пластыри.

Еще со времен начальной школы Сынмин понимал, что ему безразлично. Он никогда не переживал относительно своей внешности, одежды, характера, он принимал себя с самого начала таким, каким родился. Он не думал, что в мире существовало что-то правильное или неправильное, особенно когда дело касалось вкуса и предпочтений. С самого детства Ким смотрел на мир через нейтральную призму, он обходил конфликты стороной, хотя порою язык чесался сказать что-то едкое обидчику. Да его и не то чтобы часто обижали. Он терялся среди толпы, сливался с ней. Ему было равнодушно, он не искал друзей, они приходили сами, он не искал любви, хотя верил, что однажды она снизойдет. Он хорошо помнил тот день, когда его лучший друг удивился его предпочтениям. Сынмин спокойно рассуждал на тему влюбленности, на тему отношений, он не был конкретен. Он не говорил «девушка», не говорил «парень». Было очевидно, что для Сынмина в приоритете были чувства, а не пол человека. Это могло бы стать резоном для травли, но Ким был слишком безучастен, чтобы реагировать на что-то чересчур грубое. Потому никто и не видел радости в унижении, ведь Сынмин никак не реагировал на подобное. Он думал, что это абсолютно нормально. Ведь главное любить и быть любимым, верно? А что у человека в штанах это вопрос совершенно иного характера. Вопрос, которым Ким никогда себя не грузил. Семья Сынмина смело могла похвастаться выдержкой и терпением. Брюнет был младшим в этом доме, и это имело свои определенные плюсы. Родители стали прожженными в вопросе чего-либо, их уже нельзя было удивить, это было чем-то невозможным и недосягаемым. Старшая сестра Сынмина — блин без комочков, но явно подгорелый, ибо с её характером совладать было невозможно. На её фоне Ким-младший со своими странностями казался Божьим чудом, потому никто не делал акцент на предпочтениях парня. Начнет отношения с девушкой? Славно. Приведет домой парня? Приемлемо. Сынмин знал это, потому никогда не переживал. Он был откровенен в этом вопросе со своей матерью, она, будучи родителем своего ребенка, обладала такой же нейтральной позицией, потому реагировала на все совершенно спокойно. Сынмин не мог похвастаться опытом в отношениях, иными словами, с ним ничего подобного не случалось. Первая базовая школьная любовь имелась, но брюнету всегда казалось, что порою одних чувств недостаточно. Он не готов закрытыми глазами прыгать в неизвестность, ему нужно хоть что-то взаимное в ответ. Хоть какой-то слабый лучик света, который он сможет поймать руками, словно тот был солнечным зайчиком. Увы, но такого никогда не случалось. Ким был объектом симпатий, а еще был крайне прямолинейным, потому каждый раз неосознанно разбивал сердца поклонниц. Поклонники тоже были, но суровый реализм вынуждал их отсиживаться за партами и лишь метать взгляды в сторону Сынмина. Все люди по-избитому были такими, как все, а ему нужен был не такой, как все. Заезженно, но это не было бы клише, если бы не было правдой. Люди всегда ищут счастье в чем-то необыкновенном. Понятие весьма растяжимое, но потому все и стремятся найти свое в чем-то особенном. И прямо сейчас что-то особенное стояло на стуле, руками тянулось к потолку. — Что это? Сынмин сидел на кровати, в руках держал книжку. Создавал видимость своей занятости, чтобы не было так неловко находиться с Чонином в собственной квартире. Последний зачастил сюда, возвращался вместе с Сынмином после работы, а иногда приходил в выходные. Ким не возражал, да и не думал, что у него был выбор. Чонин словно дикий кот, который только-только начинал привыкать к чему-то хорошему. Волосы — сладкая вата, а сам обернут в красный фантик, самая настоящая конфета с неприятной на вкус начинкой. Те самые сладости, которые остаются на дне конфетницы, потому что их никто не ест. Сынмин ел, потому что очень даже любил. Аргументом спонтанных визитов поначалу было пианино, потом вкусная домашняя еда, которую готовила