пластыри.

Пластыри кончились, а идти в магазин сил не было. Чонин сидел на подоконнике, свесил ножки, носками почти касался пола. Колени снова разбиты, однажды он научится ходить, держать ложку в руке и выговаривать что-то членораздельное. Словно малыш, который появился на свет совсем недавно. Так и было, только беременность была нежелательной, мальчик остался сиротой и жил со своим братом. Метафора, Ян любил их, ему нравилось придавать каждому действию сотню красок. Он их потом бережно смывал под краном с проточной водой. Смывал и начинал по новой, пока не уставал и не разрывал все на части. Он перестал появляться на работе, объявил о своей простуде и остался дома на несколько суток, а потом еще на парочку. Голова была забита фантиками из-под леденцов, теми самыми мятными и освежающими. Он покупал их в автоматах, чтобы сбить неприятный запах никотина. Чонин рассматривал канцелярский нож в своей руке: маленький и беленький, с небольшой наклейкой в виде цветочка. Очевидно, он любил все липкое, чтобы приклеилось и не оторвалось никогда. Сам был таким же, прилипала с самого детства. — Я уезжаю, вернусь послезавтра, лекарства на столе. Чонин не болел, только если не ментально. Поступательные движения в сторону кабинета психотерапевта он не собирался осуществлять, довольствовался жалостью и печальными мыслями. Изредка включал музыку на фоне, только две песни — его и Сынмина. О последнем думать почему-то хотелось меньше всего, хоть это было и приятно. Язык сразу онемел, становилось то жарко, то холодно. Тяжело описать неописуемое, поэтому Чонин старался не зацикливаться. Так сильно старался, что уже битый час сидел у окна и прокручивал все свои поступки в голове. Ким Сынмин — хороший мальчик в ярко-желтой футболке, который любит есть сладкое перед сном. Мальчик, который до ночи стучит пальцами по клавишам своего пианино. Мальчик, который склоняет голову в бок так же, как и Чонин. Мальчик, у которого в кармане всегда пачка желтых стикеров с черным фломастером. Юноша закрыл лицо ладонями, чувствуя, как краснеют уши и как вместе с этим в сердце разрастается дыра. Он без конца твердил себе: все же было хорошо. Потом смотрел на себя в зеркало и шепотом: хуже быть не может. Он корил себя за тот ночной визит, за трясущиеся пальцы и противную красную бумагу, за наивное детское желание пройти немереное количество шагов, чтобы дать своему коллеге какое-то картонное нечто. Это все не имело никакого смысла, Сынмин — солнце, а Чонин — луна. Луна за тучами, та самая, которая пытается компенсировать все звёздами. А звездам на его потолке нужен свет, чтобы гореть по ночам. Путаница. Чонин покрутил головой и смахнул слезы, удивляясь влажным пальцам. Он загнал себя страхами, чужими предрассудками и обидными словами. Нет спасения тем, кто не хочет спасти себя сам. Ян знал это, готов был гвоздем выскребать на стене, нарисовать маркером на двери, сигаретой выжечь на асфальте. Знал, но не спасал себя. Аргументов не придумал, лишь добил себя и прошелся до кровати. Это случалось каждый раз, когда он видел брата. Видел его взгляд. Он чувствовал каждой клеточкой своего тела, ощущал чужую тошноту у себя на языке. Чонин знал, что брат с ним точно из-за жалости, из-за чувства долга, из-за возможной просьбы матери. Словно средний сын был недееспособным. Сидел на кухне, смотрел на теплое молоко в кружке и на тарелку с печеньем. Базовое уравнение, много думать не надо, последнее окунать в первое