Тревога

Ким Тэхен 24.12.2024 — наши дни.

***

— Привет, Оливер! — отхожу к оконам в кабинете, где смех и шум не заглушают голос в динамике. — Здравствуй, дорогой Тэхён! Хочу ещё раз выразить благодарность за участие в моём проекте! — Раз хотел, не стоит сдерживаться — благодари, — на другом конце звонка слегка с запозданием неестественный смех, — Шучу я, Оливер! Лучше бы приехал сюда, в мой офис, и присоединился к нашей скромной, но очень весёлой компании! Мы как раз собираемся резать торт. — Торт? С надписью «Лучший архитектор года»? — Что ты! К чему такая лесть! На торте лишь название — «Everest». — Да-да-да, согласен. Название говорит за себя, — а небольшая пауза в телефонной трубке намекает на готовность Оливера перейти к сути звонка, — Ходят слухи, будто «Everest» выиграл конкурс на строительство библиотеки в Токио? — Друг, мой! Почему же будто и слухи? Это уже известный факт, — не скрывая ноты радости, даже гордости в голосе, признанию выход на мировую арену, — Что? Хочешь стать частью проекта?       Конечно, хочет! Иначе зачем звонить с благодарностями спустя месяц после завершения совместного с ним проекта? Выиграть Токийский конкурс на строительство крупнейшей библиотеки в столице Японии — это, безусловно, новая ступень для меня, команды, компании. Имя, что было известно в Корее, теперь забирает мировые проекты в равной борьбе с лучшими архитекторами планеты! Куда же дальше? Границ не существует, они лишь в нашей голове — у Эвереста дальше будет и это главное! — Безусловно, хочу! Не представляешь, как мне нравится идея быть причастным к оформлению дома для чернил великих писателей! Давай, похвастайся, не томи! Что там будет? Говорящие книги, библиотека с искусственным интеллектом? — Да ты, я смотрю, уже не одну идею сгенерил? — не сдерживая смех, возвращаюсь к столу с ребятами, наш диалог ровным счётом ничего не даст, — Оливер, встречное предложение: летающие книги и виртуальная реальность! — лишаю возможности ответить, завершаю игру слов, — Слушай, сейчас не самое удачное время, все действительно ждут, когда я разрежу торт… — Да, да… Понимаю, но может мы… — Конечно, без проблем, мои двери всегда открыты! Заезжай после праздников ко мне в офис! С наступающим Рождеством, Оливер!       Стоит ли описывать словами, насколько сейчас внутри всё ликует! Фейерверк эмоций от мысли, как же высоко я смог подняться в глазах даже тех, кто еще почти год назад пытался разорвать все договора и отношения из-за сплетен и состояния компании в то время. Это уже в прошлом, но Чимин не пропускает ни один из диалогов, вопросительно смотрит, сидя рядом и лёгким касанием локтя переводит на себя мой взгляд. — Это был Оливер, всё в порядке. Веселись, Чимин!       Пробка из бутылки шампанского резким хлопком вылетает и пеной покрывает всех рядом. Смех, ликование, звон бокалов — счастье! Я теперь вижу, слышу, ощущаю всё верно и именно так, как должно быть в моей жизни сегодня! Прошёл почти год после всех событий, впереди Рождество, мой день рождения и Новый 2024 Год. Сколько времени прошло? Один человек мне сказал: «В прошлом нет будущего». Так и живу, но в канун Рождества, сквозь эйфорию всеобщей радости вокруг и, несмотря на праздник в стенах настолько высоко поднявшегося «Everest», я невольно вспоминаю эпизоды прошлого.