мама Сынмина и передавала сыну, затем красивый вид из окна, желание навестить умирающий цветок в покалеченном горшке, а после Чонин уже ничего не придумывал. Он просто приходил и обезоруживал, оставлял после себя окурки в своей кружке, раскидывал фантики, сеял хаос и уходил к себе домой, напоследок демонстрируя навыки складывания фигурок из бумаги: самолетики, кувшинки, птички. Услышав глупый вопрос, Чонин нахмурил брови и поджал губы. Посмотрел на Сынмина и раскинул руки, показывая в них звезды. — Зачем тебе звезды? — Я хочу обклеить ими твой потолок. Они потом ночью будут светиться. У меня дома такие же. — И как? Ярко светят? — Нет, но это потому, что у меня света в комнате нет. Точнее, я его не включаю. — Получается, у нас теперь будет один небосвод на двоих? — Получается, да. Интервью подошло к логическому завершению и Сынмин продолжил делать вид, что он крайне заинтересован в перечитанной сотню раз книжке — Джулия Кэмерон, «Путь Художника». Сынмин наткнулся на неё еще во времена средней школы, точнее, ему её вручила учительница по литературе, кратко аргументируя тем, что Ким нуждался в прочтении. Книга действительно оказалась полезной, стала толчком, проложила тропинку прямо к семейной музыкальной реликвии. Градация ролей данного инструмента представляла следующее: функция эстетическая, функция практическая и, самая важная, функция магнетическая. Ведь как иначе еще объяснить наличие звездного мальчика в его комнате? Чонин спрыгнул со стула, в процессе невероятным образом поскальзываясь и падая на него обратно задницей. Сынмин посмеялся и закрыл книжку.

///

— Холодно. На Сынмине теплая желтая кофта, которую Ян успел взглядом осудить несколько раз. Парню казалось, что Ким над ним смеется. Цветовая закономерность забавляла, Чонин был уверен в том, что этот лопух специально обновил гардероб, обворовав каждый шмоточный на желтые тряпки. Это было что-то их, что-то такое, чего не было у остальных. Конкретные цвета, пластыри, определенная марка сигарет, цветочки и стикеры. Чем дольше Чонин думал об этих странностях, тем громче его сердце начинало биться в груди. Ким продолжал сетовать на погоду, на то, что летом не должно быть так прохладно. И пусть Ян еще десять раз ткнет пальцем в небо, чтобы донести до парня факт ночи, Сынмину будет плевать. Он хочет ворчать, а Чонин не запретит, молча будет идти рядом и кусать губы, сдерживая то ли улыбку, то ли смех. — Знаешь, что меня забавляет? — поинтересовался Ким, поворачиваясь к идущему вместе с ним Чонину. Склонил голову в бок, Ян повторил, значит связь налажена. — Что ты меня даже не спросил, куда мы идем. И тут Чонин задумался, потому остановился. Его дом находился в совершенно противоположной стороне, каким образом он успел профукать факт похищения самого же себя? Сынмин, заметив замешательство, широко улыбнулся и побежал в сторону вело-парковки, рукой показывая на один из свободных велосипедов. Ян сильнее сжал руки в карманах кофты, и то ли потому, что правда стало прохладнее, то ли потому, что он в моменте разозлился, но не на довольного Сынмина, скорее на себя и на свою наивность. Проиграл в своей же игре и дал себя обхитрить. — Садись, — Ким оплатил прокат велосипеда, довольно уселся на сидение и подъехал к все еще остолбеневшему Чонину. — Нет. — Да ладно тебе, ты каждый день на велосипеде туда-сюда катаешься. — Я тебе свою жизнь не доверю, уронишь меня, я же- — Драгоценный? Пришлось сесть на багажник и крепко обнять Сынмина со спины. Молиться нужно было сразу на несколько вещей, сначала на сохранность своей жизни, а после на невнимательность брюнета. Чонин очень надеялся, что тот не заметит его спонтанно случившуюся тахикардию. Прохладный ветер бил по лицу, капюшон предательски слетал с головы, волосы путались, нос мерз, глаза слезились. Прижиматься приходилось сильнее, потому что единственная вещь, в которой Сынмин был хорош — игра на пианино. В остальных аспектах, а