Дрянь

Рогнеде следовало бы играть в фильмах средневековых красавиц. Ей бы очень подошла роль регентши какого-нибудь молоденького принца, той, что уже хлебнула свое во время борьбы за власть и теперь вгрызлась в положение зубами и никогда не отпустит. Было в ней нечто фундаментальное. Даже нервничала она не без доли пафоса, изящно размахивая пальцами, на каждом из которых красовался витиеватый перстень. Микела уже довольно долго занимал себя рассматриванием блестящих колечек, пока взрослые активно что-то обсуждали. Причиной их собрания был он сам. До начала учебного года оставалась пара недель, и тут Мирослав, у которого, вроде бы, было все схвачено с документами (уточнять, как он умудрился связаться с матерью и переслать все эти кипы бумаг – себе дороже), осознал, что система подачи документов в школу онлайн ничуть не работает с иностранцем, тем более, в старшие классы, где еще и действовала конкурсная основа. А значит, в выбранную школу, куда Микела все-таки согласился пойти очно, придется заглянуть и поболтать с администрацией. А это оказалось настоящей катастрофой для семейства Гориных, ведь “нормальных” граждан в их рядах по сути и не было. Дядьку коллективным решением было принято директору школы не показывать, мало ли, возникли бы вопросы уже о двоих изуродованных на лицо родственниках. Значит, за дядю себя будет выдавать Демьян. Рогнеду выбрали как “его невесту” для подстраховки. Рассуждали еще так, что у той явно было больше опыта в сглаживании острых углов, да и ее сильная телепатия немало облегчала жизнь. Бодро сочинили легенду, какого черта нужно было привозить подростка из целой Польши при живой матери сюда. Микела в нее особо не вслушивался, ему скорее было интереснее наблюдать за этой возней вокруг его персоны. Даже как-то лестно: никто и никогда не обращал на него сразу столько внимания. Тревога накрывала с каждым днем все больше. От осознания, что скоро ему придется влиться в совершенно чужое общество и как-то в нем выживать, дрожали колени. Он стал хуже спать и все чаще прилипал к кому-то из обитателей дома, таскаясь за ними по пятам, как собака. Мирослав, быстро смекнув что к чему, принялся приобщать мальчика к хозяйству. Микела уже и не понимал, как можно быть еще благодарнее человеку. Дядька, от природы невысокого роста, приставил его вешать свеженькие постиранные шторы. Мики чуть было не умер, запутавшись в километрах тяжелого тюля, постоянно ронял скользкие крючки, но от этого было даже весело. Когда очередная пластмассовая финтифлюшка упала Мирославу прямо промеж глаз, они оба так засмеялись, что со второго этажа прибежал с широко раскрытым ртом Демьян, которого отвлекли от какого-то важного совещания в интернете. И никто долго не мог объяснить ему, почему зачинщики переполоха почти задыхались от немого хохота. А еще как-то раз он заговорщическим тоном подозвал племянника к себе, вручил ему горшок с землей и приказал держать. Произнес смешным голосом какой-то дурацкий набор слов, ладони его заискрились, и из-под них вдруг пробился крошечный побег. На глазах он окреп, вытянулся, оброс листьями, и на одной из его молодых веток повис красный спелый помидор. Мики наблюдал за этим, широко распахнув глаза. О талантах дяди он был наслышан, но каким же невероятным чудом было видеть их вживую. Демьян на машине пару раз брал Микелу с собой в город. Россия в сравнении с Польшей оказалась такой скоростной и суетливой, пестрой, что рябили глаза. Казалось, она должна была быть серой, понурой от бесконечных панелек, пыльной. Но все вышло иначе. Даже люди здесь, конечно, казались такими же, почти родными, но при этом совершенно другими. Юноша разглядывал все сквозь стекло, которого изредка касался пальцами, словно желая коснуться той жизни, которая всегда была в стороне от него. – У меня тоже все хреново с матерью, – между делом, не отвлекаясь от дороги, сказал как-то Демьян. Микела отвернулся от окна и взглянул на мужчину. У того ни единая мышца на лице не дрогнула, но что-то подсказывало, что разговор этот начинать ему было сложно. – Ну, не так, как у тебя, конечно, это, уж прости, совсем ад. Мать меня просто не принимала. Когда я родился, и у меня начали проявляться силы, она притащила меня к какой-то шаманке, плевать она хотела, во что это могло вылиться, главное, чтобы я был нормальным. Потом это все вылезло, когда я уже