пластыри.

Пальцы нервно теребили розовые пластыри на коленках, желание содрать ранки било чем-то тяжелым по голове, сопротивляться сил не было, ведь руки аж чесались. Закатное солнце внушало уверенность, создавало что-то иллюзорное вокруг выкрашенной в розовый цвет головы. На улице было по-летнему прохладно, иными словами — хорошо. Домой идти не хотелось, мечталось задержаться, а еще хотелось снять грязные кроссовки и пройтись в замаранных белых носках по чистому тротуару. Зачем? Он и сам не знал, привычные странные желания, которые порою удерживать внутри себя не было возможности. Дурные мысли растворялись в сигаретном дыме, казалось, что Чонин таким образом больше пытался вытравить комаров вокруг себя, чем спасти свою персиковую голову от нападок. Нападал он сам на себя, наносил с каждым днем эти подлые удары ножом в спину. Можно было беззастенчиво снимать футболку и ходить так по городу, чтобы все видели его изуродованную спину и крутили пальцем у виска. Но это всего лишь мысли, паточные желания, которым не суждено реализоваться. Уж слишком он слаб для таких импульсивностей, пока еще молод и юн, хотя бы визуально. Пепел, упавший на заклеенные пластырями коленки, привел его в чувства. Заставил зашипеть, боязливо стряхнуть с себя эту заразу, оставляя на оголенных участках кожи черные разводы. Чонин закатил глаза, и потушил сигарету об бордюр, на котором все это время сидел. Все равно он перестал курить на мысли так третьей, сигарета просто тлела сама по себе, сгорала в чужих пальцах, а затем сообразила напомнить о своем существовании, но было уже невероятно поздно. Поздно действительно было, Чонин не заметил, как солнце скрылось окончательно, а улицу стали освещать уличные фонари. Парень выкинул бычок в урну и засунул руки в карманы, те все еще чесались, хотелось снять эти дурацкие пластыри.

