пластыри.

Чонин не любил школу, он вообще много чего не любил и раньше мог смело об этом говорить налево и направо, не боясь получить тумаков от родителей или от того же старшего брата. Когда в руке оказалась первая сигарета, незаметно украденная из кармана пальто старшего, парень долго смотрел на неё и переживал. Такого волнения с ним никогда не случалось, ему казалось, что он на грани и после первой тяжки жизнь поделится на злосчастное до и после. Но он сильно ошибался, никотиновая зависимость могла разрушить только его легкие, а его чрезмерная болтливость и запоздалый юношеский максимализм способны были подкосить весь мир подле себя и других. Так, в прочем, и случилось. Но лишь частично, он очень любил всё гиперболизировать. Школа не была адом, школа была театральной сценой, где Чонин — главный герой. Все реплики — его, все овации — ему. Жалко, что гонорар на выходе не имел никакого смысла, деньги на ветер буквально, были бы они не метафорой, он бы сжигал каждую купюру тлеющей сигаретой. До тех пор, пока его пальцы не покроются неровностями в виде ожогов. Тем не менее школа его дебют и его же финал, отвратительный проект, который хотелось бы вычеркнуть из его жизненной фильмографии. Подавая большие надежды, грезя стать той реализованной родительской мечтой, он растерял все, остался никем и ничем, не мечта, а ошибка. Ему хотелось винить во всем школьное время, которое так долго и трепетно оберегало его от суровой реальности. — Ты ищешь работу? Брат не поднимал эту тему с момента начала их абсолютно совместной жизни. Та абсолютная, где мать не ворчала на кухне, а отец не ругал за плохие отметки. Чонину казалось, что старшему в общем-то было плевать на него вплоть до раскола, он чувствовал ответственность за младшего, просто потому, что был братом. Так уж было заведено. Чонин склонил голову в бок, но это не было выражением какой-либо эмоции. Скорее, детская привычка — на любой вопрос перемещать центр тяжести куда-нибудь влево или вовсе вправо, а иногда даже назад. Голова словно становилась ватой, теряла связь с мышцами и отправлялась в свободный полет. Парень всем своим естеством показывал отвращение к этой теме. Ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым. Вина болезненно впивалась иголками ему в легкие, похуже сигарет. Однако он ничего не мог с собой поделать. Ему не было страшно, ему было почти безразлично. Вопрос без ответа, ответ без вопроса. Стагнация. — Звонила мама. Голова встала на место, а парень, сидевший все это время за столом в своем любимом кресле, наконец-то сообразил показать заинтересованность. Ему было тяжело слушать что-то о той семье, хотя он иногда ловил себя на желании написать младшему брату. Боролся и через слезы одерживал победу. Вспоминал те ядовитые слова родителей, почти начинал плакать от жалости к себе, но всегда воздерживался. Он и так себя достаточно жалел, настолько, что сидел в яме и сам себя закапывал, ногтями впиваясь в сырую почву, пачкая себя грязью. Почва сырая, потому что в его вымышленном мире с недавних пор бесконечный ливень. Не подавляло, скорее успокаивало. — Спрашивала о том, как ты, — наконец-то закончил свое повествование старший. Чонин разозлился. Столь сильные эмоции сложнее удержать, даже слезы проще запихнуть поглубже в себя, чем гнев и обиду. Он встал с места и ушел в свою комнату, не желая слышать что-либо еще. Брат не пошел за ним следом, продолжил заниматься своими делами. Тишина нарушилась непривычным воем, за которым последовали всхлипы. Все-таки он упал в пучину жалости. Однако стагнация продолжала жить в этой квартире, потому тишина липким слоем окутала все помещение.

