2515 метров

      Июль, 20       До асфиксии: 105 дней       — Что сегодня у тебя на уме? — спрашивает Нил, лениво откидываясь на сиденье. Тело гудит после последнего оргазма, мышцы приятно расслаблены, хотя задницу все еще непривычно жжет.       Эндрю выруливает на магистраль, к западу от их привычной дороги на озеро. Нил наблюдает за его спокойствием из-под полуприкрытых век.       — Вафли.       — Вафли?       — Вафли.       — И для этого нам нужно покидать город? Мы же в Южной Каролине, тут на каждом углу вафли!       — Но мы же хотим лучшие вафли.       — Говори за себя.       — Ты просто не пробовал вафли от Аррин.       — Да, и я променял бы эту возможность на сон.       — Два оргазма, и ты сдаешься? У тебя слабая выносливость.       — Ой, да иди ты, — фыркает Нил в ответ. — Ты в этом виноват. Ты и твои пальцы.       Нил показательно сгибает указательный и средний, имитируя движения Эндрю внутри. Эндрю отмахивается от него как от назойливой мухи, и Нил громко смеется, замечая, как по скулам Эндрю накатывает румянец.       — Какой же ты придурок, — бормочет Эндрю себе под нос, одной рукой доставая сигарету.       — Мы в ответе за тех, кого испортили, — многозначительно отвечает Нил. — Так что вся вина на тебе.       — Там было не так. И ты и без меня был испорченный. Я просто это вытащил наружу.       — Может быть, — легко соглашается Нил, не видя причин отрицать.       Потому что действительно, был ли Нил таким до появления Эндрю или же стал таковым, когда они начали заниматься сексом?       Нил не врал — он даже ни с кем не целовался до Эндрю. Просто по причине того, что не было с кем. Его не интересовали девушки или парни — он не интересовал их в ответ. Хотя, как и любой подросток, его интриговала вся эта песня вокруг секса. Он не считал, что быть девственником в свои семнадцать это нечто позорное, хотя социальные устои вокруг твердили обратное.       Задаваясь вопросом, как они с Эндрю пришли к этой точке, Нил вряд ли бы мог найти ответ. Просто в какой-то момент это почувствовалось.       Внимание Эндрю. Его взгляды. Интонации его голоса. Мелкие подколки, подоплека которых заключалась в явном вызове ответного внимания.       Вряд ли они могли когда-либо стать друзьями. У Нила были Кевин и Элисон, у Эндрю — своя компания придурков, и никак они не могли вписаться в жизни друг друга на уровне дружбы.       А вот приятели по сексу — вполне, как оказалось.       Но с каждым днем Нил понимал, что его влечет больше и сильнее. То притяжение, что зарождалось во время прогулок после работ, вспыхнуло на озере, возрастало с каждой встречей по ночам в комнате Нила. Теперь же оно достигло таких колоссальных размеров, что, казалось, могло убить Нила изнутри.       Все это было в их обыденности. В плотских желаниях и погонях за оргазмами, в прерывистых вдохах и выдохах между поцелуями, в касаниях, горящих потребностью на коже.       Но дьявол кроется в деталях. Именно в тех, которые незаметно разрушают очерченные границы их договоренности.       — Выметайся, — ровно произносит Эндрю, заглушая двигатель машины на парковке.       — Да ты шутишь, наверное.       Потому что это правда походит на большой розыгрыш.       Перед ними — типичный дайнер, и ядовито-розовая вывеска «24/7» горит неоном в наступающих сумерках.       — Нет, ты ведь шутишь, верно? — не унимается Нил, следуя за Эндрю внутрь. Но как только они заходят, Нил не может сдержать настоящего смешка. — Кто ты и что сделал с Эндрю Миньярдом?       — Заткнись. Вафли стоят всего этого.       Нил бы поспорил, потому что никакие вафли мира не могут стоить это вырвиглазное оформление в кричащих оттенках розового.       Кожаные диваны цвета фуксии. Настенная плитка цвета норвежского лосося. Барные стулья с обивкой в цвете розовой гвоздики. За знание всех этих названий нужно поблагодарить Элисон — Нил и не представлял, что когда-то они ему пригодятся.       Какие-то бесцельные постеры. Сиреневая барная стойка непомерных размеров с металлическими вставками. Даже, блядь, неоновый фламинго на стене. Розовый, конечно же.       Эндрю не обращает внимания на Нила, который все еще под впечатлением осматривает зал.       Эндрю подходит к барной стойке, подпрыгивает и подтягивается, чтобы опереться локтями, пока его стопы даже не касаются пола. Его взгляд устремлен в небольшое окошко на стене, открывающее вид на кухню. Он ждет, ждет и ждет, а затем какая-то женщина замечает Эндрю и приветливо машет рукой. Они о чем-то переговариваются на тихом немецком, но Нил улавливает лишь «обычно, новое, яйцо, кофе». Эндрю оборачивается к Нилу после сказанного «не один», и женщина выглядывает из-за спины Эндрю — две пары глаз окидывают Нила взглядом, и его хватает только на то, чтобы неловко улыбнуться.       Эндрю кивает в сторону диванчиков и поворачивается обратно, продолжая тихий разговор с женщиной.       Нил занимает место — кожа чуть скрипит, обивка с едва заметными трещинами, но здесь чисто и убрано, хотя Нилу и кажется, что он попал в какой-то сон восьмилетней девчонки. Не хватает только единорогов.       Он старается выстроить домик из зубочисток, что стояли во главе стола, когда женский смех доносится до его ушей. Нил замечает, как Эндрю немного тушуется от «красивый малыш», прорывающиеся сквозь ее хохот.       Через мгновение Эндрю плюхается на диван напротив, и то ли дело в освещении — потому что даже лампы тут с коралловым оттенком! — то ли Эндрю непривычно красный.       — Значит, в тайне ото всех Эндрю Миньярд не только спит с Нилом Джостеном, но и фанатеет от вафель в…       — Когда ты уже замолчишь?       — Ты полон сюрпризов, Эндрю, извини, если не могу скрыть своего удивления, — усмехается Нил, собирая зубочистки в кучку. — Что-то еще, чего я не знал?       Эндрю смотрит на него плоским взглядом.       — Ладно, я понял, что сегодня ты не настроен на откровения, — сдается Нил.       Еду им приносит та женщина. Она маленького роста, в розовом сарафане с белым передником, что практически непозволительно носить в ее преклонном возрасте. Она широко улыбается, ставя на стол тарелки, и разглядывает Нила чуть пристальнее и дольше положенного по меркам этикета. Нил привык к разглядыванию из-за своих шрамов, но ее внимание иного рода.       