был взрослым, я чуть с ума не сошел, а она молчала, держала в тайне. Но знаешь, я и тогда ее простил. Мы окончательно рассорились, когда с Миркой беда случилась. Я думал он умер, искал его, как бешеный, не спал ночами, а она мне повторяла, чтобы я бросил все это и занялся чем-нибудь “нормальным”, в универ поступил, работу нашел. Вот тогда меня и прорвало… ну, мы пытались снова помириться, пока она не поняла, в каких мы с Мирой отношениях. И все-таки от меня отказалась. – Мне жаль, – Микела неловко потупил взгляд, в этом коротком рассказе и правда улавливались призрачные черты его собственной истории. – Нечего жалеть, у меня есть своя семья. Я все это к чему. Если тебе плохо, не молчи, хорошо? В принципе не молчи, ясно? Как будто это было так легко. За всю свою жизнь он мог полностью открыться только отцу. Даже с Мирославом, который из кожи вон лез, чтобы ему было чуть легче на новом месте, Микела предпочитал держать дистанцию. Изящные пальцы с длинными острыми ногтями щелкнули перед его глазами, возвращая из плена размышлений за кухонный стул. Рогнеда слегка перегнулась через стол. Толстая русая коса, повязанная голубой лентой, легла питоном на скатерть. На секунду показалось, что она сейчас заговорит, и язык у нее будет тонкий и раздвоенный. Крайне странная ассоциация, учитывая, что она ничем даже не намекнула на такие черты своего характера. – Послушай внимательно, – строго начала она, но смягчилась: – мы, конечно, провернем эту аферу, но многое и от тебя зависит. За ближайшие пару дней ты должен создать себе маску, образ, чтобы никто ничего никогда не заподозрил. Микела кивнул, а про себя подумал, какое же это было глупое замечание. Он всю жизнь буквально в маске, кому, как не ему, не составило бы труда скрыться за такой же, только образной? *** Школа снаружи ему не понравилась. Старое здание, с колоннами над входом, серые стены в обшарпанной мозаике. Во дворе художественно доживали свой век разноперые бархатцы, сутулые, будто кто-то невидимый тянул их к земле за шеи. В отдалении виднелась типовая спортивная площадка, чувствовались в ней отголоски прошлого, сколько бы их не старались скрыть за современным дизайном. С небольшой горки съезжали с визгом дети, их родители полукругом выстроились в ожидании. Микела натянул маску повыше к глазам. Его специально нарядили. Брюки, Мирослав пожертвовал рубашку с широкими рукавами, в которой под палящим солнцем было чуть менее невыносимо. В четыре руки его причесали, как выяснилось черное гнездо на голове распутать не так-то просто. Рогнеда приехала раньше, сразу к месту. Ее приталенное платье в крупный цветок развевалось и подрагивало от малейшего движения. Она придирчиво осмотрела Микелу, забрала у брата папку с документами, наскоро их пролистала и удовлетворенно кивнула. Подготовка прошла без сучка. – У нас еще есть немного времени, – кинув взгляд на часы, пояснила она. – Только без мантр, – отмахнулся Мирослав и подхватив племянника под руку, утащил его в сторону. – Если что, я буду во дворе. Тебе ничего особо говорить не придется, так что не беспокойся. В этой же школе учится Николь, помнишь ее? Потом сможешь обращаться к ней за помощью. Последние слова были лишними. Мики сомневался, что вообще сможет обратиться к родственнице хоть за чем-либо. Николь навещала дядю за все это время раза три, и ни капли не понравилась Микеле. Она, в целом, была неплохой девчонкой, воспитанной, доброжелательной, и в дяде явно души не чаяла, но что-то невидимое отталкивало от нее. Они как будто были из совсем разных историй и вряд ли смогут друг друга стерпеть. В общем, полагаться на Николь не стоило. Тут разве что родне будет чуть спокойнее, что он находился под ее чутким взором. – Думаю, стоит подойти пораньше. Если что, подождем в коридоре, – решил Демьян и устремился ко входу, а остальные поспешили за ним. Школа ни в одной стране не похожа на дружелюбное место, особенно та, у которой долгая славная биография. Даже не имевший предрасположенностей к подобному Микела спиной ощутил тяжелую атмосферу, перегруженную чужими историями. Такое всегда бывает в кишащих жизнями местах: со временем они так заражались энергетикой своих обитателей, повести смешивались, голоса, замурованные в стенах, сплетались в нестройный хор, что весь этот груз вдавливал любого в землю. В коридорах визуальная обстановка выглядела