///

Осознание того, что их «семья» — синоним слова «равнодушие» пришло к Чонину слишком поздно. Хотя сейчас ему все казалось противоречивым, потому что уравнение не складывалось. Где-то всегда терялся минус, на выходе получалось совершенно иное число. В одной руке сигарета, а в другой апельсинового цвета акварельный карандаш. Парень лежал на кровати, окно было открыто настежь, пепел падал куда-то на ламинат, шершавый лист раскраски неприятно покалывал руку. Темные и немного заплаканные глаза сверлили бархатцы, красивые цветы, они символизировали любовь, грусть, светлое начало и еще тонну духовно-символичных вещей. Собственно, как и любой цветок. Чонин надавил на карандаш сильнее, то ли пытаясь таким образом выплеснуть свою агрессию, в мыслях надеясь, что она не превратится в аутоагрессию, то ли просто стараясь сделать цветок ярким. Разукрашивал он не долго, сдался и закрыл раскраску, кидая её на пол в груду вещей, по умолчанию усыпанных пеплом. Лениво встал с кровати и потушил сигарету об жестяную банку из-под карандашей, окурок положил рядом к остальным четырем. Тот, что больше, это папа, тот, что чуть ниже, это мама, остальные три, практически скуренные до фильтра, это их дети. Чонин засмотрелся на эту аллегорию и вернулся на кровать, вновь устремляя свой взгляд на искусственный небосвод. Он пытался сотворить жизнь вокруг себя, пытался создать имитацию, но плотно стоявший запах никотина вперемешку с тяжелым ароматом духов отказывал парню в этом наивном запросе. Дышать стало тяжело, даже открытое окно не спасало ситуацию. Было принято совершенно очевидное решение — покинуть обитель самобичевания и прогуляться. В квартире было пусто с самого утра, но это никогда не играло никакой роли для Чонина. Брат всегда передвигался тихо, его выдавали только явные звуки — шум воды в ванной комнате и кипящее на сковороде масло на кухне. В этот раз в квартире не было слышно запахов, все казалось таким безжизненным, а, может, таковым и являлось. Чонин смотрел на новый мир по-особенному. Мрачным неживым взглядом. Он взглянул на себя в зеркало в прихожей. Его уличная одежда не менялась уже какой день, все, что отличалось от предыдущих, это голые колени. Какое-то время целые, какое-то время изуродованные. Ян любил гулять вечерами, ему в такие моменты казалось, что людей становилось в разы меньше. Ошибочное мнение, ведь на улице все-таки лето. Однако Чонин все равно находил свое одиночество в потоке людей, изредка соприкасаясь с ними плечами. Он не любил слушать музыку в процессе ходьбы, у него в голове были свои любимые мелодии, и как только он выучит нотную грамоту, то сразу воплотит их все на бумаге, лишь бы никогда не забыть их звучание. Холодало, ветер игрался с розовыми волосами и с терпением Чонина, который каждый раз пытался натянуть капюшон обратно на голову, но безуспешно. Оставалось отдаться случаю и продолжить свою бессмысленную ходьбу. Денег у него не было, да и откуда? Просить у брата на карманные расходы с каждым разом было все тяжелее и тяжелее, хотя тот всегда молча оставлял несколько купюр на тумбе в прихожей. Чонин сначала зло их сжимал, потому что чувствовал себя слабым и беспомощным, но потом аккуратно разглаживал обожженными пальцами и прятал в кармане кофты. В этот раз ему ничего не оставили, поэтому прогулка была без планов на вход в попадающиеся по дороге магазины и прочие заведения. Парень был тут и одновременно не здесь, он сливался с разговорами прохожих, растворялся в воздухе, как дым от ментоловой сигареты, становился созвучным с музыкой, доносившейся из ближайшего кафе. Но это в разы было лучше нахождения в прокуренной квартире. Чонин остановился. Он не заметил, как с оживленных улочек умудрился сойти на практически безлюдные и тихие. Опять символично, как бы он ни пытался находиться среди шума, все равно неосознанно оказывался там, где царили покой и тишина. От себя не убежишь. Ян оглядывался по сторонам, пытаясь сообразить куда он вообще забрел. Из примечательного было только два магазинчика: продуктовый и цветочный. Карман все еще был пустым, даже не стоило взглядом цепляться за витрины, проще было вернуться домой и съесть окурки, объявляя бойкот холодильнику. Ради чего? Чонин и сам не знал, это очередной удар ножом самому себе в спину. Чтоб не расслаблялся. Он захотел свернуть с незнакомой ему улочки, но внезапный грохот заставил его остановиться. Возле цветочного магазина стояли