Нила будто оценивают, изучают — практически препарируют. Ощущения на грани между «редкий музейный экспонат, руками не трогать, только смотреть» и «положите лягушку на спину, зафиксируйте ноги, используйте щипцы, чтобы отодвинуть кожу перед первым надрезом скальпеля…»       — Аррин, прекрати делать из этого новость, — меланхолично просит Эндрю, отламывая от своих вафель кусок. Она отвечает на слишком быстром немецком — Нил не может понять ни слова и даже не особо хочет.       Может, это первый раз, когда Эндрю пришел сюда с кем-то. Может, она поняла все не так — о том, кто они друг другу.       Хотя Нил уже и сам не особо понимает.       Перед Нилом яичница по типу «английского завтрака» и маленький кекс, хотя на дворе уже поздний вечер. Он решает, что лучше заняться едой, нежели пытаться вычленить что-то из разговора.       Ему не особо уютно: новое место, новый человек, абсолютное не понимание, почему Эндрю привез его сюда.       Но он голоден, Аррин не лезет к нему с расспросами, и Эндрю никогда ничего не делает просто так.       — Не знал, что ты владеешь немецким, — говорит Нил, когда они вновь остаются одни.       — Ники обучает нас. Аррин эмигрантка. Это хорошая практика. — В голосе Эндрю нет особых эмоций, это не удивительно, но разве он думает, что может обмануть Нила?       Это не просто первая попавшаяся забегаловка, коих в их городе, кажется, сотни. Это определенная, за чертой; на парковке Нил видел три машины дальнобойщиков, которые наверняка принадлежат редким посетителям в конце зала.       Эта женщина близка Эндрю. А Эндрю не тот тип, которого можно назвать душой компании, что быстро заводит знакомства и открывается с первых секунд разговора.       Эндрю это квинтэссенция черного, само его существо, и Нил сомневается, что в душе Эндрю поклонник розового.       Но вот он сидит в эпицентре этого цветного безобразия, ест вафли, приготовленные женщиной, что наверняка для него много значит, и самое главное — Нил сидит напротив по желанию Эндрю.       Нил может тупить. Это настигает каждого время от времени.       Он может притворяться ничего не понимающим дураком, когда ему это выгодно или когда включается защитный механизм в стрессовых ситуациях.       Но Нил никогда им не являлся по-настоящему.       — Мы останавливались в Германии, — признается Нил. Он ловит заметное изменение в Эндрю — вспышку неподдельного интереса. Тот даже отвлекается от своих вафель. Набирая в грудь побольше воздуха, Нил приоткрывает свою завесу правды в ответ на доверие Эндрю: — С матерью. После побега мы отправились в Англию, к ее брату. Но там были свои сложности, поэтому мы не задержались надолго. Отправились в парочку стран Европы, в том числе Германию. Но этого времени было недостаточно, чтобы хорошо выучить язык. Во Франции мы были дольше.       Нил демонстрирует свои навыки французского, рассказывая первое, что приходит в голову. Он знает, что Эндрю не понимает ни слова, но от его внимания не ускользает, как Эндрю безотрывно следит за движением губ. Это делает что-то с внутренностями Нила, хотя он сам толком не может сказать, что именно.       Просто это приятно — находиться под столь пристальным вниманием Эндрю; понимать, что его хотят — и тут уже речь далеко не о сексе.       Знать, что они могут до сих пор удивлять друг друга новыми сторонами своих личностей.              Предполагать, что еще есть десятки, а может, и сотни граней друг друга — неисследованных, потаенных, но все же желанных для изучения.       Это нечто иное, чем было вначале их встреч. Это пламя интереса, которое невозможно затушить. А может, это так же незримое притяжение — стрелка внутренних компасов, что постоянно указывает на Север друг к другу.       После того, как Эндрю ворует кекс с тарелки Нила, ведь, по его мнению, после основного блюда — вафель — необходим десерт, а Нил это адское создание, которое не понимает простых истин, Эндрю встает из-за стола и проходит в заднюю часть дайнера, отгороженную от основного зала стеной из стеклянных блоков. Светло-розовых, что уже не так удивительно.       — Что, блядь, за странное место? — смеется Нил, смотря на стол для аэрохоккея. На ножках цвета спелой, чтоб ее, вишни.       — Ты в пещере рос? — бросает Эндрю, даже не оборачиваясь. Он закидывает монетки в аппарат, после забирает пластиковую шайбу и становится на «ворота», подтягивая биту с середины стола.       — На желание? — сходу спрашивает Нил, занимая противоположную позицию.       — Ты сам это предложил, Джостен. — И Нил бы соврал, если б сказал, что не заметил, как азарт тронул губы Эндрю в усмешке.       Эндрю ведет уже 4:1, когда Нил вновь задумывается, почему Эндрю выбрал это место именно сегодня.       Они могли остаться в комнате Нила — сегодня весь дом был бы полностью в их распоряжении. Могли поехать на озеро, несмотря на позднее время. Эндрю мог уехать после того, как кончил Нилу в кулак, но тем не менее, он выбрал это место целью сегодняшнего вечера.       И, видимо, не имеет значения, в руках Эндрю маленькая бита или клюшка для лякросса — двигается он так же остервенело и играючи.       Эндрю это четкие движения, резкие взгляды и просчеты траекторий в сосредоточенных глазах. Это испарина на лбу от усердия, победоносные кличи после каждого забитого гола, словно на кону стоит кубок.       Эндрю сейчас — это целое зрелище, а у Нила билет в первых рядах. Он — единственный зритель, которого пустили на приватное шоу.       Нил питается этой энергией и эйфорией, исходящей от парня напротив, раз за разом пропуская шайбу в свои ворота, потому что следит явно не за игрой.       И ему ни капли ни жаль.       Потому что обычно поймать улыбку Эндрю — это как пытаться поймать падающую звезду.       А сегодня Нил — счастливчик: небо безоблачное, и на нем — звездопад.       Он пропускает последнюю шайбу, и счет становится 7:3. Игра оканчивается его проигрышем, а он широко улыбается и все равно чувствует, что выиграл нечто значительное.       И, может быть, его трофей — это видеть Эндрю таким. Расслабленным, без цепей сдержанности, что сковывают его в обычное время. Это видеть, как Эндрю улыбается и даже смеется — хриплым звуком из глубины. Это не наполнено сарказмом и издевками — нет, это честно и искренне. Эндрю не задумывается о том, чтобы держать себя в узде, быть образом плохого парня с маской равнодушия ко всему мира.       