конкретно в велоезде, он был полным профаном. Чонин умудрялся еще и себя ругать за то, что упал в первый раз. Это цветочки, те самые, которые он развозит каждый день. То, как Сынмин трясся в процессе невероятной романтической поездки, напоминало Чонину стиральную машинку на отжиме. — Слезай. Теперь Чонин рулил, а Сынмин сидел сзади и неловко смеялся. Ведь пока педали крутил он, они умудрились почти влететь в фонарный столб, а потом задеть зеркало чьей-то машины. Благо, улицы, по которым они катались, были почти безлюдными. А если и не были, то люди все равно разбегались из-за криков и матов Чонина. Ему теперь даже не нужно идти к парикмахеру, он стал пепельным после демонстрации навыков вождения Сынмина. — Не зря мы тебя наняли, ты очень хорошо водишь, даже с таким грузом, как я, — начал рассуждать парень, уже не следя за тем, куда его везет Чонин. Ян тоже не брал во внимание данный вопрос, просто крутил педали, заглядывался на витрины магазинов и кафешек, пытался удержать их на велодорожке, а на более пустых улочках не поймать какой-нибудь камушек на дороге. Чонин чувствовал свободу, ощущал её руками на своей талии, слышал ушами её сбитое дыхание, забывался в её смехе. Свободу звали Сынмин, его именем еще называлось солнце. Даже если не так, Чонин был в этом убежден, а если кто-то посмеет поспорить, то он использует весь свой словарный запас и не пожалеет связок, чтобы доказать всем свою правоту. Разочарованный вой раздался прямо под окнами многоэтажки, в которой жил Чонин. Разумеется, Ян хотел домой, он последние часа три только и желал поскорее заснуть. Правда, случившаяся поездка лишит его этой возможности, ведь сердце билось так сильно, а в крови струился адреналин. Видимо, будет лежать с включенным светом и смотреть на звезды, ждать пока они напитаются и начнут сиять самостоятельно. — Мне что, теперь домой пешком идти? Ты видел какой час? Автобусы уже не ходят, — начал жаловаться Сынмин, а Чонин смотрел на него как на идиота. У него рядом велосипед, прокат которого можно продлить и спокойно добраться до ночлега, но Ким внезапно начал хныкать, пусть и в шутку. Ян послушал его жалобы еще несколько секунд, прежде чем засмеяться и сложиться пополам, присаживаясь на корточки. Сынмину пришлось замолчать, закончить свое одиночное выступление и зависнуть, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Он словно шарик, который сейчас перекачают гелием и он лопнет. Чонин был очаровательным. — Спокойной ночи, Ким Сынмин. Сынмин считал слова, каждый день записывал себе количество произнесенного, иногда даже фиксировал какие-то смешные фразочки, чтобы потом перечитывать. Так он убеждался в том, что Чонин действительно существует, что он действительно рядом и он взаправду умеет разговаривать. Ким часто ловил себя на мысли, что ему порою лишь кажется, что у Яна есть голос. Ведь когда они были в общественных местах, или на той же работе, тот набирал полный рот воды и до конца смены отнекивался красными бумажками. Однако эта мысль растворялась в вонючем сигаретном дыме, ведь голос Чонина звучал только для него. Он и правда умел говорить. С каждым днем Сынмин отдалялся от желания узнать почему так происходит. Вроде разговоры случались чаще и все можно было списать на молчаливость и замкнутость, но Ким чувствовал, что дело не только в этом. Каждый раз, заглядывая в эти черные глаза, пытаясь зажечь в них бенгальские огоньки, Сынмин сталкивался с пугающей пустотой. Она редко замечалась в его взгляде, но иногда, когда Чонин бездействовал и находился глубоко в своих мыслях, глаза его темнели сильнее обычного. Именно поэтому он все еще ждал. Ждал того дня, когда Чонин сможет рассказать ему, когда разговор зайдет именно в это русло, и как бы больно им не будет потом, Ким уверен, что справится с этим. Он лопающийся спасательный круг, но у Чонина карманы набиты пластырями, он ими заклеит все дырки. Сынмин был уверен — они не утонут.