деревянные прилавки и стенды, на которые были водружены разного рода растения. Какой-то парень не удержал в руках горшок и уронил его, а Чонина это почему-то развеселило, заставило мысленно улыбнуться. Каким же он был неправильным. Однако, постояв и потупив еще несколько секунд, Ян с испугом понял, что тот самый парень — Ким Сынмин из продуктового. Он запомнил его имя, потому что в ту ночь даже заснуть не мог. Тяжело было не вспомнить причину бессонной ночи. Настолько он был в ужасе от случившегося диалога, в шоке от того, что услышал собственный голос. Разумеется, помимо имени запомнился и силуэт, и прическа, и дурацкая яркая тряпка. Это все, безусловно, входило в стоимость услуги «ворочаться в постели из-за переизбытка чувств». Сынмин тоже заметил его. Сложно было не увидеть единственного человека в нескольких метрах от себя же. Он сначала нахмурился, потому что Чонин все же не ограничился мысленной улыбкой, но потом лишь удивленно вскинул брови. Видимо, тоже узнал его. — Смешно? — поинтересовался Ким, а после присел на корточки и принялся исправлять сложившуюся неприятную ситуацию, по-прежнему смотря на напрягшегося от вопроса мальца. Чонин отрицательно покрутил головой, но из-за этого ему только сильнее захотелось засмеяться. Непривычное для него чувство, что-то такое далекое и забытое, он давно не испытывал этого приятного давления в груди из-за сдерживаемого смеха. В такие моменты Ян вовсе забывал о данном себе обещании, Чонин ненадолго возвращался в то беззаботное время, которое вспоминать ныне было тяжело. Сынмин тяжело вздохнул, руками в перчатках убирая удобрение обратно в горшок, в мыслях надеясь, что не повредил растение и оно доживет до завтрашнего утра. Чонин осторожно подошел ближе, словно дикий кот, боявшийся неодобрительной реакции на свое глупое поведение. Ему стало интересно посмотреть на цветы, по крайней мере, он убеждал себя так. Ему хотелось думать, что эти робкие шаги поступали в сторону горшков, а не в сторону сидящего на земле Ким Сынмина. Крашеный остановился у баннера, где большими буквами объявление о поиске продавца. Буквы были написаны мелом от руки, а внизу нарисован милый щеночек. Чонин завис, пока тот самый тихий и спокойный голос не привел его в чувство: — Работу ищешь? Это было забавно. Из сотни тысяч людей он встретился именно с тем парнем, с которым смог впервые заговорить за долгие месяцы. И не выйди Чонин этим вечером, он бы не столкнулся ни с ним, ни с этим баннером. Он задумался, шумно вдохнул и внимательно изучил каждую букву, на редкость не чувствуя никакого волнения внутри себя. Невольно вспомнились бархатцы, которые он так старательно пытался разукрасить. Чонин не мог признаться в своих чувствах цветам, как и те не могли ответить взаимностью. Однако сейчас у его ног сидел парень, какой-то особенный парень. Каждым своим вопросом, бестактным и ненужным, заставлял Чонина напрячь связки, сделать шаг в неизвестность. Случившееся в его голове мешалось с рассуждениями о чувствах к цветам. Это пугало. — Да. Уверенно, даже без дрожи в голосе. Тело бросило в холод, но он справился, лишь посильнее спрятал руки в карманах. Сынмин встал и отряхнул фартук, ведь закончил убирать последствия своего промаха. Ким никогда не признается своей матери (хозяйке цветочного), что почти угробил это растение из-за мальчика в красной кофте, такого притягательного и красивого до громкого стука в груди. — Ты уверен? Чонин нахмурился, он чувствовал, что парень напротив знал о его неразговорчивости и старался всеми силами услышать голос Яна повторно. Парень не хотел попадаться на эту удочку. Он же не золотая рыбка. — Да. Золотая рыбка. С каждым ответом, с каждым взглядом и вздохом, Чонину казалось, что ему становилось чуточку легче. Пусть это и было возможной иллюзией, он все же был рад за нее ухватиться. Хотел сжать её крепко в своих руках и не отпускать. Не отпускать до тех пор, пока не придет губительное осознание и жуткое воспоминание. Эта иллюзия подобна тюли на ветру, била по лицу, поймать было невозможно, и ветер еще такой сильный, невозможно было удержать ткань. Раздражало. Сынмин взял в руки горшок, словно младенца, и головой кивнул в сторону входа в магазин. Чонин без слов все понял и пошел за ним следом. Зашел и потерялся, то ли среди ассортимента, то ли среди ароматов. В помещении никого не было, был только Ким, который заносил поочередно все растения, чтобы спрятать их от ужаса