Эндрю сейчас — это приоткрытая завеса тайны, что доступна лишь одному человеку.       Нил знает, что идет на огромный риск, когда обходит стол и становится перед Эндрю.       — Утешительный поцелуй проигравшим?       Улыбка Эндрю чуть тускнеет, но не исчезает полностью — он отводит взгляд и бегло осматривает зал. Они спрятаны от остального мира стеной из стеклянных блоков, и даже если что-то видно сквозь нее, то не детально — расплывчатым образом, не более того.       Видимо, Эндрю приходит к такому же выводу. Он обхватывает шею Нила рукой и тянет ближе.       Поцелуй — это фейерверк ощущений. Это смесь восторга, силы и шлейф клубничного кекса, вкус которого хранит рот Эндрю. Это сладость нового знания, которое никогда не посмеешь забыть.       У Нила подкашиваются колени от скольжения языка по собственному, и благо под его ладонями твердость стола.       — Еще раунд, — говорит Эндрю, и он горит изнутри ликованием.       А Нил ловит себя на мысли, что заплыл уже слишком глубоко в Эндрю.       Понимает, что возможность утонуть невероятно высока, но даже не думает о спасательном круге или кличе о помощи. Он отдается этой стихии — этому чувству, — зная, что, даже если в конце его будет ждать погибель, каждое мгновение было бесценным.       И он намерен плыть глубже.       Это не резкое осознание, не ураганное бедствие, которое обрушивается на него внезапно, нет. Он ведь не какой-то пубертатный подросток, которому на осознание понадобилось слишком много времени и подтверждение подобных чувств от других людей.       Это было с ним постоянно. Как музыка, которая играет на фоне сначала тихо, но постепенно громкость увеличивается и увеличивается, пока потенциометр не вывернут на максимум, а звук заполоняет пространство и разрывает внутренности. Нил без понятия, когда вообще ее включили. Но сейчас она настолько громкая, что бит вибрирует на костях, проникает в спутанные клубки нервов, и единственное, что остается Нилу — привыкнуть. Полностью погрузиться в ритм. Позволить прочувствовать ее всем телом.       Нил смотрит, как неоновый розовый подсвечивает широкую, обнажающую зубы улыбку Эндрю, и думает: «Пиздец».       Нил следит, как Эндрю подходит к старому музыкальному автомату, который Нил прежде видел только в кино, и думает: «Я позволил этому случиться».       Нил наблюдает, как Эндрю достает мелочь из кармана, вставляет в приемник, нажимает кнопку, и думает: «И я счастлив от этого».       Эндрю возвращается к своей стороне стола, закидывает жетон в аппарат, вновь достает плоскую шайбу. Он зачесывает волосы назад, потирает щеку. Морщинки от улыбки в уголках его глаз напоминают тонкие лучи того самого жаркого шара, что пульсирует внутри Нила.       Он думает, что все эти чувства могут убить его прямо на месте, насколько их много — насколько они всепоглощающие.       Нам знакома любовь.       Ты знаешь правила, ровно как и я.       Полное удовлетворение — вот, о чем я думаю.       Ты никогда не получишь это от другого парня.       — Серьезно? — Нил смеется так громко, что пропускает первую шайбу, отправленную Эндрю точным взмахом руки прямо в ворота. — Музыка для стариков?       — Это Рик Эстли. Классика. — И в подтверждении своего безапелляционного убеждения он выставляет средний палец.       — Это ретро.       — Прояви уважение к ретро. — В наказание Эндрю забивает еще один гол.       — В аппарате не было Placebo?       Эндрю чуть тормозит, поднимает взгляд от стола и твердо впечатывает его в Нила.       — Ты запомнил их название?       Конечно, блядь, Нил запомнил.       Они играют каждый раз, когда машина Ники в распоряжение Эндрю. Нил знает, что Эндрю может отбить ритм каждой песни по рулю — слишком частым свидетелем этого он был.       Они играют каждый раз по пути домой после смены в парке, когда вместо разговоров Эндрю предлагает Нилу второй наушник. Нил знает, что Эндрю запомнил текст каждой — слишком часто он утайкой наблюдал, как рот Эндрю беззвучно вторил словам солиста.       Иногда они играют у него дома после секса, когда Эндрю включает музыку на телефоне, заняв свое место на кровати. И Нил знает, что это значит намного больше, чем может показаться на первый взгляд: скованность, что порой охватывает Эндрю после секса, обычно растворяется под знакомые мелодии. Как правило, Эндрю хватает три песни, чтобы «вернуться» к Нилу.       — Я даже скачал парочку, — признается Нил, и, как хитрый лис, пользуется заминкой, чтобы послать шайбу в чужие ворота. Эндрю блокирует ее резким выпадом в бок, даже не глядя на поверхность стола.       — О, смотрите-ка, у него формируется хороший вкус. Это тебе не твои сопливые реперы.       Наступает очередь Нила на демонстрацию среднего пальца.       — У меня хороший вкус. — Еще одна попытка на гол, заблокированная Эндрю.       — Отклоняется.       — Ну, на парней уж точно.       Шайба резко залетает в ворота Эндрю. Аппарат скандирует аплодисментами. Нил подмигивает.       Я просто хочу рассказать тебе, что чувствую,       И чтобы ты понял:       Никогда тебя не брошу, никогда не подведу.       Никогда не убегу от тебя и никогда не покину.       Никогда не заставлю плакать, никогда не скажу: «Прощай»,       Никогда не совру и не сделаю тебе больно.       Они продолжают играть, хотя и не сказать, что Нил особо старается. Он не любит быть в числе лузеров, но сейчас ему плевать на эту часть себя. Он готов пропустить хоть тысячу шайб в свои ворота, если это позволит ему наблюдать за таким Эндрю — дерзким, открытым, с горящими глазами и победоносными оскалами.       Мы знакомы так давно,       Тебя ранили прямо в сердце, но ты слишком закрытый, чтобы сказать об этом.       Внутри мы оба знаем, что происходит,       Мы знаем правила игры, и мы собираемся в нее сыграть.       И, если ты спросишь, что я чувствую,       Не говори, что ты настолько слеп, чтоб не видеть:       Припев повторяется вновь. Нил проигрывает очередную партию.       Песню выбрал Эндрю, а отзывается она каждым словом в Ниле.       В Ниле, который не уверен, что у него когда-либо был шанс на победу в их игре.

