сказки на ночь

Путь к мосту проходил через поросшую диким кустарника рощу, так что с каждым новым шагом она всё сильнее поджимала губы, жалея что сунулась сюда в капроновых колготках. Дорога была узкая и старая, почти не видная под ковром папоротника, что прятал под широкими листьями пыльные извилины пути. Оно и понятно — последний, кто знал о ней, давно лежал глубоко под землёй, в выротой ею же могиле. По крайней мере, в это хотелось верить. Шипастая ветка скользнула по лодыжке, оставляя хвостом стрелку. Она зашипела, тихо выругавшись. В наступившей тишине ругательство прозвучало слишком громко, эхом повиснув на кроне деревьев. Птицы умолкли, поняла она, выпрямляясь. Она пришла. Мост остался таким же, как она запомнила — узкие тонкие бревна, чьей цвет перетекал из светлой древесины в тёмные, кажущиеся зараженными пятна, переплетались в хрупкую на вид конструкцию, что пересекала широкую реку, вода в которой почти что стояла. Высокие арочные колья пустовали, лишенные столь впечатливших её в детстве черепов. Даже ворон не было — лишь одна потрёпанная птица устало приютилась на самом широком бревне, вжав изогнутую шею в плечи. Казалось, он даже не замечает её. Она подошла ближе. Дикий кустарник остался позади, уступив место широким треугольным листьям с острыми краями. Скрывавшиеся в их зелени ягоды пестрили. Черные были покрупнее, красные жались друг к другу точно цыплята, а белые грозди было едва разглядеть. Однако стоило случайно наступить на одну из ветвей, как поднимался запах — тягучий, терпкий, так что кружилась голова. Она нахмурилась. Этого ей ещё не хватало. А затем поднялась на мост. Деревянные доски заскрипели и зашатались. Сквозь широкие щели падали лучи заходящего солнца, играясь на воде. Она прошла вперёд, останавливаясь почти на самой середине моста. Спавший ворон наконец приоткрыл глаза, лениво взглянув на неё. В чёрной радужке считалось удивление. — Зач-чем пожаловала? — протянул он, не поворачивая головы. — Ег-го там нет, сама знаешь. — Я не к нему, — холодно ответила она, сжимая пальцы в перчатках в кулаки. Старый ворон недоумённо щелкнул клювом. — Мне нужна твоя хозяйка. Хочу поговорить. — Нье думаю, ч-что она согласиться. — Уж постарайся, — процедила она в ответ. Ворон недовольно каркнул, однако с моста всё же вспорхнул и исчез на другой стороне. Она глубоко вздохнула, прикрывая глаза. Оставалось только ждать. Долго. Она спустилась с моста, ощущая невозможность находится на нём дальше так, в одиночестве. Полы её пальто то и дело вздымались на пролетавшем мимо ветру, так что в конце концов ей пришлось его задёрнуть, плотно застегнув. Пролетавшие мимо птицы, лишь на мгновение пристраивавшиеся на ветвях раскинувшихся близ моста деревьев, глядели на неё с беспокойством. Она отводила взгляд, возвращая его к той стороне реки. Гостья всё не появлялась. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, и она совсем отчаялась, в воздухе зашелестели крылья. Она вскинула голову. Над рекой заклубился вечерний туман, так что она не сразу разглядела пристроившегося на перилах ворона, в чьём взгляде считывалось нетерпимое довольство. Уже собиравшись его обругать, она прикусила язык когда из темноты донёсся голос. — Не думала, что ты останешься ждать. По коже прошелся холодок. Она выпрямилась, полностью разворачиваясь лицом к мосту. Сухая фигура, появившаяся из тумана, замерла на самой его середине и теперь со спокойным равнодушием изучала её сверху вниз. — Так и будешь стоять и смотреть, точно козлёнок на серого волка? — изогнула она куцую бровь. — Или это мне стоит снизойти до великой Марьи Моревны? — И я тебе рада, мама, — тяжко вздохнула она, поднимаясь обратно на мост. Они поравнялись. Несмотря на разницу в росте женщине удавалось глядеть на неё свысока, окидывая оценивающим взглядом. Она скрестила руки на животе, ощущая сжимающийся там ком. Зря он пришла. — Это точно, — отозвалась старуха, ехидно усмехаясь. Острые зубы её блеснули