и употреблять, но сил банально не было. Может быть, он действительно был простужен. Голова была тяжелой, Чонин слонялся без дела этим вечером. Утра и обеда никогда не существовало, даже в рабочие будни. Ян приходил в себя лишь в те моменты, когда солнце больше не светило. Словно успокаивался, погружался обратно в настоящего себя и ковырял иголками все подряд. Он ошибался. В дверь постучали, а Чонин вздрогнул. Он уснул за столом, напротив нетронутого «ужина». Подумалось, что брат что-то забыл, поэтому Ян поспешил открыть дверь. Мысль, что у брата есть ключи, пришла ровно в тот момент, когда он уставился на желтую футболку. Интересно, он когда-нибудь её снимает? — Я звонил тебе несколько раз, ты не брал трубку. Подумал, что нужно навестить тебя. Он такой хороший. Чонин запаниковал. Сначала захотелось закрыть дверь, потом спросить откуда он знает его адрес, затем развернуться и уйти на кухню. Пока Ян судорожно пытался сообразить, Сынмин робко перешагнул порог, закрывая за собой дверь. Так и стояли практически вплотную друг к другу. Ян ведь совсем не выглядел простуженным. Больные лежат в постели и спят, а он из угла в угол шатается и корежит себя. Наверное, его уволят. Сынмин точно пришел сказать ему об этом. Лично. — Я купил тебе тот десерт, на который ты тогда ткнул, и твой любимый напиток. Тебе, наверное, нельзя есть холодное, мы можем подождать, пока он станет комнатной температуры, — было неловко, потому что Ян не давал ему возможности пройти дальше. Чонин же совсем не спешил, начал теребить пластыри на пальцах. Там не было ранок, ему просто всегда нужно было что-то трогать в моменты волнения. Пластыри были самыми доступными. — Наверное, мне лучше оставить пакет здесь и уйти. Рад был увидеть тебя, поправляйся скорее. Ким понял, что было неправильно узнавать адрес Чонина у старшей сестры. Неправильно было срываться пораньше с работы и обходить все магазины, чтобы найти именно то, что могло бы понравиться этому мальчику с персиковой головой. Сынмин вообразил себе что-то, пока разучивал любимую мелодию парня напротив. Он ошибся, наверняка ошибся, и ему стоило уйти. Ян все еще кубик Рубика, несобранный, боязно прикасаться. — Не надо. Голос Чонина звучал болезненно хрипло, но это лишь из-за вечного молчания. Сынмин склонил голову в бок, а младший посмотрел на него, повторил, но выражение лица радостнее не сделалось. — Мне забрать с собой? — Останься.

///

Больничный закончился ровно в тот момент, когда Ким Сынмин пришел к нему в гости. Желания оставаться дома более не было, Чонин снова начал пропадать на работе. Оставлять после себя красные стикеры, окурки в его пустом стаканчике из-под кофе. Ян снова крутил педали, вновь и вновь радовал клиентов невероятными цветочными композициями, которые являлись на свет талантливыми руками молодого флориста в желтой извечно помятой футболке. Сынмину достаточно было лишь улыбнуться, чтобы Чонин тут же потушил сигарету и переключился целиком и полностью на него. Бабочки в животе сжирали его заживо, заставляли кривиться от боли, но лунный мальчик тянулся к солнечному, потому что так теплее. Пластыри, спичечный коробок, леденцы, ключи с брелоком в виде цветочка (позаимствовал на работе у старшей сестры Сынмина), телефон, который вечно выпадал из кармана кофты, монетки, наклейки, красные стикеры с фломастерами, два пакетика мятного чая (потому что Сынмин как-то сказал, что любит мятный чай), пачка с последней сигаретой (он