///

Чонин пытался убежать от того самого дня, хотя бегать он совсем не умел. Задыхался уже через пару минут, останавливался, руками в побитые колени и взглядом в асфальт, хорошо, что не лицом. Его жизнь — стадион с дурацкой беговой дорожкой, никому не нужная эстафета, только Чонин бегал сам с этой палкой и не знал кому её передать. Носился по кругу с редкими остановками на подышать и покурить, а затем по новой. Финиша не было, был только старт. Он был именно на старте и с разбитыми коленями, каждый раз было больно вспоминать. Ян молился каждый раз перед сном. Убеждал себя в том, что Бог взаправду есть и он спасет его от его самого большого страха. Страх случился, прямо в торговом центре, куда Чонин, крутя педали, двинулся доставлять несколько букетов. Милые девушки, работающие в магазине косметики, очень удивились неожиданным подаркам от своих молодых людей. Парню оставалось лишь принимать незаслуженные слова благодарности, качать головой и обещать, что передаст флористу все комплименты. Ничего он ему не передаст. Чтоб не зазнавался. Хотелось курить, что-то неприятно-тошнотворное на языке, поэтому он пальцами бегал по карманам, но леденцов не было. Нет, это вовсе не было чем-то осадочным после завтрака, этот привкус был изнутри, хуже желудочного сока. У него было плохое предчувствие, ноги пытались нащупать затоптанную плитку торгового центра, а взгляд бегал по стенам, цепляясь за каждую дверь, ища табличку «выход». Его словно никогда и не было, Чонин чувствовал себя в ловушке, в помещении с тонной кондиционеров у потолка слишком душно, воздуха не хватало, пальцы уже не пытались найти конфеты, пальцы начинали биться в неясной судороге. — Чонин? Да, ему все же стоило найти выход быстрее. Ему стоило купить пачку леденцов перед выездом, ему стоило остаться сегодня дома, а не переться в выходной на работу, ради флориста в желтой футболке. Слишком много «стоило», а ведь он такой «драгоценный», как назвал его Сынмин. Ян хотел убежать, развернуться и пойти куда угодно, заблудиться и потеряться, врезаясь в каждого встречного, надеясь на драку. Ему было бы гораздо легче, если прямо сейчас кто-то захотел бы разбить ему лицо. У него много пластырей, он бы с этим справился, обклеил бы себя наклейками и пошел жить дальше. Любой из предложенных вариантов вызывал у него несбыточную эйфорию. Самый маленький бычок сигареты, забытый на его столе в комнате, только что слабо-слабо загорелся. Чонин сжал руки крепче, стоял на месте и смотрел на маленького мальчика, ему лет четырнадцать, но в глазах парня он всегда восьмилетний ребенок, который крал у него конфеты. Чонин вообще не хотел, чтобы его картина в раме, которую он рисовал всеми цветными карандашами все это время, срывалась с гвоздя и падала на его, заваленный вещами, пол. Она разобьется, рамка уже треснула, еще чуть-чуть и пол будет в осколках, а все носки Чонина в корзине для грязного белья. Ноги будут босыми, а сил убирать не будет. Он поранится. Это был его младший брат, он и еще группа подростков стояли со взрослой женщиной. Кажется, это было что-то вроде летней поездки в Сеул вместе с одноклассниками. Сходить в кинотеатр, прогуляться по парку, покататься на аттракционах. Ян-младший не должен был его встречать, в его голове эти каникулы остались бы шоколадными пятнами, если бы не Чонин. Жизнь любила ставить ему палки в колеса велосипеда. Мальчик продолжал стоять на месте, его одноклассники переглядывались между собой, словно они впервые узнали о том, что у этого темноволосого очкастого парня был брат. Лучше бы не знали, лучше бы даже не смотрели на Чонина, у которого весь мир перестал быть цветастым. Каждый взгляд — красные огоньки, каждый силуэт — черное мерцающее чудовище. Они все смотрели на него, пусть ничего и не говорили. Ян будто слышал их мысли, чувствовал, как завтрак вот-вот выйдет наружу. В глазах младшего лишь удивление с примесью радости и страха, возможно даже отвращения. Может быть Чонин выдумывал, накручивал себя по спирали туда-сюда. Он бы хотел, чтобы это все было лишь его воображением, однако тяжелый вздох брата и его поджатые губы, а после взгляд куда-то в сторону, словно Чонина рядом не было, заставили Яна убедиться в обратном. Не было никакого воображения, это все было суровой реальностью, которой он скоро захлебнется и утонет. Сынмин не успеет даже заметить. Он его презирает. Он его ненавидит. Его тошнит от Чонина. Чонин мерзкий.