***

27.03.2023 Кабинет Джина, девять месяцев назад. — Я всё вспомнил, Джин, ты должен ответить на мои вопросы! — Я рад, Тэхён, — доктор неизменно уставшего вида и в помятой рубашке садится рядом со мной в изумрудного цвета кресло-ковш, — Как прошла эта ночь?       Ночь, после рассказа Хосока, растянулась длинными бессонными часами. Сколько времени прошло с тех пор, как я открыл электронное письмо Аниты в стенах собственной спальни? Ровно три бутылки соджу и половина новой пачки сигарет — проиграл войну даже за чистые лёгкие. Чимин, уходя из моего дома, по привычке стрелял взглядом и наставлениями в спину, но там панцирь из воспоминаний — через такой и чувствам не пробиться, звукам и пытаться не стоит. Рыжеволосый под конвоем из троих людей был перемещен во временное жилище. Мысль о недосказанности не покидала Чимина. «Мы встретимся завтра в последний раз»       Зелёная бутылка соджу, рюмка и глоток — в ту ночь вот такие были ритуалы. — Джин, знаешь, неплохо, — отвечаю на его вопрос о проведенной ночи за долгое время без кошмаров во сне, — Вот только никак не могу понять, как же ты, такой серьёзный, успешный врач, не побоюсь этого слова, друг моего отца и подпустил Чонгука, без пяти минут жениха, как оказалось, твоей дочери, лечить меня? — вопросов то, куда больше в голове, но вот этот самый навязчивый. — Я не подпускал никого, Тэхён, — смотрит без изменений в мимике, будто нет в этом ни капли безответственности со стороны психиатра, — Ты сам его позвал. Почему так получилось, как думаешь? — Не искажай факты! Даже если, я в бреду называл его имя, это не повод переводить фотографа в специалиста, хуже, в гипнолога собственной клиники! Ты подделал личную карточку врача! Это подсудное дело, Джин! — Не отрицаю, Тэхён. Первый лист с фото и именем врача я, действительно, не отдал Чимину, когда он попросил данные на твоего гипнолога. Только оно и правда было самым настоящим личным делом одного из врачей клиники «Soul». Я ничего не подделывал. Вы оба не обратили внимания на отсутствие первого листа. На страницах же там описан реальный врач. Меня можно осудить лишь за разглашение личных данных, никак не в подмене и, тем более, в подделке. Давай вернёмся к Чонгуку… — Ты меня удивляешь! — невероятная способность врача с такой профессией заводить нервную систему с первых же фраз, тут никакой счет до десяти уже не поможет, — Он погружал меня в гипноз! Нет, я не спорю, этот навык не из сверхъестественного, но ты позволял! Ты!       В порыве эмоций я вскочил и, глядя сверху вниз, продолжал выливать все накопившиеся за эти дни вопросы, возмущения. — Он мог внушить мне, что угодно! Ты забыл, это он избил меня! Я был четыре дня без сознания! Ты сам его хорошо знаешь? Как допустил такое в клинике? Не боишься потерять лицензию? Раз, два, три… — Чонгук? — сбиваюсь со счёта, увидев в дверях объекта диалога, — Не ожидал увидеть сегодня и тебя! Мой псевдо гипнолог по-прежнему в чёрных джинсах, такого же цвета ночи водолазка. Он медленно приближается, словно зверь, подбирается, мне приходится сделать пару шагов назад лишь для лучшей устойчивости, а внутри полная готовность поставить всех на свои места. — Неужели ты не слышал последних новостей? Я вспомнил, кто ты, Чонгук! — он на меня смотрит неотрывно ледяным морем, а там — за этой радужкой — ни страха, ни сомнений.       Джин резко поднимается и с оглядкой на входную дверь пересаживается за рабочий стол. Всё будто повторяется. Берет моё личное дело, ручку, надевает очки и листает страницы, пальцем водит по кривому подчерку. Ищет. Что? — Тэхён, — Джин переводит моё внимание на себя, — подойди ко мне, пожалуйста, посмотри, — облокотился на спинку стула, отъехав от стола, призывая подойти и взглянуть.       А мне всё сложнее дышать, некомфортно, коробка бетонных стен будто сжимается. Окна. Хочу освободить эти панорамные окна от штор и пустить свет, хочу открыть эти панорамные окна и сделать пару глотов весеннего воздуха — мне темно, дышать нечем и жарко. Подхожу ближе к столу вижу разложенные бумаги. Там результаты множества анализов крови, узи, черно-белые снимки головы. — Посмотри, Тэхён, — пальцем указывает на фотографии мозга.       И в этот момент прошибает холод где-то на уровне груди, лавиной вниз к лёгким, а дальше по бедрам, к коленям и до онемения пальцев ног. Сейчас назовет мне какой-то диагноз, а рядом будет животный смех победы того высокомерного лжеца у стены.

