сказки на ночь

Музыка ветра пошла переливом, стоило ей переступить порог. Сидевший за стойкой кассы парень с крупной тату на шее дёрнулся, вскинув голову, отчего на секунду стал похож на воробья. Она улыбнулась. — Добрый день! У Вас есть Chapman Red? Толстые желательно. Парень заторможенно кивнул. Улыбка её стала шире. Это была уже пятая табачка, и вот наконец — удача. — Вам блоком или пачкой? — спросил парень, наклоняясь куда-то под стол. Она фыркнула. — Пачки будет достаточно. Кассир не ответил. На стойке показалась обернутая пленкой пачка. Большой палец вниз, деликатно прикрывающий безликое мужское достоинство предупреждал, что курение грозит импотенцией. — Ну, тут уж можно не волноваться, — усмехнулась она. Парень вскинул бровь, затем медленно перевёл взгляд с неё на пачку и тоже усмехнулся. — Могу предложить мертворождение. — Вот тут уж попрошу без угроз. — Как скажете, — улыбнулся. — С вас двести тридцать пять. Наличными, картой? — Наличными. Парень пожал плечами. — Если можно без сдачи. — Оставьте себе. Положив на стойку три купюры, она убрала пачку в карман пальто и, кивнув парню на прощание, вышла из магазина. Её звали Эля. Точнее Эльмира Давидовна, однако в семье её звали просто Элей. На фамилии матери настояла бабушка, давным-давно заявив, что их чистому роду ничего басурманского не нужно, однако сам факт рождения Эли был уже необратим. В конце концов, решили тётки. Быть может это даже и к лучшему. Больше силы получит девчонка. Как показала практика, лучше бы не получала. Осень вступала в свои права с опозданием. На дворе стоял октябрь, однако листья по-прежнему покачивались на деревьях, окрашенные в красно-желтую палитру, что так гармонично перекликался с поблекшей желтизной пятиэтажек. Скромные в своей немногочисленности кучки опавших же таились в ещё не высохших после вчерашнего дождя лужах. Набежавший ветер прошелся по её волосам. Эля поморщилась, плотнее кутаясь в пальто. Квадратный двор, объединяющий её пятиэтажку с тремя другими был почти удручающе пуст. Даже мамочки, обычно медленно прогуливающиеся по дорожкам с колясками, теперь сидели дома. Оно и понятно — погода была моросящей, вяжущей своей влагой и серостью. Того и гляди простыть не далеко. Не было и бабушек на лавочках, что так любили пристально разглядывать её вслед. Для школьников тоже было слишком рано, однако, пересеча дорожку площадки, она заметила маленькую фигурку, сгорбившуюся рядом с горкой. Что-то в ней показалось ей странной — какая-то глубокая печаль позы, сутулость спины, укрытой совсем лёгкой тканью плащика. Поняв, что плечи не просто дрожат, Эля, чуть помедлив, подошла ближе. — Эй, — окликнула она девочку, замерев в полуметре. Ребёнок вздрогнул, поднимая на неё свои большие карие глаза, и Эля застыла, узнавая. Пару мгновений они молча смотрели друг на друга, потом девочка шмыгнула носом, и она пришла в себя. — Что случилось? Девочка поморщила нос. На вид ей было не больше восьми. Тёмные кудри выбивались из-под берета, обрамляя круглое лицо с приплюснутым носом. Сейчас лицо шло пятнами, но от того не было менее знакомым. Бегающий взгляд неожиданно наткнулся на источник проблемы — окрашенные красным порванные края колготок на коленке. Удар, должно быть, был довольно сильный — коленка опухла, а сама ранка растянулась по всему суставчику, сочясь каплями крови. — Упала? — спросила она, не поднимая глаз. Раздался ещё один шмыг. — С горки кувыркнулась. Болит. — Обработать надо. — Угу. Эля выпрямилась, глядя на девочку сверху вниз. Та