///

— Ты что-нибудь кушал? Старший брат стоял у плиты, аромат вкусной еды расползался по всей квартире, заставлял живот Чонина придумывать новые мелодии, писать биты и воображать себя самым настоящим музыкантом. Розовая голова лежала на сложенных руках, юноша сидел за столом, носками поглаживал пол, а после пытался одной ногой снять носок с другой, но не получалось. Это злило, даже сильнее желания содрать пластыри к чертям. Ян проигнорировал вопрос, он сидел на кухне не потому, что хотел кушать, а потому, что устал сидеть в компании самого себя и ядовитых мыслей. Нахождение рядом с братом создавало хоть какую-то иллюзорность социальной жизни, некой коммуникации, которой по итогу не было. Это все монологи и никак иначе. Чонин уже не помнил, когда в последний раз открывал свой рот и напрягал голосовые связки. Вопрос остался без ответа, как и ответы в голове Чонина без вопросов. Ему иногда казалось, что все его мысли это разгадки к загадкам в детских книжках, они еще и написаны вверх ногами, чтобы ребенок не смог прочитать и догадаться. Очередной поток бессвязных мыслей не приводил ни к чему хорошему. Парень устало вздохнул и поднялся с места, чтобы уйти в свою комнату. Его все равно никто не остановит, все эти разговоры ни о чем лишь иллюзия, попытка создать имитацию семьи. Несколько месяцев назад их семья превратилась в апельсин. Каждая долька отрывалась от другой и съедалась, оставляла после себя во рту кислый вкус, самый-самый мерзкий и терпкий, от такого еще потом тошнит. Ну тошнило лично Чонина, он терпеть не мог цитрусы. И вот сейчас он и Ян-старший жили вместе в небольшой квартире. Брат работал, появлялся лишь по вечерам, а иногда и вовсе не приходил. Он жил свою другую жизнь, возможно, настоящую, которой Чонин никогда не мог коснуться. Боялся то ли обжечься, то ли не оправдать собственных надежд. Ян-самый-младший остался вместе с родителями, которые уехали в родной Пусан. Чонин больше не общался с семьей, он вообще принял обет молчания и притворялся немым каждый раз, когда кто-то на улице пытался поинтересоваться у него об очевидных вещах. Друзья все растеряны, скорее разбросаны подобно книжкам в его комнате. Чонин не разговаривал даже с братом, он молчал, общался лишь касаниями, взглядами и вздохами. Прожив столько лет под одной крышей, старший понимал его без слов, это играло двоим на руку. Никаких ссор и недопониманий, это все в прошлом, а в доме лишь звенящая и уже полюбившаяся тишина, разбавляемая свистом чайника или шумом телевизора. Ян окончил школу именно в тот период времени, когда семья перестала быть семьей. Речи о поступлении куда-либо не было, речь вообще пропала, хотелось просто закрыть свой рот и никогда его более не открывать. Чонин был уверен в том, что причина всех бед в его жизни это его длинный язык и слепое доверие. Именно это и погубило все то, что собирали его родители из года в год по крупицам. Родители были слепыми, но не от любви, а от несоизмеримых эго и дурости. — Я забыл купить соус, — раздался голос за закрытой на сотни замков дверью. Замков там никогда не было, Чонин их сам себе придумал. Он нарисовал их фломастером в первый же день заезда в квартиру. Утешение и иллюзия. — Сходи в ближайший магазин и купи, пожалуйста, тот, который я обычно добавляю в еду. Чонин лежал все это время на кровати, ему стоило многих усилий раскидать все вещи и освободить себе место для созерцания потолка. Потолок был обклеен звездочками, которые впитывали в себя свет, они потом светились по ночам. Однажды одна звездочка отклеилась и упала на лицо Чонина, он даже загадал желание, но уже его не вспомнит. Брат ушел, не дождавшись ответа, он знал, что Чонин встанет и пойдет, даже если и не хочет. Парень любил слоняться по дому или по улице без дела, он нигде не работал, за что по началу испытывал вину, а затем вовсе ничего. Понимание в этой квартире было безусловным. Носок снять все-таки получилось, но теперь его стоит натянуть обратно. Пальцы задели пластыри, Ян завис на пару секунд, поджимая губы. Вздохнул и встал, беря со стула кофту на молнии, даже не удосужившись её надеть по-человечески, накинул капюшон на голову и решил, что с него на данном этапе хватит. Дверь с метафорическими замками открылась, и Чонин двинулся в путь. Прошелся по «коридору-палубе» многоэтажного здания, дошел до лестницы и начал спускаться, перепрыгивая сначала одну ступеньку, затем две, а потом три, а потом четыре, и понял, почему у него вечно коленки в ссадинах. Упасть не успел — ухватился за перила и удержался на еще работающих ногах. Остановился на лестничном пролете, посмотрел на сияющий огоньками город. Ему это напомнило торт на день рождения: много свечей, и люди вокруг счастливые, поют какие-то песенки. Торт — это праздник. Как жаль, что последний праздник на памяти Чонина превратился в траур. Он считал шаги, но каждый раз сбивался. Отвлекался то на лай собак, то на разговоры мимо проходящих людей. Наконец-то дошел до магазина, скривил недовольное лицо, потому что забыл счет шагов, но тут же потерял смысл в злости на самого себя за что-то такое незначительное. Ему и без этого было за что себя ругать. Нужно было найти соус, но Чонин вообще не спешил. Не ему же ужинать, не ему же завтра на работу с утра. Потому бродил, изучал взглядом содержимое каждого стенда, подолгу стоял у холодильных полок, пальцами поглаживал молочные коктейли в картонных упаковках. Все же решил купить, взял один, какой-то карамельный и с забавным детским рисунком. Подумал о том, что потом вырежет странного человечка канцелярским ножом и приклеет его себе на стену пластырем. А лучше на лоб, забавы ради. — Простите, Вы не знаете какой из этих десертов вкуснее? Чонин часто забывался в своей тишине, он уходил в неё настолько глубоко, что чаще всего просто не слышал никого рядом. Если только «никого» не было слишком громким. Именно потому он и дергался всю дорогу до магазина, вечером в пятницу шумных людей было куда больше, чем в другие будни. Но голос, сумевший достучаться до него, был спокойным и даже тихим. Ян вздрогнул, ведь оказалось, что незнакомец стоял очень близко к нему. Темный взгляд парня напротив был сосредоточенным, а лицо серьезным и напряженным, будто тот выбирал не какую-то сладость на ночь, а решал вопрос вселенского масштаба, и только от рекомендации Чонина зависела жизнь всего человечества. Совершил ошибку. Стратегическую, тактическую, фатальную, да хоть любую. Он должен был вообще притвориться глухим, либо же повернуться и уйти в сторону кассы со своим сладко-приторным напитком в руке. Но было уже поздно, потому что незнакомец смотрел на него выжидающим взглядом, в котором читалась мольба. На плечи Чонина возложили ответственность, непосильную и несоизмеримую чем-либо. Он захлопал ресницами, чувствуя себя растерянным. — Э-э, — первые гласные звуки, еще и голос охрипший, ибо никто не был готов к такому повороту событий. Он забылся под давлением чужих глаз. У него не было выбора, он себе это внушал. Парень напротив лишил его шанса на отступление, выбил почву из-под ног и явно совершил еще что-то метафорическое такое, из-за чего Чонин действительно задумался и начал свои тщетные попытки в конструктивный диалог. Стук сердца отдавался болью в висках, а грудь и щеки начинали постепенно сгорать, еще чуть-чуть и до костей. — Этот, наверное. Пальцем ткнул на один из двух. Случайность, будто бросили игральные кости на стол, а те прокрутились безрезультатно и упали на пол, нарушая тишину в голове Чонина. Юноша проследил за жестом, лицо его тут же расслабилось, и он улыбнулся, посчитав выбор незнакомца определенно верным. Парень почувствовал неописуемое облегчение, оставалось лишь театрально вздохнуть, чтобы добавить к своему молчаливому образу еще больше комичности, но его перебили: — У Вас пластырь отклеился. Замер, затем неуверенно опустил взгляд в пол и уставился на колено, на котором висел пластырь, хватавшийся за жизнь всеми возможными силами. Ранка не кровоточила, выглядела абсолютно здоровой, не нуждающейся в медицинской наклейке. Чонину показалось это все символичным. Пластырь, который он так хотел содрать на протяжении всех последних дней, отклеился сам и именно в тот момент, когда Ян впервые открыл свой рот за все время молчания. Иронично. — Спасибо, — робко ответил и наклонился, чтобы исправить ситуацию, руки слегка подрагивали, а пластырь словно лишился своих клеящихся свойств и отказывался приклеиваться обратно. Чонин немного нервно содрал его и спрятал в кармане кофты. Он поднял взгляд и уставился на чужую футболку. Яркая, желтая, такого противного лимонного цвета, аж глаза режет. Из отличительного и выбивающегося из всей этой солнечной композиции был бейджик, который видимо парень напротив забыл снять. Ким Сынмин. — У Вас бейджик на футболке.