***

Ким Тэхен 24.12.2024 — наши дни. — О чём задумался, Тэхён? — Чимин уже в пальто у открытой двери моего кабинета, — Машина у входа, едем в клинику? Ты готов? — Фидбэки прошлого, всё в порядке, поехали, Чимин, — вру, не скупясь на улыбку.       Genesis, не по причине суеверий, а ради личного комфорта, я всё-таки поменял весной на легковой белый автомобиль. Зависти стало меньше, водителем выступаю чаще сам, зато за рулём той самой машины из фантазий некогда босоногого меня. Путь от стеклянных дверей офиса идёт вдоль линии ровно стоящих сотрудников в низком поклоне ко мне. Традиции нужно чтить: в них заложен культурный код, история и сила нации. Но вот в такие дни, как, скажем, сегодня, от тридцати шагов вдоль живой стены людей в безропотном молчании появляется легкая грусть. В других странах так провожают в последний путь, в Корее — каждый раз. — Чимин, нужно прекращать с этим строем у входных дверей, — сегодня сажусь рядом с водительским сиденьем вовсе не из-за суеверий и фидбэков, — Мы в двадцать первом веке живем, странно видеть, как европейцы среди наших стоят в поклоне. Положительный кивок головы и кнопка принятия вызова на дисплее авто. — Говори, Марк, — командует Чимин строгим голосом начальника. — Директора Кима уже ждут в клинике, всё подготовлено к встрече.       Всё подготовлено и ждут. Долго я тянул, не хотел, делал вид будто меня не касается, хоть и ясно, как свет, этот груз с плеч под силу решить лишь посещением клиники. В канун Рождества — не лучшее ли время? — Шеф, — Марк ещё на громкой связи, — Звонил риэлтор, говорит, новые владельцы дома нашли какую-то коробку Директора Кима. Хотят вернуть.       Дом. От него я избавился раньше машины. Стало всё чуждым в одночасье, больным воспоминанием, холодным остриём гильотины, нависшей над головой. Гесан с красной бабочкой на шее, садовник, повар, серебро приборов, сотня метров территории и двухметровый забор — туда я больше не вернулся, выйдя одним мартовским утром в сторону клиники «Soul». Купили — не удивительно — быстро, да я и не горевал, оставил всё новым владельцам — выкинуть, продать, а что оставить, это уже только им решать. Условием было лишь сохранить всех служащих дома на своих местах, на остальное было плевать.       Встреча с Анитой действительно была нашим прощанием, так к чему нужен дом, паркет которого никогда не будут топтать нежные ступни общих детей?