///

— Что случилось? Сынмин сбился со счету, он устал спрашивать. Чонин сидел у него на кровати, а Ким, как обычно, напротив, за пианино, только лицом к потерянному парню. Обычно молчание Чонина не вызывало мурашки по коже, не служило причиною быть чересчур взволнованным, но сейчас что-то явно было не так. Ким был в этом уверен, только эта уверенность не приносила ничего положительного, лишь служила резоном сильнее сжимать кулаки. Он переживал, ведь кто-то обидел Чонина, кто-то стал резоном его пустого взгляда и покрасневших глаз, из которых вот-вот польются слезы. Ким никогда не чувствовал себя настолько бесполезным и беспомощным. Он чувствовал, как что-то ломалось, либо сгнивало заживо, а он ничего не мог сделать. Лишь сидеть и ждать, пусть терпение и было на пределе. Чонин же надеялся, что чувства выкинутся в какую-нибудь урну по дороге к дому Сынмина, как и несколько окурков. Если бы не ворчание флориста, Ян бы скурил всю пачку и купил бы еще одну. Он выдавал себя, он не скрывал своих эмоций, он источал чувства и злился, что не мог держать их при себе. Возможно, будь рядом кто-то другой, Чонин бы не ощущал себя именно так, понадеялся бы на то, что его молчание примут за идиотизм крайней степени и отвяжутся. Но Сынмину не нужно было ничего говорить, Сынмин все понимал и без этого. Словно слышал каждую его мысль, записывал себе в заметки в свой счетчик сказанных слов. — Чонин, — он встал с места, чем напугал Яна. Любой шорох превращался в родные осуждающие голоса, каждый звук звучал обидным словом. Сынмин подошел к кровати, залез на нее полностью, уселся и поджал под себя скрещенные ноги. Руки уложил на коленках, начал их нервно поглаживать, ища несуществующие ранки. Такие были только на коленях Чонина, он их почему-то больше пластырями не заклеивал. Видимо свыкся с тем, что теперь это работа Сынмина, за которую ему платили скромной улыбкой и насмешливым взглядом. — Чонин, пожалуйста, — он придвинулся ближе к Яну, который прижимал колени к груди и обнимал их. Смотрел на свои уродские носки с клоунами и гелиевыми шариками. Самый настоящий цирк и не только у него перед глазами. Сынмин вздохнул, поджал губы и попытался придумать хоть что-то. Он не знал, как достучаться. Он понимал, что Чонин не среагирует даже на стикеры, ведь сейчас все из привычного ранее было бесполезным, Ким был обезоружен. Парень прикусил губу, потянулся к чужой голове, пальцами коснулся края капюшона и бережно снял его с головы, задевая несколько мягких окрашенных прядей. Ян сегодня был кучерявым, Сынмин все никак не мог на него наглядеться, каждый раз отвлекался от работы, за что получал утивой по голове. — Эй, звездный мальчик в красной кофте с запахом табака и мятных леденцов, ты на меня сегодня посмотришь? — Сынмин не знал, что творил. Приходилось ляпать дурости. За эти нелепости Чонин, собственно, и привязался к нему так сильно. Ему это нравилось. — Пожалуйста, Чонин, что случилось? Я же вижу, что тебе плохо, — рука все еще нависала над его головой, он неловко опустил её. Чонин горячий, как будто еще чуть-чуть и умрет от перенагрева. Сынмин робко гладил его волосы, хотя скорее просто пальцами касался макушки, пытался нащупать кнопку перезапуска или тумблер сброса до заводских настроек. Чонин же задыхался, хотя со стороны казалось, что он вовсе не дышал. Дом Сынмина был для него островком безопасности, то место, где по ночам горели звезды, а вечерами звучала музыка. Его квартира — мягкая желтая кофта, в которой он вышел в тот велосипедный вечер. Здесь