моргнула, с любопытством разглядывая её в ответ. — Родители дома? — качание головой. — А ты почему не в школе? — Не хожу, — она прищурилась. Девочка безвинно похлопала глазами. — Неужели. — Папа разрешил. — А где папа? — медленно произнесла она, ощущая тяжесть каждой буквы. — На встрече. — И когда вернётся? — девочка пожала плечами. — Говорил, что скоро. Всего на полчаса отошел. — И как давно были эти полчаса? Девочка ничего не ответила. Эля вздохнула, спрятав кулаки в карманы пальто. Нутро её терзало. Нельзя, подумала она, оглядываясь по сторонам в детской надежде, что папа появится в проходе меж домами. Не появился. Девочка шмыгнула носом. Что же, видимо иначе никак. — Тебя как зовут? — спросила она, присаживаясь на корточки. Девочка потёрла кулаком нос, поднимая на неё блестящие от слёз глаза. — Оля. — Оля, — повторила она, ощущая, как имя отдаётся в груди волнительным теплом. Ну конечно. — А меня Эля, — она протянула девочке ладонь, наблюдая, как на детском личике появляется смущение, а следом — осторожная недоверчивость, с которой она пожала ей руку. — Давай переберёмся на скамейку, хорошо? Здесь как-то холодно. Девочка осторожно кивнула. Вдвоём они медленно встали. Девочка отряхнула полы своего плаща, внимательно разглядывая разбитую коленку. Губы её задрожали. — Папа меня убьёт. — тихо пробормотала она, направившись в сторону лавочки. Эля нахмурилась. — Да ну брось. — Он колготки мне на прошлой неделе купил. Жалко. — Ну ничего. Другие купит. — Не купит, — Оля подняла на неё полные слёз глаза. — Ничего он мне не купит больше. Сам говорил, что мы теперь экономим, раз мама… Фразу девочка не закончила. Злобно топая ногами, она быстрым шагом направилась к скамейке, плюхнувшись на раскрашенное дерево с куда большей злобой чем тому полагается. Эля, ощущая висящую в воздухе напряженность, осторожно присела рядом. — Твои родители поссорились, да? — тихо спросила она. Оля ничего не ответила, продолжая смотреть перед собой. — Ты поэтому одна гуляешь? — Я с папой гуляю, — отозвалась девочка, не глядя на неё. — Ему просто позвонили. И он ушел. — А почему не с друзьями? — девочка не ответила. Глаза её заблестели. — У тебя ведь есть друзья, да? Повисла тишина. Затем вдруг градом обрушился поток слёз вперемешку с невнятным бормотанием. Маша, Рита, Москва, мама, ушла, один. Оля уткнулась ей в плечо и плакала, плакала, плакала, а у Эли внутри всё застыло, точно скованное льдом. Мама ушла, поняла она. Мама ушла. Несколько минут они сидели так — Оля плакала, уже без слов, просто периодически шмыгая опухшим носом, а Эля сидела не шолохнувшись, не находя сил и понимания, что делать дальше. Не было подходящих слов, не было жеста утешения. Только холод внутри, под пальто, под свитером, под кожей. Оно работает, думала она, коря себя за каждую букву. Оно всё ещё есть. Когда же наконец слёзы закончились, Эля заговорила тихо, боясь спугнуть. — А у папы кто-то есть? — Только Зеля. — Зеля? — имя показалось ей смутно знакомым. Оля кивнула, кулаком утирая оставшиеся капли с щёк. — Тётя моя. Она сейчас в Нурлате, вместе с бабушкой. Апайкой. Эля кивнула машинально, ощущая как сердце внутри ускоряет свой ритм. Зеля, конечно. Соседка передавала, что Зеля укатила в Нурлат по семейным делам. Стряслось что-то, недовольно качала головой. С месяц назад ещё. Конечно. Как она могла забыть.        — А ты… — медленно проговорила она, пытаясь взять себя в руки. — Ты… А как же школа? Ты что, весь этот месяц никуда не ходишь? — Папа занят, — отозвалась Оля, в последний раз шмыгнув носом. — Он сам не свой в последнее время. Голова кругом идёт. Мне так жаль, промчалось у неё в голове, не успев соскочить с языка. Она заглянула Оле в лицо — её растрепавшиеся волосы, опухшие глаза будто зеркалом смотрели на неё из прошлого. Мне так жаль. — Пойдём ко мне, — выпалила она. Оля удивленно моргнула. — Я помогу. Я могу… — Оля! Эля вздрогнула всем телом, поворачивая голову. Он бежал к ним с другого конца двора, запинаясь об опавшие листья. Казалось, он не замечает её, сосредоточив внимание только на дочери. — Оля, господи, что случилось?! — налетев коршуном, спросил он. Эля отстранилась, наблюдая, как он осматривает девочку, будто проверяя на целостность. Когда взгляд его наткнулся на разбитую коленку, лицо его переменилось. — Что произошло? — Ничего, — тихо ответила Оля. Щеки её зарумянились. — Я упала. — Господи, да я же всего на полчаса отошел, Оленька! — он покачал головой, крепко прижимая девочку к себе. Затем отстранился, заглядывая ребёнку в глаза. — Что ещё болит? — Ничего. Мне помогли. Он выпрямился, кажется наконец замечая её. Внутри у Эли всё замерло. — Привет, — тихо произнесла она, отводя взгляд в сторону. Щеки её пылали. Послышалось неловкое кашлянье. — Прошу прощения, а вы… — Это Эля, — произнесла Оля, взяв её за руку. От неожиданности у Эли закончился весь воздух, так что пришлось поднять голову. Взгляды их встретились. На лице появилось узнавание. — Эля, — повторил он. Девушка кивнула. — Просто проходила мимо. Повезло оказаться рядом. — Эля сказала, что может помочь, — произнесла Оля, глядя на отца. Тот кивнул, медленно переводя взгляд от дочери к ней. Казалось, механизм лишь приходил в действие. Эля кивнула. — Да, — сердце её бешено колотилось, когда она протянула свободную ладонь, осторожно сжимая чужой локоть. Взгляды их встретились. — Я могу помочь. Всего на секунду ей показалось, что это сработало. Всего на секунду, на кратчайший миг ей показалось, что они снова там, что он снова смотрит на неё едва высунувшись из-под одеяла. Что его волосы чуть сияют в холодном утреннем свете, что в комнате так тихо, что слышно, как он размеренно дышит во сне, и как дрожат её ресницы. Что он снова её. — Алик, пожалуйста. Стоило ей произнести имя, как всё разрушилось. Вместе с узнаванием пришло и понимание, а следом действие. Будто в черно-белом кино она видела, как меняется лицо, как леденеют серые глаза. Алик протянул Оле руке — та отпустила её ладонь, потянувшись к отцу, и тот прижал её к груди, продолжая смотреть на неё. Нет, взмолилась она мысленно, ощущая, как вновь теряет. Прошу. Губы его сжались в тонкую линию. Алик смотрел на неё секунда, две, и, преодолев все разделившие их годы, они пробили ей сердце, ударив по старым шрамам. А потом он ушел, уведя за собой то и дело оборачивающуюся Олю, как две капли воды похожую на неё саму. А она осталась одна. Может быть, мысль шелестом закралась в голову, когда, потянув за язычок, она сняла с упаковки плёнку и подняла крышку. Сигареты смотрели на неё рядом батарейных труб, ожидая, какую из постигнет роковая участь. Помедлив, она потянула центральную, тут же сжимая фильтр зубами. Мама была права. Чирк! На конце затеплился огонёк, в воздухе появился слабый вишнёвый запах. Она затянулась. Не важно, что ей было лишь пятнадцать. Дым облаком замер в воздухе, а потом потянулся наверх, медленно-медленно растворяясь в нигде. Привороженные не находят счастья ни с кем, кызым. Закапал дождь. Она закрыла глаза.        Ворожившие уж подавно.