***

27.03.2023 Кабинет Джина, девять месяцев назад.       Анита появилась пунктуально в двенадцать, в момент разъяснений всех этих цифр, кривых диаграмм и снимков на больничных листах в руках её отца. Я замер, глаза напротив обжигали. Передо мной стояла новая она: каштановые волны, некогда ниже лопаток, были срезаны выше плеч, широкий лоб закрыла чёлка, а острые скулы выдавали потерю и без того не лишних килограмм. Она залетела как смерч, в несколько шагов оказавшись рядом. Я видел, как шевелились её губы, выпуская адресованные мне звуки, видел взгляд, говорящий ярче сложенных букв в слова, но не слышал. Пытался найти в человеке напротив тот идеал, ту Аниту, кем грезил, о ком мечтал, кого восхвалял. Может её и не было никогда в этом теле? — Ким Тэхён, отвечай! — эхом от стен прямиком на меня.       Высокие ноты иголкой по раздутому шару иллюзий и БАХ! Лопнуло что-то внутри, трещинами по розовым очкам, осколками придуманных образов в ноги. Мельком, где-то на периферии сознания, яркой вспышкой всплыла картинка, где девушка в шёлковом платье янтарного цвета стоит среди приглашённых в честь своего девятнадцатилетия. Влюбленность. Эта трепетная дрожь, сладкий аромат первых слов, шёпот мечты и надежды. Всё начинается именно так примитивно, на уровне красивых романов и буйства клеток по тонким тоннелям от мозга, через сердце и со скоростью его биенья дальше, растекаясь патокой по телу. Я хотел найти свой идеал и, вуа-ля, создал мечту, наполнил до кроёв своей фантазией хрупкое тело Аниты — девушки, выходящий за образ «обычная», девушки новой в моём окружении, девушки, нуждающейся во внимании. А туман с каждым днём становился плотнее, скрывая наши несовпадения; туман опускался ниже уровня глаз, размывая уколы разочарования; в тумане — в итоге — остался виден лишь Эверест. На вершину которого я всю дорогу и поднимался.       Так бывает: мы создаём образ человека и до краёв наполняем им другого. Так бывает. Не у всех принятие, осознание этого разрыва между фантазией и реальностью занимает восемь лет, не у всех оно наступает, ровно как и не у всех проходит с последствиями в виде частичной амнезии. Так бывает. — Тэхён, я пришла не смотреть на тебя! Отец, почему он молчит? — да, и так бывает, когда голос кажется чужим.       Джин подошел к дочери, легким успокаивающим движением погладил по спине, направляя в сторону кушетки — такой удобной, чёрт её дери! За спиной в нескольких шагах стоял Чонгук, так и не двинувшись с места навстречу Аните. Собственно, она к нему тоже не подошла. Позади на ровной стене неизменно чёрным на белом: «Не стоит пытаться избавиться от воспоминаний, надо научиться жить с ними». — Джин, — смещаю взгляд на семейство Ким, — вам стоит мне объяснить, начиная с самого начала, — говорю с толком и расстановкой акцентов, — Почему ты, — сильным, холодным взглядом в горький шоколад глаз, — Зная, что я потерял все воспоминания того дня, просто улетела не сказав ни слова? — перевожу взгляд на рядом стоящего её по крови не родного отца, — Почему ты, Джин, молчал и всё зная от Аниты, пичкал меня не пойми какими таблетками, внушал весь этот бред о важности терапии, вместо одного, такого простого и быстрого решения… Рассказать мне сразу, что именно произошло. Чего ты ждал? — И это, Тэхён, правильный вопрос! — почти шёпотом говорит Чонгук. Холодный пот и мелкая, колючая дрожь по коже от услышанных слов. Не поворачиваю головы, электрическим разрядом его ощущаю. Анита же, по правилам послушной дочки, лишь переводит покорный взгляд на отца. Такой я уже видел раньше. Такой был за минуту до хлопка двери в палате, где я лежал. — Ты, прав, Тэхён, такое развитие событий было возможно. Я думал и так поступить. Но… — он снова провел ладонью по спине Аниты и отошёл за свой рабочий стол, — Но, ты тут не единственный мой пациент. Конечно, Анита! Его дочь, его пациент. Она куда важнее многолетней дружбы с моим отцом, доверительных отношений со мной, важнее статуса и клиники в целом. Для отца ничто и никто не сможет встать на одну ступень по ценности с единственной дочкой, хоть и родство фиксируется не кровными узами, а от того, порой, куда прочнее связь детей и родителей. — Анита прошла сложный путь длиною в жизнь, — продолжал Джин прямым взглядом в меня, — Ей было сложнее многих побывавших здесь, на этой кушетке или любом другом кабинете. Она училась тем базовым вещам, которые мы — обычные люди — получаем по факту рождения и растущим жизненным опытом. Она, — указывает вытянутой рукой в сторону той, что сжалась в комок и впитывает каждое слово отца, — Преодолела себя и диагноз не благодаря чуду или моему желанию… На этих словах, в паузе, бросает невзначай, но такой гордый, сильный взгляд в её сторону, от которого и мне становится понятно — она для него целый мир. Целый мир отдаст ради спасения Аниты. — Она сделала невозможное не благодаря, Тэхён, а вопреки и только силой собственного характера, отчаянного желания стать человеком равным другим, умеющим понимать чувства и испытывать чувства так же легко, как и дышать, моргать, ходить, — Джин понижает голос и устремляет взгляд в мои глаза, — Ты был когда-то одним из тех, кто ей помогал, но потом этот день Рождества. Джин быстро, с агрессией бросает очки на стол и несколькими шагами подходит к окну. Вжих, вжих шторами — и свет заполняет пространство кабинета. Щёлк — и порывы свежего ветра холодом проходят по лицу от открытого окна. Не мне одному тут стало душно и темно. — Она сломалась, а я не смог подстраховать, — еле слышно и больше куда-то наружу через окно, чем кому-то в этом кабинете. Он некоторое время молча стоял у окна, у меня медленно копились клубы кипящей лавы возмущенья. Вернувшись за рабочий стол, продолжил говорить. — Анита не была готова к настолько быстро изменяющейся ситуации, её мозг не готов был так быстро реагировать и выдавать ответы на происходящее. Функция анализа отключилась, осталась лишь простейшая оценка, как у младенца: лицо мамы — это ласка, защита, питание — это хорошо, лицо дяди, которое не так примелькалось — это опасность, страх, тревога — это плохо, — Джин делает паузу и смотрит мне в глаза, — Ты был с ней дольше, потому тебя — в минуту быстрых решений — Анита решила защитить первобытным, единственно доступным ей в ту ночь способом. Её блок эмоций и твоя амнезия — следствия одних и тех же событий, где главным было желание защитить. Твой мозг защищал от нахлынувшего понимания: Анита предала в своих глазах не просто человека, а саму себя, всю свою жизнь обучения, перечеркнула одним ударом во имя спасения тебя.