обязательно бросит), фантик из-под шоколадного батончика, смятые желтые бумажки, и чеки, чеки, чеки. Прокуренная кофта табачной феи воняла не только его вредными привычками, но еще и чужим яблочным парфюмом. Она обычно висела на спинке стула, а Сынмин на нем сидел почти всю рабочую смену. Чонин так и не понял, почему каждый раз кидал её туда, а не уносил в подсобное помещение. Может, потому что хотел, чтобы Сынмин оставался не только желтыми наклейками в его жизни. — Не хочешь пойти ко мне? Чонин уронил горшок с цветком, тот самый, который теперь точно безвозвратно погиб. Каждый день был ярче предыдущего, он обводил кончиком желтого маркера каждую дату на календаре, чтобы не забыть. Ему было страшно от мысли, что однажды он проснется посреди ночи, посмотрит на календарь, а там ничего. Будто он не встретил Сынмина в тот вечер, будто не из-за него этот горшок совершил свою первую пассивную. — Осторожнее, — Сынмин прежде стоял возле баннера, собирался заносить его внутрь. Чонин же распластался на асфальте, почти следом за горшком. Попытался его удержать, но рухнул на колени следом, так и не понял, он ли уронил растение, или они оба решили прилечь. — У тебя колени хоть когда-то целыми будут? Вопрос риторический, как и все вопросы от этого парня. Потому что не требуют ответа, ведь у Чонина мимический спектр расширился в два раза за все эти сумасшедшие рабочие деньки. Ему можно было смело выкидывать канцелярию в урну, он в ней больше не нуждался, у него все было на лице написано. Теперь он читабелен, можно печатать тиражом и на полки в книжный через пару дорог. — Пластыри? Похлопал по карманам, а Сынмин тяжело вздохнул. Этот парень взаправду очень скоро сведет его с ума. Помещение убрали, цветы спрятали, магазинчик закрыли, горшок с еле живым цветком в руки и пешим до многоэтажного дома. Сынмин ругался на разбитые голые колени, натягивал капюшон мальчишке по самый нос, пытался активно вырвать из чужих рук жертву их неловких разговоров. Опять уронили, опять собирать по крупицам. Бросать растение не хотелось из принципа, теплилась надежда, что оно обязательно выживет и расцветет заново в квартире Ким Сынмина. — Ты мог просто сказать, что не хочешь идти ко мне, а не гробить его! — А ты мог просто не вырывать его у меня из рук! — Он же тяжелый. — А я что, хрустальный?! Правило «не больше трех слов в день» полетело к чертям ровно в тот момент, когда Сынмин решил проведать его в «больничный период». В тот самый вечер они ели совершенно невкусный тошнотворный десерт с цитрусами, Ян еле сдерживал слезы, пытаясь перебить ту мерзость любимым напитком. Получалось плохо, Сынмин сразу его раскусил и поругал, потом, правда, смутился. Он же не знал, что Чонин в тот десертный вечер тыкнул пальцем наобум. А ведь Ким так старался найти этот пик кулинарного искусства на полках магазина. Тем не менее у Чонина не было выбора, когда его уличили в лицемерном поедании гадости. Оставалось начать ворчать и оправдываться, что тогда он был сбит столку и хотел поскорее убежать домой. Сынмин словно словарь, Чонин каждый раз открывал и находил для себя новую лексику. Вспоминал собственный голос, привыкал к хорошему, но все еще боялся соприкоснуться лбом с ужасным. Подсознание било тревогу, отчаянно пускало по десятой один и тот же фильм, а брюнет пытался закрыть мальчику в красной кофте глаза, чтобы тот не видел и не вспоминал. Если Чонин попросит, то Сынмин станет его голосом. — Нет, ты драгоценный.