грядущей ночи. Парень продолжал стоять на месте, начиная то привставать на носочки, то опускаться на пятки. Пытался раскачать себя и унять постепенно появляющиеся волнение. — Тебе есть восемнадцать? Он кивнул, а Сынмин с трудом сдержал улыбку. Молчаливый парень умилял. — Нам нужен человек, который будет помогать с уходом за цветами, а еще развозить их по нужным адресам. Ну и по мелочи, иногда клиентов слишком много, я не успеваю делать все один, а на подхвате больше никого нет. Исключая мою сестру, но это редкий гость. Чонину нравилось наблюдать за тем, как Сынмин во время речи оглядывал все возле себя, но не его. Сначала он показывал руками на цветы, затем на секатор на столе, потом на обилие разных ленточек, и все это в процессе не особо-таки долгой речи. Чонин ловил себя на странном желании — он хотел, чтобы Сынмин заглянул ему в глаза. — Оплата в конце недели, — начал вспоминать формальности, потому сразу зарылся рукой в волосы на затылке. Он словно зачитывал параграф учебника, видимо, мама постаралась и вырвала целый лист из книжки специально для него. Скомкала и заколкой на затылок прицепила. — Из-за того, что сейчас почти никого нет кроме меня, работать нужно будет каждый день. Если тебе нужен будет выходной, то лучше предупреждай об этом заранее. Чонину нравилось это чувство — будто его уже взяли на работу. Еще чуть-чуть, и Сынмин достанет из ящика фирменный фартук, чтобы вручить ему, а со всех сторон тут же посыплются конфетти, и в руках окажется постер «вы приняты». Это забавляло, а еще забавляла речь Сынмина. У него был красивый голос, завораживающий, хотелось стоять и слушать, без разницы, что тот начнет говорить: условия работы, рецепт маминых блинов, прогноз погоды. Однако осознание того, что Ян действительно заслушался и мыслями утопал в легкий романтизм, заставило все его внутренности перевернуться против часовой, а после вернуться в реальность. Неприятные мысли, обусловленные не менее неприятными воспоминаниями, начали сдавливать глотку, еще чуть-чуть, и из глаз брызнут слезы. Нужно было собраться и не поддаваться эмоциям. — Тебя все устраивает? Если да, то приходи завтра после обеда, здесь буду я и моя сестра, — Сынмин склонил голову в бок и Чонин тоже склонил её, в ту же сторону. — Ты зачем за мной повторяешь? Парень выпрямился и снова чуть не засмеялся, поэтому поспешил приложить руку к губам. Он наверняка выглядел как сумасшедший. Стоял, лупал глазами и ничего не говорил. — Ян Чонин. — Я этого не говорил. То есть не показывал. — Это мое имя. Рот Сынмина открылся в немом гласном звуке, он закрыл его и взял ручку со стола, чтобы записать имя парня на стикере. — Хорошо, Ян Чонин, напиши мне свой номер, и увидимся завтра. Ким Сынмин чувствовал себя глупо из-за того, что сразу не сориентировался и не понял, что парень сказал ему свое имя. Он догадывался, чем эту глупость можно было оправдать. Все со стороны выглядело до жути неловко, но оба пытались справляться с этой ситуацией по-своему. Брюнет изучал секатор, пальцами водя по лезвию, а Чонин записывал ручкой свой номер, пытаясь параллельно вспомнить цифры. Снова этот парень взвалил на его плечи очередные задачи, пусть невесомые и несуществующие буквально. Они были только в голове Чонина. По крайней мере, в этот раз ему не нужно было выбирать десерт.

///

Чувство необузданной радости было в новинку. Настолько, что в руке был не только карандаш цвета мерзкого апельсина, но еще и карандаш красного цвета. Ян сидел за столом, с которого скинул весь мусор, оставив только семейку окурков. Ноги его слегка подрагивали, рука продолжала надавливать на карандаш, Чонин пытался отобразить градиент, но получалось не очень. Цветы. Цветы. Цветы. Цветочный мальчик Ким Сынмин, который уронил горшок, назвал его по имени и склонил голову в бок как песик. Чонин чувствовал себя счастливым идиотом, однако эйфория прошла ровно в тот момент, когда пришел брат. Дышать сразу стало тяжелее, ведь парень вспомнил, кто он, какая его семья, какую ошибку он совершил и к чему он в итоге пришел. Все слова, которые крутились на языке, скатились по слизистой в желудок. Он вздохнул, после убрал карандаш, положил голову на стол и уставился на сигареты. Подушечками пальцев прошелся по бычкам, словно пересчитывал всех членов табачной семьи. Задержался на предпоследнем с конца, а затем щелкнул по нему и заставил улететь со стола на пол. Там ему и место. Там место Ян Чонину.