***

      Спустя еще два проигранных желания они возвращаются за столик. Аррин приносит им молочные коктейли. Нил уже просто старается принять все странности за данность.       Он тянет свой банановый через трубочку, когда дверь позади Эндрю открывается и внутрь заходит группа байкеров. Нил давится глотком.              — Тут точка сбыта наркотиков? — заговорщически шепчет Нил, чуть наваливаясь на стол. Эндрю медленно оборачивается, окидывая группу мужчин взглядом.       Нил насчитывает семь человек, разного возраста и роста. На них банданы, кожаные куртки с нашивкой змеи на спине, высокие лакированные мотобутсы. Много цепей и заклепок. И все они располагаются за дальним столиком, будто это место — этот блядский взрыв полоумного дизайнера, — самое обыденное, где их можно было бы встретить.       — Как думаешь, а трусы у них с Пони? Или Хэллоу Китти?       Один из них, невысокий японец, перехватывает их взгляды. Проблеск улыбки трогает его губы, после чего он кивает Эндрю, но тут же отводит взгляд и продолжает разговор с мужчиной постарше.       — Ты знаешь его? — Нил все еще говорит полушепотом, когда Эндрю поворачивается к нему и с равнодушным видом возвращается к напитку.       — Перестань шептать и сядь нормально, так ты вызываешь только больше подозрений.       Нил слушается, занимая прежнюю позу, но все еще не сводит взгляд Эндрю.       — Ты не ответил на вопрос.       Эндрю выдыхает устало и не поднимает глаз на Нила, уделяя все внимание своей трубочке. Он явно озадачен появлением мужчин больше, чем хочет показать.       — Пораскинь мозгами, Джостен.       Нил закатывает глаза, но вновь смотрит на компанию. Байкеры заняли большой столик у дальней стены, но им все равно потребовались дополнительные стулья. Вместо Аррин к ним подходит молодая женщина, в таком же розовом платье и белом фартуке. Они явно знакомы, потому что улыбки их не фальшивые, и разговор с официанткой прерывается громкими всплесками смеха. Нил сосредотачивается на молодом парне, что кивнул Эндрю. В нем нет ничего особенного: волосы чуть ниже плеч, облачен во все черное и кожаное. На вскидку, он чуть старше Эндрю и Нила, но есть в нем что-то такое, что вызывает у Нила неприязнь…       Догадка обрушивается на Нила шквалом ледяной воды.       — Это брат Рико.       — Бинго, — монотонно подтверждает Эндрю без единой эмоции.       Нил встречался с братом Рико лишь однажды. Когда тренер Морияма не смог присутствовать на встрече с директором после очередной драки, «представителем» Рико был его брат. Нилу он не показался приятным человеком, но ему в принципе не импонировала вся их семья, чего тут скрывать. Двадцати минут у директорского стола было достаточно, чтобы понять: отношения с братом у Рико… странные. Однозначно — натянутые, но это даже слабо сказано. Старший Морияма заинтересованно выслушивал все тирады директора о непристойном поведении, но внимание к брату — нулевое.       И хотя Нилу откровенно плевать на Рико и его брата, особенно сейчас, летом, когда первого вообще нет в городе, что-то откровенно неприятное ползет по его нервам.       — У нас будут проблемы?       Эндрю равнодушно пожимает плечами.       — Эндрю?       — Я не знаю, Нил.       — Нам уехать?       — Зачем? Что это может уже изменить?       Эндрю избегает смотреть Нилу в глаза, отдавая все свое внимание кусочкам льда в коктейле. Он явно о чем-то размышляет, его брови сходятся на переносице, и это, на самом деле, мучительно неприятно.       Кажется, все хорошее, что было построено между ними в задней части дайнера за аэрохоккеем минуты назад, бесследно уничтожено.       — Эй? — Нил вновь рискует, когда вытягивает ноги под столом и касается голени Эндрю со слабым толчком.       Да, он бы предпочел иное. Он бы предпочел протянуть руку через стол, сжать ладонь Эндрю в собственной. Согреть холодные после коктейля пальцы. Погладить тыльную сторону — как десятки раз он делал до этого.       Но это позволено им только наедине.              Здесь же, под прицелом реального мира, максимум, на что может рассчитывать Нил, это обман. Маскировка — под обычными, ничего не значащими для других действиями.       Эндрю не отодвигает ногу — он поднимает голову, дарит Нилу свой вопросительный взгляд.       А Нил не знает, что говорить.              У них молчаливый диалог взглядами, но Нил даже не представляет, что пытается сказать; не может понять, что говорят ему. Это слишком много, чтобы разобрать на составляющие, чтобы найти в этом какой-то плотский смысл. Это просто есть.       Они — есть рядом.       Каждая секунда — это ответы на тысячи вопросов, что не были заданы и вряд ли когда-то будут. Каждый взгляд — это нечто шаткое, неустойчивое, одновременно с тем, как твердое и уверенное; что-то, что вы знаете — ново и непонятно, но оно настолько уже близко, что невозможно продолжать закрывать на это глаза.       Поэтому Нил не закрывает. Он смотрит уверено и прямо — в упор. Встречает такое же стремление напротив, в карих глазах Эндрю.       Место на собственной голени, где они соприкасаются в тайне ото всех, — нагревается. Но время — нет. Оно сейчас — такая же холодная субстанция, как их стаканчики с коктейлями; замороженный отрезок на прямой вечности.       Нилу тепло. Нил не хочет, чтобы время таяло, вытекая сквозь его пальцы холодной водой, возвращая их в русло привычной жизни.       Но Эндрю — тот, кто разбивает лед одним ударом.       Он отворачивает голову в сторону, резко одергивая ногу. Переминается на месте, окидывая зал взглядом.              Словно боится быть пойманным. Словно ему стыдно за прошлые мгновения.       Нилу не стыдно.                     Но он — хороший актер и быстро учится. Поэтому не дает себе возможности даже на секунду испытать горечь.       Он повторяет за Эндрю — пытается найти что-то, что послужит хорошим отвлечением. Что можно будет назвать прикрытием его лжи, будто ничего особенного не произошло.       Он цепляется взглядом за парня у барной стойки. Он — один из компании байкеров. Высокий, с густой бородой и длинными волосами, что чуть прикрывают вышивку змеи на куртке. При одном взгляде на такого внутренние инстинкты самосохранения обязаны включать сирену и мигалку, оповещая об опасности.       У Нила это похоже на незначительный писк.       Но, когда парень достает бумажник, писк превращается в смех.       И Нил смеется тоже.       Он прикрывает рот ладонью, сдавливая щеки.       — Что с тобой? — Бровь Эндрю вопросительно изгибается.       Нил не может говорить — слишком сосредоточен на том, чтобы не выдать ни единого звука. Он лишь кивает на парня, выразительно указывая на его бумажник.       Эндрю пытается найти. И Эндрю находит.       Он прячет лицо в ладонях с протяжным стоном.       — Господи, ну почему это должен был быть именно ты и именно таким? — спрашивает Эндрю приглушенным голосом.       А Нил все еще пытается успокоить свою глухую истерику, но брелок в виде радужного единорога, который прикреплен к бумажнику этого великана-байкера, так и норовит уничтожить все его старания.       — Ты придурок, — произносит Эндрю, убирая ладони от лица, и Нил готов поклясться, что видит тень улыбки на губах Эндрю. Будто он тоже прикладывает усилия, чтоб не присоединиться к Нилу. — Как я тебя ненавижу.       И Нил улыбается этому признанию.