///

Чонин быстро шел домой, чуть ли не срываясь на бег. По дороге даже кофту умудрился обронить, вспомнил об этом только через пару минут, потому пришлось идти за ней обратно, отряхивать и надевать по-нормальному. В кармане помялась картонная упаковка с напитком, треснула, пришлось сразу пить на ходу. Ян чувствовал себя странно, он был напуган — он заговорил. Это было непривычно, это нарушало все его принципы и установленные не весть кем правила. Будто что-то сломалось, либо, наоборот, починилось. Чонину срочно нужно лечь под потолочно-звездное небо, нужно срочно все обдумать, каждую мелочь. Занести в память все досконально: каждую букву того диалога, каждую складку на помятой желтой футболке, каждый жест и самое главное — имя этого парня. Он так спешил домой, что чуть опять не упал. Ноги не держали, так еще подавился напитком, пришлось позорно откашливаться в попытках удержаться за свою убогую скучную жизнь. Так хрупок, что его подкосило что-то обыденное и непримечательное. Наконец-то вылазке настал конец, он застыл перед входной дверью и тяжело вздохнул. Соус. Он забыл купить соус. Желания возвращаться назад не было, поэтому Чонин молча вошел в квартиру, щелкая уже существующими замками. Было тихо, брат видимо не дождался и уснул. Повезло. Он завалился на кровать, звезды не горели этой ночью, потому что свет никто не зажигал. Пальцы наконец-то добрались до оставшихся заветных пластырей, и Чонин робко их снял. Ему больше не нужны были пластыри.