своей желтизной. — И не делай такое кислое лицо, обнимать тебя я не намерена. — Не очень-то и хотелось, — отозвалась она, отводя взгляд в сторону. Женщина фыркнула. — Ну, зачем пожаловала? — она склонила голову, изучая её с ног до головы. Затем вдруг повела рукой. — А ты брысь отсюда, пернатый. Нечего уши греть. Ворон, весьма оскорблённый столь пренебрежительным жестом, вспорхнул, скрывшись в туманной пелене. Когда эхо его возмущенного карканья стихло, она глубоко вздохнула и, прикрыв глаза, начала: — Я сделала всё, что ты наказывала. — Неужели? — ехидно отозвалась старуха, отчего внутри у неё всё сжалось. — Ну а чего ж пришла? — Я извела их всех. Отправила к вам. — Ну со всех ты, девка, горячишься, но, положим, что так. И что же ты сделала с ихнею силою? — Забрала. И спрятала. — И в чём же? — Малахит. Шкатулка всё выдержала. — Да, вижу-вижу, колечко здорово блестит, — она дёрнула рукой, пряча за спиной. Совершенно детский жест, это понимали они обе. Старуха оскалилась. — А с девчонкой хозяйки что? Она не ответила. Ободок кольца, замерший на указательном пальце, сжался, будто памятуя о прежней хозяйке. Старуха довольно улыбнулась. — Недурно. Так в чём беда твоя, Марьюшка? Кроме вас с сестрой получается, никого не осталось? — Есть ещё одна. Была. — Велесова падочка? — она кивнула. — Ну так ты и её извела, коль уж леший не врёт. Вы, Марья Моревна, от мужа многое взяли, не так ли? Повадки евошные, — она хрипло рассмеялась. Щеки пошли пятнами. — Я и его извела, — процедила она, глядя в пол. Мать вновь загоготала. — Ну-ну, не горячись. Мы-то уж знаем, как он недолго тут задерживается. — В этот раз придётся навсегда, — отчеканила Марья. Старуха сверкнула глазами. — Поглядим. Повисла тишина. Сумерки, сгущавшиеся над рекой, темнели, так что дальше моста было совсем не разглядеть. Мать повела головой, пристально рассматривая её своими ярко-желтыми глазами. — Ну так? Что у тебя стряслось, что ты, горделивая наша, решилась прийти ко мне? — Я извела их всех, — повторила она, глядя перед собой. Кулаки её сжались, зубы впились друг в друга, так что свело челюсть. — Их сила у меня. Но этого мало. — Само собой. — Но почему? — она повернулась, глядя матери в лицо. — Я сделала всё, как ты просила. Я была беспощадна. Я уничтожила всё, всех до единого. — Всех ли? — изогнула бровь старуха. Марья замерла, хлопнув глазами. — Твоя сестра ещё жива. — Я не трону Василису, — процедила она сквозь сжатые зубы. — Придётся. Такую силою не может хранить один. Не пока жив другой. К тому же, не только в Василиске дело. Ейный сын ведь тоже наший будет, не так ли? И ваший с костлявым отпрыск. — Он мой. Только мой. — Как хочешь. Но признай, работы ещё не початый край, Марья. Тебе далеко до конца. — Ты ужасная мать, — выпалила она, чувствуя, как вспыхивают щеки. — Ты ужасная, отвратительная, самая бесчувственная мать из всех! Как ты можешь просить меня о таком?! — Ты сама за это взялась, дочерь моя. Ты сама полезла в Нявь, ты сама стала евошной женой. У всего есть своя цена. — Я не буду изводить Василису, — отчеканила она, сжимая кулаки. Старуха пожала плечами. — Тогда ей придётся сделать это за тебя. Из вас двоих она всегда лучше управлялась с черепами, — над рекой пронёсся птичий крик. — Пора. В следующий раз, когда захочешь поговорить о чём-то столь важном, лучше поспи. Утро вечера мудренее, тебе ли не знать, — взгляды их встретились. На мгновение ей показалось что горящие желтизной глаза смягчились. — Увидимся, Марья Моревна. Передавай привет сестре. Старуха развернулась, исчезая в тумане. Резко оборачиваясь, Марья сделала несколько шагов назад. Прочь, подумала она. Прочь отсюда, прочь с этого моста, прочь от… Стоило ботинкам лишь ступить на мягкую землю, как ноги её подкосились. Ударило по коленям, задрожали плечи. Сорвавшиеся с щек капли упали меж листьев смородины, окрасившись цветами близ растущих ягод, так что сперва казалось, что это свежая кровь. Она осталась одна.