      Октябрь, 1       До асфиксии: 32 дня              Дождь моросил мелкими каплями по лицу. Нил сильнее натягивал капюшон толстовки, покачивая головой на слова Джереми, в которые даже не вслушивался.       «Что я тебе говорил?»       Но что Эндрю ему говорил? Нил помнил каждое слово, но совсем не понимал, что Эндрю имел в виду.       Все началось с того, что Нил увидел Кевина и Аарона на парковке после занятий. Нельзя было сказать, что у них был полюбовный разговор: Кевин выглядел уставшим, и явно был раздражен той желчью, что выплескивал рот Аарона. Нилу не нужно даже было знать, из-за чего они сцепились на этот раз — он рефлекторно ускорил шаг в их сторону.       Но по-настоящему он побежал, когда Аарон толкнул Кевина в грудки. При их разнице в росте и, явно, силе, по всем законам физики, в которой Нил был не силен, Кевин не должен был даже пошатнуться. Однако он шлепнулся на задницу, растерянно смотря на Аарона снизу вверх.       Казалось бы, куда Нилу лезть? Кевин выше и сильнее, однако он — пацифист, который до последнего не будет подключать физическую силу в споре. Нил же?.. Нил взял на себя обязанности быть тем, кто будет отвечать за сдачу.       Поэтому он налетел на Аарона, со всей силы оттолкнув мелкого ублюдка от Кевина.       — О, посмотрите-ка, кто тут! — Миньярд натянул широкую улыбку, будто искренне был рад видеть Нила. — Еще один, кто сосет тебе член, Кевин? А где же малыш Джер?..       — Захлопнись, Миньярд. — Кулаки Нила инстинктивно сжались.       — А иначе что?       Нил знал, что. В тот самый момент, как он оказался напротив Аарона, Нил знал, что все закончится новой дракой. Нужен ли ему был особый повод? Формально, Кевин его предоставил.       Хотя наверное, хуже было смотреть на изломанное от злобы лицо Аарона и чувствовать эгоистичное желание разодрать собственные кулаки в кровь.       Но представляя совершенно не Аарона напротив.       — Нил, идем… — послышалось сзади, но Нил не вслушивался. Он безотрывно следил за ртом Аарона. Казалось, слово — и Нил сорвется. В нем сидело уже так много всего; злость уже пустила свои острые корни, и невозможно было ее выдрать, не сделав что-то.       — Да, идите и…       Первый удар пришелся в нос. Костяшки стрельнуло болью — сродни освобождению.       Аарон пошатнулся назад, но прежде, чем Нил успел сделать еще один выпад, цитрусовая нота вторглась в его пространство.       И Нила повалили на землю.       Эндрю крепко держал его за ворот толстовки, нависая сверху. Губы — в тонкое раздражение, брови — две четкие линии, что сошлись на переносице, а взгляд…       Это были решимость и боль — один флакон из двух пограничных субстанций, что никогда бы не смогли смешаться в один эфир. Однако Эндрю смог это сделать.       А Нил потерял остатки кислорода в легких. Не из-за неожиданности атаки, не из-за падения на землю — из-за близости, что была подарена ему впервые за три дня.       Он инстинктивно вцепился в чужие предплечья с единственным страхом — но не за свою жизнь.       Эндрю наклонился ближе — не так, как это было сотни раз наедине, но достаточно близко, чтобы его дыхание щекотало шею.       — Что я тебе говорил?       Настойчивое предупреждение.       Со стороны — явная демонстрация угрозы.       А для Нила — услышанное извинение.       Эндрю тряхнул его еще раз, отпуская ткань — опуская Нила на землю. Запоздало дошло, что все это время между его телом и тротуаром были жалкие сантиметры — расстояние, что сберегло от удара.       Нил смог выиграть себе лишнее мгновение: поймал взглядом, как Рико и Сет облепили самодовольного гондона с двух сторон, как Кевин теребил лямку своего рюкзака. Это — явный признак его тревоги, и только это смогло отрезвить Нила.       — Отпусти, — тихо произнес Эндрю, кидая взгляд на руки Нила. Побелевшие от силы, с которой тот пытался отсрочить неизбежное.       Пальцы — сухое дерево, что с трудом поддавалось влиянию. Мгновение, два, три. Один, второй, третий. Гладкая ткань толстовки скользила по подушечкам. Последнее — и разрыв.       Нил отпустил Эндрю, избегая смотреть тому в лицо. Он беспомощно опустил голову на землю с неприятным стуком — с тяжестью проигрыша, что теперь была в его пустых ладонях.       И, смотря в спину удаляющегося Эндрю, Нил поймал себя на мысли, что пора бы ему уже привыкнуть к этому чувству.