живее. Микела ожидал увидеть однотонные стены и шаблонное детское творчество, но первые были исписаны самыми разными детскими рисунками, всюду висели фотографии, некоторые небрежно приклеенные на обрывки скотча, видимо, школьники добавляли их в импровизированную галерею сами. Взгляд ненароком зацепился за крошечный полароидный снимок, с которого, обнимая подругу за шею, на него хитро глядела Николь. И как он только умудрился узнать ее на этом маленьком кусочке глянцевой бумаги? Посреди широких холлов угнездились разноцветные диваны, вполне себе мягкие. Спинки одного из них юноша ненароком коснулся пальцами, ощутив мягкость ворса. Он ясно представил себе, как прогремел звонок, и веселая гурьба школьников, собираясь на этих сидениях, наскоро списывала у кого-то домашнее задание или планировала какую-нибудь шутку. Летели тетрадки, падали на пол ручки, звенел смех. Микела вспомнил, как это было в его старой школе. Что-то подсказывало ему, что дети во всем мире одинаковые. Как ему иногда отчаянно хотелось стать частью этого веселья. Он бывало, подсядет на самом краешке, вслушиваясь в чужие разговоры и мечтая, чтобы судьба подкинула момент, он ворвался бы в беседу с какой-нибудь остроумной фразой, и его бы приняли в стаю. Но моментов не наступало, а сам он был не настолько подкован в юморе. В прошлом классе был мальчишка. Тот самый заводила, душа компании. Все вились вокруг него, подсаживались в столовой, вокруг него всегда была какая-то особенная атмосфера. Микела помнил только, какая невозможно красивая улыбка была у него. Широкая, добрая, белые ровные блестящие зубы. Сколько раз смотря на себя в зеркало, он представлял ее на своем лице. Сколько раз, в самом деле, думал взять на кухне нож и по-настоящему разрезать его в лоскуты. Погруженный в мысли, он низко опустил голову и даже не заметил, как рука Рогнеды в перстнях легла ему на плечо и сжала пальцы. Лицо ее оставалось беспристрастным, она даже не взглянула на него, но горячая ладонь говорила сама за себя. Пора бы избавляться от привычки размышлять о чем-то при этой семейке. Разговор в кабинете директора прошел как в тумане. Микела дольше разглядывал художественную корягу на массивном рабочем столе. На сухой ветке какого-то дерева уныло висели остатки новогодней мишуры и проволочные искусственные цветы. Сама директриса – женщина лет пятидесяти в блузке с рукавами-фонариками – быстро окинула его самого взглядом, вздохнула о чем-то своем и полностью переключилась на взрослых. Разок его спросили о чем-то, и он, забывшись, ответил на родном языке. И так разволновался от повисшей неловкой тишины, что пока исправлялся на русский, сделал столько позорных ошибок, и уши с щеками невыносимо горели. Как выяснилось позднее, за пять минут до этого Рогнеда уверяла администрацию, что никаких проблем с языком у него нет. На улицу он буквально вылетел, и сам не понял, как оказался в руках у подоспевшего дядьки. Он всучил ему бутылку какой-то сладкой газировки с трубочкой, чтобы можно было подсунуть под маску, а сам отправился к Демьяну с Рогнедой. Последняя, кажется, возмущалась, что Мики чуть не запорол ей весь образ, но, справедливости ради, отхватила какое-то замечание от Мирослава. Приятные прохлада и сладость чуть остудили нервы, может, и нечего было так переживать? *** Микела распахнул глаза среди ночи, взгляд уперся в черный потолок. Дышалось так тяжело, будто он только что пробежал марафон. Мышцы и правда ныли. Кажется ему что-то снилось, но он никак не мог вспомнить, что именно. Медленно сел, опустил ноги на пол, пальцы зарылись в ворс мягкого ковра. Взмокшую спину обдало легким холодком. Поднялся, двумя пальцами раздвинул шторы и вгляделся в темноту. Вдалеке светил одинокий, чуть покосившийся фонарь. Тишина стояла такая, что казалось, будто он оглох. Должны же были стрекотать цикады или, может, хлопать крыльями летучие мыши, квакать с дальнего озера лягушки, но из всех звуков доносилось лишь его собственное сопение. Отогнав легкую тревогу, что мурашками пробежалась по его спине, он решил спуститься и глотнуть воды. Ступал на цыпочках, чтобы не дай бог не разбудить других обитателей дома скрипом половиц, даже разок не вписался и врезался в угол. По лестнице полз в полуприседе, думая, что можно было просто включить фонарик на оставленном телефоне. Обругал сам себя который раз за день. И был