///

— У меня не убрано, не знал, что ты согласишься, — Сынмин неловко почесывал затылок, ногой пытаясь задвинуть неразобранную с момента переезда коробку под кровать. Чонин осматривал студию, в которой жил пианист. Она была небольшой, но уютной. Если бы Ян не знал, что здесь жил Ким, он бы все равно решил, что это именно его обитель. Квартира Чонина была пустой. Его комната дышала никотином, а кухня любимым соусом брата. Студия Сынмина отличалась кардинально, ведь куда ни глянь, везде был он. Растения, постеры с любимыми фильмами, кружка с недопитым зеленым чаем на столе, пианино, заваленное книжками и теплыми кофтами, а теперь еще и избитый жизнью, познавший горечь, горшок с покалеченным цветком. Будет стоять в углу, он наказан за плохое поведение. Чонин не понимал, почему у Сынмина так много теплых вещей в комнате посреди лета. Солнцу не нужно согреваться, солнце всегда в футболке, даже если за окном ливень или снегопад. — Я выучил ту мелодию, про которую ты говорил, — признался наконец-то Ким, отодвигая стул и присаживаясь за инструмент, поднял крышку и пальцами коснулся клавиш. Чонин присел на кровать, что стояла напротив пианино. Поджал под себя ноги, расстегнул кофту, почесал обклеенные пластырями колени. Если бы он не остановил Сынмина, тот бы пустил в обиход всю аптечку магазина, следом бы зафиксировал ленточками для букетов и бумажным желтым стикером с надписью «придурок». Услышав что-то про мелодию, парень склонил голову в бок, вопросительно смотря на немного смущенного и растерянного Сынмина. — Ну, помнишь, мы сидели в магазине и ты написал мне название одной композиции, — в качестве доказательства он пальцем указал на красный листочек с красивым почерком Чонина. Последний поджал губы и раскраснелся. Это единственное классическое, что было у него в плейлисте. Он написал это только для того, чтобы Сынмин увидел в нем ценителя прекрасного. Конечно, в последнее время он часто слушал эту мелодию, но он никак не ожидал, что Ким всерьез воспримет одну из сотен тысяч приклеенных к его лбу бумажек. А Сынмин воспринимал. Никогда не выкидывал эти бумажки, лишь демонстративно снимал с себя и прятал в карманах, лишь дома разглаживая пальцами и кидая в коробочку. Если у Чонина календарь с отмеченными днями, то у Сынмина коллекция стикеров и два бумажных самолетика. — Помню, — наконец-то нашел в себе силы ответить Чонин. Чонин — золотая рыбка, которую Сынмин пытается выловить всеми силами. У него три желания, они аккуратно записаны неровным почерком на нотном стане, он перечитывает их вслух перед сном. Однажды они все исполнятся, он верит в это. Сынмин облегченно выдохнул, ему казалось, что он все себе придумал, пусть каждый вечер и упирался взглядом в листок. Вновь прошелся пальцами по клавишам, убедился, что все на месте и приступил. Он был переполнен страхом и волнением, опасался ошибиться, сбиться и промахнуться, ведь руки вспотели, а сердце застучало быстрее обычного. Сынмин словно играл не привычную любому слуху мелодию, он словно касался души сидящего позади него парня, у которого закончились не только слова, но и воздух. Когда Ким закончил, в комнате стало чересчур тихо, страшно было пошевелиться. Ничего, никаких слов, даже вздохов, никакого скрипа кровати и шума за окном. Будто все вокруг испарилось и остался один Сынмин с пианино. Брюнет на мгновение ужаснулся мысли — он все себе придумал. Нет никакого Чонина рядом, он ушел домой после смены и даже не оставил после себя прилипчивого запаха никотина. Однако слишком громкий всхлип заставил парня убедиться в обратном. Он вздрогнул и повернулся в сторону источника звука. Забыл начать дышать. Чонин сидел на кровати, закрывая ладонями раскрасневшееся лицо. Неужели Сынмин так ужасно сыграл? — Чонин? — осторожно позвал, вставая робко с места. Несколько шагов навстречу, стоял напротив и смотрел на расплакавшегося мальчишку. Слов не находил, не думал, что станет свидетелем подобного. — Прости-прости, — он начал спешно извиняться, пытаясь прийти в себя. Улыбнулся, наконец-то опустил ладони, вытирая их об шорты и начиная неловко смеяться. — Спасибо, Ким Сынмин. Я не знаю, почему я заплакал. Наверное, потому, что никто никогда не относился к моим словам и желаниям всерьез. Не знаю, я слишком расчувствовался. Обычно я не такой сентиментальный. Честное слово! Это было очень красиво, поэтому я не смог не заплакать. Ты не оставил мне выбора! Они словно поменялись ролями, ведь теперь Сынмин потерял дар речи и его спасением вот-вот станут желтые стикеры в кармане штанов. Щеки покраснели, а после и все лицо с шеей, но лишь в тот момент, когда Чонин встал с кровати и обнял его, продолжая плакать. Новое правило «не больше двадцати слов в день» полетело в стаканчик для окурков. Чонин повысил лимит.