***

             После Кевин спросит, как Нил. Посмотрит на него странным взглядом, когда получит «все в порядке». Явно не поверит ни в одну букву сказанного.       Опираясь на руку Кевина, поднимая свою задницу с холодного асфальта, Нил задумается все ему рассказать. Не полностью все, без подробностей.       Без признаний о своей тоске. Без упоминания о той дыре, что разрасталась внутри Нила с каждым днем. Без слов о том, что у Нила был целый плейлист, который не вписывался в его привычный музыкальный вкус.       Но что действительно Нил хотел бы ему рассказать, а что — по-настоящему бы смог?       Где находилась та точка отсчета, та кнопка старта, после нажатия на которую запустилась вся эта цепь событий, приведшая Нила сюда? Какой выбор в его прошлом стал определяющим?       А нашлись бы у него ответы на все вопросы, что Кевин бы явно задал в ходе рассказа? Чтобы он мог дать Нилу по окончании всей истории? Презрение или понимание? Разочарование или принятие?       Все это — за той гранью, что всегда оставалась между Нилом и Кевином, и он не понимал, как ее перейти. Однозначно знал лишь одно — он хотел.       Он хотел, смотря на беспокойство, отражавшееся в темно-зеленых глазах. Хотел, смотря, как рот Кевина приоткрывался в следующем вопросе.       Вопросе, который не был задан.       Джереми окликнул их с другого конца парковки. Джереми присел им на прицеп на пути домой. Джереми попрощался с Кевином у калитки, а после — увязался за Нилом, потому что им было в одну сторону.       Джереми — хороший. Нил был искренне в этом убежден. Да, как у любого другого, у него за плечами был свой ворох проблем, свои неидеальности, которые он скрывал ровно, как и все. Но по отношению к окружающим в целом — Джереми хороший. Он приятный, веселый и мягкий, и в те моменты, когда Нил выглядывал из своей раковины, Джереми всегда был рядом с Кевином, демонстрируя свои лучшие стороны. Даже Нил не настолько потерял связь с реальностью, живя в своих воспоминаниях, чтобы не заметить истинные чувства, притягивающие Джереми на орбиту Кевина.              И Джереми был действительно хорош для него.       А еще Джереми был привлекательным. Симпатичным.       Светлые волосы пшеничного цвета — не тот оттенок, к которому привык Нил, но тоже приятный. Карие глаза — без светлых вкраплений смолинистого цвета, без зеленоватого отлива на свету; скорее, цвет насыщенного шоколада, но Нил не особо разбирался в сортах. У него чистая кожа, что редкость для их возраста; чуть выпирающие верхние зубы, но это не вызывало отторжение или желания насмехаться. Скорее, Нил даже мог бы назвать это милой деталью.       Джереми был приятен на вид, приятен на слух.       Однако сейчас Джереми был совершенно не тем, кого Нил хотел бы видеть рядом с собой.       Похож, но различия радикальны.       Все вновь возвращалось к единственному человеку.       «Что я тебе говорил?» — красная нить в лабиринте памяти, что должна была подсказать выход, но Нил упорно продолжал блуждать, натыкаясь на ровные стены без проемов.       — Э-э-эм… Нил? — неуверенный голос Джереми вернул Нила в реальность. Он поднял голову, но Джереми наблюдал не за ним, а за…       Эндрю.       Эндрю, который сидел на нижних ступенях дома Нила.       Эндрю, сигарета которого лениво дымила меж пальцев, пока пальцы другой теребили браслет на запястье.       Почему-то первое, за что зацепился Нил, это факт, что браслет — его собственный. Одинокая бусина отбрасывала отчетливые блики при каждом прокручивании. Нил даже проверил на всякий случай кисти. И там — пустое место потери.       Странно, но Нил даже не помнил, в какой момент он пропал. Их было слишком много, чтобы уследить за каждым, да и кому нужны были эти висюльки, цель которых была лишь сокрыть его уродливые шрамы на запястьях? Видимо, Эндрю.       — Эм, что он тут делает? — Джереми переводил взгляд с Эндрю на Нила и обратно, чуть покачиваясь на месте, но все еще с улыбкой на губах — неуверенной, скорее привычной, нежели искренней сейчас.       Джереми старался выглядеть в стиле «все в порядке». Практически как Нил.       Только у Джереми в конце — вопрос, тогда как у Нила — точка.       Вообще многоточие, но сейчас это было не столь важно.       — Я не знаю, — честно ответил Нил, даже не пытаясь скрыть собственного удивления.       Несмотря на расстояние, Эндрю явно их слышал. Даже если на едва уловимых частотах.       — Мне… Мне поговорить с ним? Забрать с собой? Позвонить в полицию? Вызвать Нацгвардию? — Джереми явно предлагал это в шутку, но почему-то Нил верил, что тот способен на каждый из пунктов.       Наверное, отчасти, мир не заслуживал Джереми Нокса. Нил уж точно. Он всего лишь друг Кевина, для Джереми — никто.       Джереми был свидетелем столкновения на парковке часом ранее, потому что первым делом при встрече спросил, чем бы он мог помочь Нилу. Он не должен был заботиться и проявлять такой… интерес, но, тем не менее, он это сделал. И продолжал делать до сих пор.       Все знали репутацию Эндрю — человека, который доставал ножи из-под своих повязок быстрее, чем вы успевали моргнуть. Все знали репутацию Джереми — человека, дипломатические способности которого смешивались с небывалым оптимизмом. Да, это была бы интересная «схватка», но не на равных уж точно.       И Эндрю — это дело исключительно Нила.       Поэтому, попытавшись сделать самое невероятно-искреннее выражение лица, Нил улыбнулся и ответил:       — Нет. Я сам с ним разберусь.       — Ты уверен? Не сказать, что он пришел с добрыми намерениями.       