***

Ким Тэхен 24.12.2024 — наши дни. — Директор Ким, рады вас видеть, спасибо, что выбрали именно нашу клинику, — в очередном низком поклоне у небольшого здания с невероятно красивой территорией меня встречает группа врачей, — Это честь для нас. Честь — это что? Достоинство и общее уважение? Приходящие сюда люди, оставляют такие понятия за пределами дверей, с собой, помимо лёгкой сумки первого необходимого, берут лишь страх и надежду. Страх пройти весь путь не потеряв себя, страх потеряться среди боли, мук в процессе лечения, страх от мысли потерять главное — жизнь. От того и надежда, что идёт в одну ногу с тобой по белым лабиринтам коридоров, тут так отчаянно нужна. По факту, тут борьба идёт вовсе не врачей за пациента, тут борьба идёт внутри пациента, между страхами его души и надеждами. Кто окажется сильней, с тем и выходят за пределы этих стен — вперед ногами или ногами в жизнь. — Это очень хорошо, что вы всё-таки решились приехать, — продолжает видимо главный из врачей, чьё имя мне совершенно не важно, — Особенно хорошо, что в канун Рождества… — Очень странно слышать про чудо Рождества от людей в белых халатах, — не сдержавшись с ухмылкой, я нехотя сконфузил врача. — Да, вы правы, — задумчиво и совершенно неуверенно отвечает другой по правую руку от меня, — Но всё же в стенах этого дома, мы — опять эти акценты слов, — Уважаем и поддерживаем любую веру пациента, если она способствует восстановлению, пополнению сил для борьбы с болезнью, — с тоном нравоучений и явной просьбой оставить собственное мнение при себе, — Вы разве не считаете, что любое средство во благо, если оно помогает преодолеть болезнь? Ключевое здесь всё-таки слово если. Я, конечно, никогда не оскорблял чувств верующих, но и отнести себя к таковым не могу. Потому и в чудо — хоть в обычную среду; хоть в седьмой день создания Богом бессмертной души; хоть, собственно, в день его рождения — я не верю. Верю в символизм, помогающий собрать всю волю в кулак. Праздник Рождества для таких как я — символ рождения надежды, лучик света в самые тёмные времена. Напоминание о возможности начать заново, время для переоценки жизненных ценностей. Канун Рождества — это сама надежда в лучшем её проявлении, надежда на будущее, на то, что будущее обязательно есть.       Я не скажу этого вслух, но вот уже как девять месяцев считаю, что не любые средства оправдывают цель. — Директор Ким, вы можете зайти один, — очередной белый халат указывает на нужную дверь, — Если вы готовы, конечно. Мне не нужно время, я давно всё решил. Закрытые двери имеют свойства открываться, стоит лишь подобрать ключ. В моём случае проще: нужно только нажать на ручку и слегка её подтолкнуть. — Здравствуй, Хосок. Огненный цвет волос изменился на натуральный каштан за время, проведенное в реабилитационном центре для зависимых. Он набрал недостающие килограммы, вернулся естественный цвет лица. Хосок не сбежал и не исчез из моей жизни — я не позволил. Перед о мной человек с болезнью непростой и чаще неизлечимой. Души лечить порой сложнее телесных болячек. Я не в праве судить и осуждать. А что могу? Могу быть рядом — для страдающей души, пожалуй, это важнее всего. — Тэхён, я буду сейчас говорить, а ты слушай, пожалуйста, не перебивай, — киваю ему в знак согласия, — Я чист уже 127 дней. Мог уйти еще месяц назад, но чувствовал, что не готов. Я должен не только принять все свои ошибки, но и попросить прощение у тех, кто из-за меня страдал. Это обязательная часть терапии. Волнение не проходит, я пересаживаюсь рядом и, как просили, молча кладу Хосоку руку на плечо. — Тэхён, я хочу попросить прощение за каждый раз, когда тайком воровал из твоего дома, офиса, машины; хочу попросить прощение за все случаи, когда продавал информацию СМИ, проекты конкурентам; хочу попросить прощения за каждую ложь, — Хосок делает вдох, смотрит в глаза и говорит, — Тэхён, прости меня за то, что столько лет винил в своей зависимости именно тебя, прости. Тэхён прости, что в Рождество взял этот чёртов нож с собой и разрушил твою жизнь, отношения с Анитой. Я искренен во всех словах и не могу ничего обещать. Я наркоман и болен. Я могу лишь пообещать, что как бы не повернулась жизнь, я всегда в глубине души буду тебе благодарен. — Теперь можно говорить? — аккуратно решил уточнить. Кивок — значит можно. — Хосок, я не священник, но отпускаю все твои грехи, я прощаю тебя, ты не виноват, это болезнь и я верю, что в этот раз ты обязательно справишься. А к той истории ты не имел никакого отношения, тем более к нам с Анитой. Не в первый раз слушаю терапию прощения от Хосока, но каждый раз надеюсь, что именно она станет последней. Современный мир сам по себе огромный соблазн, как же в нем удержаться людям зависимым? Я знаю, что будет в первые дня три, может пять, если повезёт, то неделя или месяц, но дальше… Некоторые люди рядом с нами задержаться на года, другим уготовленный срок куда меньше. Терять больно, вовремя простить, порой сложней, но так отчаянно им необходимо. Мне остаётся только верить и на прощание прижать к груди моего уже давно не рыжего друга.