крайне удивлен тусклому свету с кухни, оттуда же тянуло промозглым, почти осенним, холодом, заставившим его поежиться и обнять себя руками. Мирослав, сгорбившись, сидел за столом, посреди которого горела свеча, и непрерывно курил. Рыжие блики оглаживали его мрачное лицо, дым, несмотря на распахнутое окно, кружил вокруг его головы. Пепельница переполнена, будто он успел скурить уже целую пачку. Левую руку он держал над металлической миской, и с нее бурыми каплями капала кровь. Ее стук о твердую поверхность звучал оглушительно громко. Микела замер в проходе, не зная, как на это реагировать. Страх подбирался к горлу. Дядька почуял чужое присутствие не сразу. Медленно поднял голову таким движением, будто она держалась на нитях невидимого кукловода, и подслеповато взглянул на Микелу. Глаза у Мирослава будто затянуло пеленой. И сам он весь был будто не живой вовсе. – Не стой в проходе, – шепнул дядя, взмахнув рукой с зажатой сигаретой. Мики послушно прошел вперед. Не зная, что сделать, боясь что-то сказать, подошел к столешнице и налил из кувшина себе воды. Кровь продолжала капать, и он еле сдерживался, чтобы не вздрагивать от каждого приглушенного “тук, тук”. – Ты чего встал? – в спину задал вопрос дядя. – Сон приснился, – уставившись в стакан, ответил Кела. Не хотелось оборачиваться. Будто за столом сидел не знакомый человек, а сущность под его личиной. И взглянешь ей в глаза – пропадешь. – Прости, это, наверное, из-за меня. Раздался звук, будто от отодвинул от себя тарелку, щелкнула зажигалка. Но Микела уловил запах не сигарет, а другой. Горящих трав? Что вообще происходило? – Почему? Усилием он заставил себя развернуться на пятках. Мирослав глядел на него в упор прояснившимся взором, чуть склонив голову на бок. Ладонь, красная, жуткая в свете свечи, поднята к потолку, на ней отчетливо виднелся глубокий порез наискось. Дядька улыбнулся ему одними губами, и Микела впервые четко увидел, что он был родней его матери. Марфа иногда, в моменты особенного помешательства, пьяная, уставшая, делала такое лицо. Глаза ее, обычно пустые, блестели в те минуты особенно ярко, по-звериному. Тогда даже отец боялся что-то ей высказать. Казалось, она была способна на все. Зная, что Мирослав точно был сильнее ее, хотелось сбежать и забиться в углу от ужаса. Или позвать на помощь. – Пожалуйста, не говори Деме, – будто услышав его мысли, предостерег дядька. – А что я не должен ему говорить? – Пусть он думает, что я в порядке. На ощупь Микела подобрался поближе и присел на стул. В нос сильнее ударила вонь горящих трав, табака и крови. Он и не думал, что последняя могла так сильно пахнуть. – А ты не в порядке? – Как видишь, – Мирослав стянул салфетку и небрежно промакнул ею рану. – За десять лет ни дня. – И ты так каждый день? Я не понимаю, правда, что это… – Нет, конечно, не каждый. Но довольно часто. Это… не волнуйся, это безопасно. Это просто защитный ритуал. – Ты чего-то боишься? Мирослав неловко пожал плечами и кивнул. Сложнее всего на свете ему было признаться, что каждый божий день он скрывал в себе рожденную несколько лет назад трусость. Кошмары никуда не ушли, он просто научился не показывать их. Каждую ночь, как наяву, он видел столбы с висельниками, которым не было конца. Видел горы одинаковых тел. Осунувшееся лицо полумертвой девушки, с чуть приоткрытым ртом. Больше всего на свете он боялся возвращения того кошмара. И даже не столько того, что с ним самим могло что-то случиться, сколько, что нечто жестокое заберет его любимых. Каждую секунду своей жизни он видел напротив глаза того чудовища и сходил с ума от одной мысли, что оно могло как-то проскользнуть и снова ворваться в его спокойствие. Как-то он уже чуть не совершил ошибку. Вновь вдолбив себе в сознание, что Деме было бы безопаснее без него, специально поссорился с ним и вынудил расстаться. Собрал вещи, ушел, сердце разрывалось и невыносимо болело. Он будто оказался в тех временах, когда скитался между родственниками, лишь бы не оставаться одному. Он протянул так год, почти разрушив себя до основания. И сам же приполз на коленях. Больше всего на свете он боялся потерять одного человека. – Я панически боюсь, что это повторится, – шепнул он. – Что случится какая-то катастрофа, и я все потеряю. Мики, закусив губу, кивнул. Он не понимал, о чем говорил дядя, но душой чувствовал, как тому было больно.