Нил еще раз кинул взгляд на Эндрю, что продолжал курить на ступенях, будто его совершенно не заботило происходящее вокруг. В Эндрю не было чего-то сверхнепривычного: равнодушная поза, пустое выражение лица, неспешные движения. Для Джереми — да, Эндрю выглядел обычным Эндрю, но Нил всегда смотрел глубже.       Нил видел неуверенность в этих повторяющихся прокручиваниях бусины на браслете. Нил заметил напряжение в плечах, которые будто чуть приподнимались вверх из-за скованности в мышцах. Даже с такого расстояния Нил разглядел, как Эндрю заламывал мизинец большим пальцем той руки, в которой была сигарета, а это всегда было признаком того, что нечто поселилось внутри Эндрю и не давало покоя.       С Эндрю было что-то не в порядке. И поэтому он был здесь.       — Да, — Нил вернулся к Джереми, ободряюще кивнув. — У меня не будет проблем, не переживай, можешь идти.       — Если что… Если что-то случится, ты можешь мне позвонить. Я ведь не далеко тут живу, и…       — Джереми.       На самом деле, каким бы хорошим ни был Джереми, но Нил уже был готов дать ему пинок под задницу, лишь бы он поскорее свалил.       — А… — Джереми осекся, будто понял какую-то истину. Нил сдержался, чтобы не закатить глаза, но это было сложно. — Эм, я понял, понял. Тогда… Э-э… До завтра? И, если что, звони, я мигом примчусь…       — Я понял. Все будет хорошо, Джер.       Но последнюю фразу надо было окончить «Нил» и сказать себе в отражение зеркала. Может, так бы он стал верить в нее капельку больше.       Нил смотрел в спину удаляющего Джереми, и думал, что на самом деле, единственный человек, которому бы он по-настоящему хотел позвонить, потому что что-то случилось, сейчас сидел на ступенях его собственного дома. А что случилось у Нила? Только сам этот человек.       Но у него не было даже номера телефона. У него не было возможности набрать заветные цифры в темноте очередной ночи, что проходила под покровом бессонницы. Нил бы так многое хотел рассказать — о всех тех чувствах, что душили его изо дня в день; о всех тех вопросах, что посещали его голову в вакууме тишины, которая была нескончаемо громкой.       Нил повернулся в сторону крыльца, только когда едва различимый силуэт Джереми исчез за поворотом. Десяток шагов отделял его от Эндрю, но Нил не двигался. Не сложно было сделать шаг, но трудно было проглотить задушенный крик, раздирающий ребра.       Что ты творишь? Почему ты делаешь это со мной?       — Ты завел себе щенка? — лениво спросил Эндрю, выпуская густое облако дыма.       — Взял на передержку. — Ладони в карманах почему-то сжались в кулаки.       — Думал, у него хозяин Дэй.       — Ты пришел поговорить о животных?       Эндрю затянулся с прищуром — с ощутимым давлением, которое он пытался вложить во взгляд.       Только Нила этим нельзя было напугать.       Что-то явно произошло, раз Эндрю был здесь.       Его одежда промокла, челка облепляла лоб неровными прядями.       Последняя их встреча закончилась откровенно дерьмово, это был факт. Эндрю не появлялся три дня, и Нил знал, что виной тому был только он сам.       Эндрю будто был удален из встроенных настроек мира Нила — никакой возможности на случайное столкновение в стенах школы, никаких игр в «подглядки» на обеде. Эндрю нигде не было — Нил нигде не мог его найти.       Словно Эндрю никогда и не существовало.       И однажды, на краткое мгновение — на единицу времени, — Нил позволил себе испытать облегчение от этой мысли.       Только рюкзак все еще стоял на своем пьедестале. Собранный, готовый оказаться нужным в любую секунду.       Только в стаканчике ванной — все еще две щетки, а на улице — извечная лестница, ведущая путь в незакрытое на ночь окно.       — Что я тебе говорил?       И вот опять этот вопрос.       Нил скрипнул зубами, насколько желание выплюнуть «да не знаю я, блядь» было велико.       — Не мог бы ты быть более конкретным? — вежливость Нила была деланной, напускной. Явно с сарказмом, который никак не мог скрыться от Эндрю — только не от него.              — Насчет того, чтобы ты не заставлял меня выбирать между тобой и Аароном? Это путь в никуда, потому что финал понят…       — Ты пришел мне почитать нотации об ущемленном эго своего брата? Если так, то я вынужден тебя прервать и откланяться.       Потому что были вещи, что витали в воздухе, и они — намного важнее Аарона. Намного важнее того, что произошло сегодня на парковке.       Потому что были вещи, что прожирали Нила изнутри. Как маленькие червячки, что поселились в его голове и с каждым днем поедали остатки разума.       Потому что были вещи — вереница вопросов, что никак не задавались и ответы на которые стоили больше всего этого незначительного.       Казалось, Эндрю это понимал. Нил точно видел это в темных глазах напротив: те же невысказанные слова, череда объяснений, караваны обещаний из лжи.       Они давно зависли над пропастью неизвестного, куда сами так долго шли: месяцы лета навстречу друг другу, одна ночь на откровение. После — недели осени, с бесконечной партией на черно-белой доске, где фигуры Нила сбивали после каждого хода.       И Нил не был уверен, что у него когда-либо был шанс на победу.       — Едем за вафлями, — это не звучало вопросом, но и не было приказом. Пограничное утверждение, с призрачной возможностью на выбор.       Эндрю затушил сигарету о мокрую землю, поднялся с крыльца. Направился к своей машине на подъездной дорожке, даже не взглянув на Нила.       На Нила, который мысленно проклинал поводок, обернутый вокруг своей шеи.       Поводок, что потянул его следом за Эндрю. Как и было всегда.

