться с ремнем и ширинкой, блестящей ржавчиной в полутьме. Но стоило ему припустить джинсы вниз, как ладони Эндрю накрыли его собственные. Нил на мгновение засмотрелся на это, проглотив горечь.       — Это «нет»?       Нил обводил взглядом ровные ногти на грубоватых пальцах, совершенно беспомощный, чтобы посмотреть прямо на Эндрю. Казалось, одна встреча с взглядом — и Нил расыпется от нужды и желания. Казалось, стоит ему прочесть «нет» в темных глазах, и он сломается прямо здесь, в собственной комнате, безопасные стены которой уже привыкли к постоянству «да».       — Да, но… — Эндрю сделал небольшую паузу и чуть сжал его кисти, проводя пальцем под вереницей браслетов. — Ты точно в порядке?       И вот опять этот вопрос.       Будто Нил снова был маленьким, брошенным в темном подвале дома, а отец оставался равнодушным к его мольбам. Будто Нил снова был маленьким, привязанным к койке в больнице путами беспомощности, и раз за разом рассказывал грузным агентам историю свой жизни.       Будто Нила снова не слышали.       Все задавали этот вопрос, словно знали больше о том, что происходило внутри него, когда как Нил только и делал, что зарывал тайну все глубже и глубже.       — Почему все это спрашивают?!       Взмахом руки он избавился от ладоней Эндрю и соскочил с его бедер рядом на кровать. Кожа зудела под презрительным взглядом, пальцы гудели в желании действия. Казалось, его немного трясло.       — Не знаю даже, — язвительно усмехнулся Эндрю, натягивая джинсы обратно, не глядя застегнув молнию. — Может, потому что ты выглядишь дерьмовее обычного, у тебя только что был кошмар, а ты лезешь к моему члену с желанием отсосать, когда сам даже не возбужден?       — Это имеет значение? Я думал, ты тут для этого. — Это не было криком, но стало чем-то грубым и ядовитым. Словно сейчас они находились не в комнате Нила, а вновь оказались в прошлом, в школьных коридорах, цапаясь друг с другом, словно одичавшие собаки.       Эндрю стиснул челюсть, и Нил почти мог услышать скрип зубов друг об друга.       — Отрицать не будешь? Тогда можно я уже приступлю к делу?       — Нет.       Легкие сжались до размера грецкого ореха. Нил замер недвижимой статуей — сердце в груди ощущалось тяжелым камнем.       — Что?       — Я сказал «нет», — так же ровно повторил Эндрю.       — Отлично, — усмехнулся Нил, ущипнув себя за переносицу. — Тогда проваливай.       — Нил… — это прозвучало почти жалостливо.       — Что еще? «Нет» это нет, ты сам говорил. Я услышал. Раз ничего, то иди. — Он слабо взмахнул в сторону окна.       — Я не могу остаться? Просто так? Без секса?       — А тебе это нужно? Ты как-то справлялся без этого пять дней, значит, и шестой сможешь справиться.       Тишина повисла мраком, проникая ледяными, скользкими щупальцами во все уголки пространства.       — Можно было просто сказать, а не закатывать истерику. — Эндрю неожиданно слез с кровати.       Он расправлялся с кроссовками, пока внутренний таймер Нила истошным воем сирены отсчитывал секунды до исчезновения Эндрю.       — Я ничего не закатывал.       — Ага, подумай об этом еще раз, посмотри с моей стороны, а потом уже поговорим.       — Не о чем тут разговаривать. Я предложил — ты отказался.       — У тебя нервный срыв, Джостен. Я не такой тупой, чтоб этого не заметить.       — Пошел на хуй, Миньярд, — безразлично кинул Нил, поставив последнюю точку в этом бессмысленном споре.       И Эндрю действительно ушел. Выскользнул в окно, как ночной грабитель, прихватив какую-то частичку Нила с собой в кармане.       А Нил провел всю ночь на перепутье сна, с желанием раздробить собственный разум, чтобы песчинки воспоминаний и мыслей смешались между собой, и ничего не оставалось больше, кроме как выбросить их в мусорное ведро, а не пытаться склеить в прежние картинки.       Ранним предрассветным часом, когда первые лучи лениво показались на горизонте, Нил поймал себя на новом желании.       На краткое мгновение — на единицу времени, быструю секунду — Нилу захотелось никогда не встречать Эндрю Миньярда. Не продавать ему мороженое, не ехать на озеро, не соглашаться на вафли за чертой города, не нырять так глубоко.       Не закрывать глаза.       И не открывать проклятую дверь в ту августовскую ночь.