***

27.03.2023 Кабинет Джина, девять месяцев назад. — Мне жаль, — и в этом я не лукавлю ни себе, ни им, — Но как это разъяснение отвечает на мой вопрос? Разве не это ли был отличный повод сразу обо всём рассказать, разобраться и не дать никому страдать столько месяцев? — перевожу взгляд на Аниту, — Анита, я признаю, поступил легкомысленно, несдержанно и непростительно глупо, явившись ночью в таком состоянии, но почему, почему ты сбежала? — до этого смотрев на собственные руки, с каким-то оскалом и злостью она поднимает глаза. — Причём здесь ты, Тэхён? — не говорит, выплевывает слова, — Мне наплевать на тебя и твою жизнь! Я не от тебя сбегала! Мне кажется, я доступно написала: ты для меня теперь НИКТО, — акцентом на последнем слове, — Я улетела в надежде найти его! Попытся объяснить, пусть даже без надежды быть прощеной, но я должна была найти и попытаться расставить все точки над i. — Постой, Анита, я не понимаю, — слегка нервозно тру рукой глаза, что-то не очень понимаю, кто кого должен был искать, ведь все сейчас в одних и тех же квадратных метрах. — Что тебе непонятно? — а радужка глаз уже словно чёрные дыры, — Чонгук ушёл, пропал и больше не появился в моей жизни! Ведь он подумал, будто выбор сделан, понимаешь? Не в его сторону! Я улетела в Осло, чтобы найти и попытаться всё исправить. — Да, прекрати, ты! — криком, — Остановись! — все замерли и смотрят на меня. «Смотри, слушай, ощущай» То ли шёпотом разносится голос Чунгука, то ли набатом внутри моей головы. «Гипнолог» встаёт за спинку кушетки, где сидит Анита. Руки по обе стороны от её плеч и взглядом топит, но молчит. — Анита, ещё раз! — сдержанный тон без права меня прерывать, — Я не понимаю, зачем ты улетела искать Чонгука в Осло, если он не покидал Сеул? — рукой показываю в сторону их пары. — Папа, он правду сказал? — из глаз вытекает ручьями боль и отчаянье, — Где он? — на грани слышимости, с трудом произнесла она. Вместо слов я поднимаю руку в направлении кушетки, на то самое место, где они вдвоём, разделённые изумрудной спинкой дивана. — Тэ… — Анита нервно оглянулась и обратно застывшем взглядом мне в глаза, — Не шути так… Здесь никого нет, кроме меня…