***

      Пальцы отбивали ритм по рулю. Губы беззвучно вторили словам песни. Напускное равнодушие, что погружало салон машины в ощутимое напряжение.       Нил отсчитывал минуты до окончания этой бесконечной поездки. Казалось, раньше дорога была короче.       Вновь дайнер с неоновой вывеской «24/7». Вновь весь спектр розового, собранный в стенах одного заведения. Вновь музыка из восьмидесятых — ретро, к которому Нил так и не успел проникнуться за все летние поездки.              Разговоры уносят нас прочь,       И я не знаю, что говорить дальше,       Но все равно скажу:       Сегодня ты снова застенчивый,       Значит, я сделаю шаг навстречу твоей любви.       Ожидании вафель для Эндрю и черного кофе для Нила проходило во взаимном молчании. В избегании взгляда от одного — и пристальным от другого. В дерганных заламываниях пальцев — и спокойно сложенных на коленях ладонях. В замкнутости — и титаническом терпении.       Дай мне шанс,       Выбери меня.       Пройдет день-другой,       И я исчезну.       Дурацкая бусина на браслете, украшавшем чужое запястье. Привычное, безопасное место для них двоих. Инициация встречи после «ссоры», если ее вообще можно было назвать таковой.       Эндрю никогда не делал ничего просто так — это знание, заточенное в сознание Нила до уровня истины.       Все это были зубочистки, из которых строили домик; и которые прокалывали кожу при каждой ошибке.       Домик мог быть разрушен одним неверным движением — одним случайным порывом, который не сумели удержать.       Незачем говорить,       Что от меня отрывали по кусочку.       Но, запинаясь по пути, я принимаю эту жизнь,       Она не так уж и плоха!       Повторяй за мной:       Лучше попробовать и пожалеть о том, что сделал.       Но Нил мог.       Он терпеливо ждал, когда Эндрю закончит терзать вафли на маленькие кусочки, измазанные в меду. Он пил горький кофе с четким понимаем, что все это — не случайно. Но Эндрю всегда требовалось время на открытие своих внутренних засовов.       Сегодня оно у них было. Но в общем значении времени? Никогда.       Все, что ты говоришь,       Это серьезно       Или ты просто играешься с моими переживаниями?       Ты — все, что мне нужно помнить.       Значит, я сделаю шаг навстречу твоей любви.       Эндрю отставил пустую тарелку в сторону и потянулся за стаканчиком Нила. Поморщившись после одного глотка, вернул кофе обратно.       Нил умел ждать Эндрю.       Но даже он уже начал сдавать позиции, когда появилось желание разбить голову Эндрю об стол, чтобы найти то, что его так терзало внутри.       — Родители Ники позвали нас на День Благодарения, — наконец сказал Эндрю, вернувшись к свой игре с бусиной.       Взгляд — пустой, голос — еще больше.       Вот оно — поле правды, усеянное минами.       — Это двадцать пятое, — зачем-то ответил Нил. — Они… плохие?       День Благодарения в кругу семьи — ничего сверхособенного.       Только если вы не Эндрю Миньярд, и ваши отношения со словом «семья» не были столь запутаны.              — Для Ники уже точно, — усмехнулся Эндрю кривым изгибом губ.       — А для тебя?       Небольшая заминка перед ответом — новая подсказка. Слабый писк металлодетектора при приближении к находке.       — Они дружат с людьми, которые… с которыми… с которыми я бы предпочел не встречаться.       Нил, все еще блуждавший по дороге этого разговора в тумане, уже хотел задать новый вопрос — узнать новое направление, но остановился на полпути: когда туман рассеялся под яркостью одного мимолетного движения.       Эндрю провел большим пальцем по ткани повязок длинную линию, сжав кисть на ее окончании. С тяжестью прямого взгляда в упор.       Для кого-то — незначительное.       Для большинства — обманчивая угроза.       Для Нила, после сказанного… Ответ на все вопросы, озвучивание которых уже не было нужно.       — Эбби готовит отличную индейку, — начал Нил, спокойно отвечая на взгляд Эндрю. Немое предложение — на немое признание. — Только выпечка ей не дается. Придется покупать замороженные пироги.       Только сейчас Нил смог понять, что такого неправильного было в Эндрю все это время — это был страх.       Эндрю Миньярд был не из тех людей, которые чего-то боялись.       Но Эндрю Нила?..       Нил смог понять эту эмоцию — этот густой осадок, пропитавший каждое движение и взгляд Эндрю, только сейчас, когда он начал исчезать. Когда Эндрю внимал слова с неприкрытой надеждой, с невысказанной мольбой, которая оттеняла карие глаза в более темные оттенки.       Все это время Эндрю был загнанным животным в клетке, и Нил только что самолично открыл замок и предложил путь на свободу.       И разве могло быть иначе?       Нил был уверен в правильности собственных действий, когда вытянул ногу под столом, задевая голень Эндрю. Соприкосновение тканей, легкий нажим. Ответное давление. Все это — в сопровождении прямого взгляда, натянутого струной, но без прежних сокрытий.       Если горечь все еще жила где-то на дне гортани, если злость все еще расцветала шипами где-то внутри, эти вещи были не столь значительны.       Если у Нила был счетчик времени на каждое мгновение, проведенное с Эндрю, он выжмет максимум из всех секунд, дарованных ему.

***

      Нил высыпал крекеры на общую тарелку, когда входная дверь тихо скрипнула. Он поставил мысленное напоминание смазать петли, доставая упаковку мармеладных медвежат из шкафа. Нил не вслушивался в шаги, вытаскивая бутылку шоколадного молока из холодильника.              Присутствие Эбби на кухне выдали не все эти детали. Казалось, вместе с ней в комнату зашло осуждение — как третий постоянный житель этого дома.       Нил ускорился в своих сборах ужина под обжигающие взгляды этих двоих.       — Синдром спасателя, Нил? — спросила Эбби, когда Нил уже взял тарелку в руки и направился к выходу.       Его тактика заключалась в том, чтобы прокрасться мимо, не поднимая головы. Притвориться, что он в Мантии-Невидимке. Не встречаться с ней взглядом. Не отвечать на вопросы. Поскорее вернуться в свою комнату.       Но слова Эбби сбили его с курса.       Он вздернул подбородок. Она скрестила руки на груди, приподнимая бровь.       — Кому, как не тебе об этом знать, да, Эбс? — Слова — яд, стекающий с кончиков зубов в улыбке.       Ответа он не стал ждать. Обошел ее стороной, скрываясь на лестнице.       Эндрю зарылся под легкое одеяло на своей стороне кровати. Кинул невыразительный взгляд, когда Нил закрыл комнату на задвижку.       Нил поставил еду на стол, но Эндрю не было до нее дела.       Он словно был не здесь. Всего лишь оболочка.       Только череда глубоких вдохов были подтверждением жизни.       Нил был настолько выжат всем происходящим, что не оставалось сил на что-то большее, кроме как забраться на кровать. Открыть ноутбук на тумбочке. Найти скрытую папку с особым плейлистом.       Нил включил песню «Где мой разум?» в надежде, что она могла помочь отыскать Эндрю выход из собственного.