было тепло и пахло яблоками. Он потому и пошел сюда после работы сразу, Ким бы даже не обратил на это никакого внимания, ведь привык, но сегодняшний день был особенным. Невероятным. Хотелось закурить сигарету и потушить её об побитые колени. И пусть он будет плакать от физической боли, чем от душевной. Ему так хотелось. А Сынмин взял его руки, словно прочитал мысли, будто боялся, что он взаправду бы закурил и украсил бы пальцы мерзкими кругляшками. Ким не понимал, что творил. Он уже сдался, он был готов принять свое поражение и огласить его публично хоть сто раз, лишь бы Чонин обратил на него свое внимание и хотя бы посмотрел на него. Пусть улыбнется, почувствует вместо привкуса тошноты привкус победы. Пусть сделает хоть что-то. — Если ты не хочешь говорить, — ему с трудом удалось расцепить сжатые в замок руки, он неосознанно переплел пальцы, чувствуя подушечками маленькие зажившие ожоги, которые сегодня не были скрыты яркими пластырями. — Ты можешь написать, я могу принести тебе бумагу. Если не хочешь писать, то можешь сыграть мне что-нибудь на пианино, я обязательно пойму тебя, Чонин. Тебе не нужно мне ничего говорить, я не жду от тебя слов, но дай хотя бы знак, что ты слышишь меня. Голова Яна пульсировала, но он по-прежнему не двигался. Взгляд начинал немного проясняться, он вслушивался в слова Сынмина, словно он не молил его о чем-то, а играл любимую мелодию. — Пошевелись хотя бы, либо сожми мои руки, — он начал судорожно накидывать варианты. — Хочешь я тебя обниму? Тебе станет легче, если я обниму тебя? Чонин был отравлен. Отравлен этой встречей, взглядом брата, воспоминаниями. Он снова был на старте, вновь в самом начале. Чувствовал ненависть к самому себе, ту жгучую и ядовитую, ту самую, которая вывалилась на его плечи в тот самый день. Тогда все действительно треснуло по швам, но Чонин не сжег мосты, он просто их подорвал к чертям собачьим и пока все остались по одну сторону, он остался по другую. Старт. Старт. Старт. Он устал бежать, у него больше нет сил. Рука Сынмина сжала его пальцы сильнее, не специально, но Чонин начал чувствовать. Ему казалось, что он мог передать эстафету, ему верилось, что Сынмин добежит до финиша вместе с ним. Он не оставит его на старте. Эта мысль, как сигнальная ракета, оглушила и привела его в себя. Ким Сынмин рядом, он держал его руку, ему не было безразлично его молчание, он был здесь. И Чонин пытался цепляться, но пальцы словно онемели, будто в помещении стало невообразимо холодно и его тело вот-вот покроется ледяной корочкой, если он ничего не предпримет. Что делают люди, когда им холодно? Ищут источник тепла, чтобы согреться. Что делает Ян Чонин, когда ему холодно? Ян Чонин тянется к солнцу. Слишком суматошно, слишком неожиданно для Сынмина. Пальцами в жесткие черные волосы, рукою на теплое лицо и тонкими губами на пухлые. Чонин зажмурился, как будто взаправду мог ослепнуть, ему нельзя было открывать глаза. Он не думал, он отключился, он цеплялся, только губами за чужие, чувствуя их тепло, чувствуя как согревался и оттаивал. Он учился дышать, сидя на заправленной махровым пледом кровати, находясь в квартире цветочного мальчика, где-то там в углу стоял побитый горшок, а на потолке были приклеенные звезды. Внутри расцвели бархатцы, а сигареты в карманах крошились и рассыпались табаком. Он выкинет эту пачку завтра утром, ему больше не нужно курить, чтобы успокоиться. Никотиновая зависимость убивала его легкие, а солнечное притяжение сжигало его внутренности. Чонину больше не нужны были сигареты.