Дрянь

– Я же просил не курить, когда я готовлю, ну, Мира! К постоянно звучащей русской речи он будет привыкать еще долго. Какая-то она была вроде бы и родная, а вроде бы резкая, угловатая и немного агрессивная. Он все еще немного путался в словах, спасибо, что хоть Мирослав худо-бедно говорил на польском. У него вообще был талант появляться в нужном месте в нужное время. С ним было спокойно, как под большим пуховым одеялом, хотя казалось, что он сильно старался запихнуть всех своих чертей в дальний угол. С Демьяном, вторым хозяином дома, рыжим, веснушчатым и чуточку грозным, было сложнее. К его лицу как будто вечно были подключены субтитры. Он, конечно, не был злым или каким-то особо строгим, но видимо, этот человек пережил достаточно, чтобы с опаской относиться ко всему новому и неизученному. А еще он великолепно готовил драники, но попросить добавки каждый раз было боязно. Микела снова окинул свою комнату взглядом и ненароком вспомнил о том, что оставил там, в другой стране. Там у него места уж точно было побольше, полупустой платяной шкаф в который, при желании, легко можно было спрятаться, кровать с мягким матрасом, наклеенные на потолке светящиеся в темноте звездочки. В последние дни перед переездом он ночами глядел на эти наклейки, стараясь как можно четче отпечатать их в памяти. Как бы тяжело ни было, остаться в том месте возможности не было. Со всеми билетами и схемами помогал Мирослав, даже деньги высылал. Было стыдно писать ему по номеру, который он откопал в отцовском столе, что при отсутствии хозяина как мхом порос пылью, но как будто и выбора не оставалось. Мать с каждым днем все настырнее намекала шестнадцатилетнему сыну, о нежелательности его пребывания в доме. Микела долго сочинял сообщение. Как бы представиться, объяснить ситуацию, еще была возможность, что этот мифический дядька из России, кстати, по материнской линии, мог просто сменить номер или вообще не ответить дальнему родственнику. Нисколько не помогал и языковой барьер. Микела сносно знал русский, но без практики терялся даже в том, чтобы нормально поприветствовать. Отправлял длиннющее текстовое сообщение, закрыв глаза. Ничего, кроме надежды, в ту секунду не оставалось. К тому моменту он уже пробовал найти подработку, от чего пострадала успеваемость в школе настолько, что в перспективе маячило появление соцслужб. Учителя били тревогу: их и так напрягал “изуродовнный в детстве собаками” мальчик, вечно в маске, а тут он похудел, осунулся и забросил учебу. Катастрофа подкрадывалась все ближе и норовила придушить. И он только верил. Отец, тогда уже совсем сломленный болезнью, что-то говорил о родне в другой стране и об этом дяде. Мол, с ним можно связаться, и он охотно поддерживает контакт с семьей. И дядька правда откликнулся. Наутро и сразу звонком, затараторил что-то по-русски, потом, поняв, что его с трудом понимали, с паузами перевел. Тогда от абсурдности всей ситуации у Микелы окончательно сдали нервы, и он позорно разревелся в трубку по сути незнакомому человеку. Что он творил? Писал не пойми кому в надежде на непонятную помощь, чтобы его, вот такого, приютили. Наверное, Мирослава тогда охватила такая паника, по крайней мере, так казалось по голосу. С этого момента механизм эмиграции был запущен и неумолимо двигался вперед. Микела все еще с трудом осознавал то, что оказался в другой стране. Выдохнуть позволяло только то, что пока что он безвылазно сидел в частном доме за городом и ни с кем, кроме хозяев, не контактировал. Перелопатил весь Ютуб, переслушал все подкасты с изучением русского, даже подсел на какой-то русский сериал из разряда ширпотреба. Забивал себе голову чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. И вот стояло ленивое августовское утро. Микела только разлепил глаза и вслушивался в перепалки хозяев дома внизу на кухне. Идти к ним и портить их идиллию совершенно не хотелось, ему и так до жути неловко было мелькать в поле их зрения. По интонации было понятно, настала очередь Демьяна готовить, а Мирослав как обычно крутился под боком, как будто ему мешая. Но вот потянуло чем-то вкусно пахнущим, и желудок жалобно заурчал. Надо было подниматься. Маска лежала на тумбочке у кровати, как лягушачья кожа у царевны из сказки. Скукожилась, раскидала свои лапки. Он протянул к ней руку, огладил пальцами черную ткань и тяжело вздохнул. Задумался, стоило ли ее надевать. И если в первые дни своего пребывания ответ был очевиден, то теперь, может, и не стоило. Все вроде-бы привыкли. Босиком прошлепал к ванной комнате на этаже, наклонился к раковине, облил лицо водой, взглянул на себя в зеркало. Он каждый день видел себя и каждый день задавался одним и тем же вопросом: почему это случилось именно с ним? Почему он не мог родиться нормальным ребенком? Не будь этого с ним, может, мать его любила бы. Черные губы, будто из сгнившей плоти, два ряда тонких острых зубов, черный язык, словно измазанный в мазуте. И ничего с этим не сделать. Мирослав уверял, что это показатель большой силы, но на кой черт ему сдалась такая сила? Дядька снисходительно улыбался и пожимал плечами – значит, надо. Легко ему говорить, его кукольное личико не портили ни шрамы, ни седые пряди волос. Его было приятно разглядывать, как нарисованного сказочного эльфа. Колдовской взгляд зеленых глаз, тонкие гибкие руки, которыми он вытворял такие чудеса, о которых Микела и помыслить не мог. Таким и должен быть кто-то волшебный, но уж точно не подобным ему самому. – Кела, спускайся завтракать! – Ага! Не удержался и забрызгал отражение каплями с ладоней. Оно приятно расплылось, размазалось, а лучше бы вообще стерлось. Это стало бы настоящим подарком. – Дзень добры… – почесывая затылок, поздоровался Микела. – Утро ж еще, – указав на часы, удивился Мирослав, а потом ойкнул. – Ага, да. Садись, Дема забабахал нам блины. От дядьки невыносимо несло сигаретами. Окна были распахнуты, легкий ветер играл со шторами. Посреди стола стояла тарелка с приличной горкой блинчиков, от которых еще исходил пар. Вокруг кружили хоровод маленькие баночки с вареньем, сметаной, сахаром и всем, что душе угодно. Демьян небрежно кинул миску с остатками смеси в мойку и залил ее водой. Присел рядом с Мирославом. Он казался взъерошенным, как воробей, и сонным. Дядя придвинул еду поближе к Микеле, взглянул исподлобья, улыбнулся. – Бери-бери, не стесняйся… Мик, мы у тебя спросить хотели? В этом доме “мы” значило, что кто-то один хотел, а второй выступал поддержкой. Переложив пару вкусных “солнышек” себе, Микела дернул подбородком, разрешая продолжать. – Тебе же школу надо закончить… ты как насчет очной? Не то, чтобы этот вопрос был неожиданным, даже наоборот, с замиранием сердца Микела представлял себе момент, когда он прозвучал бы, и все равно легче от этого не было. Он смял пальцами скатерть и опустил голову. Вот бы все решилось само собой. Как будто уловив что-то, Мирослав в два шага оказался рядом с ним и погладил по плечу. Наклонившись пониже, заглянул в лицо. Не оборачиваясь, нашарил блин, как-то извернулся свернуть его и обмакнуть в сметану, поднес к губам племянника. – Мы дадим тебе время подумать, но, пожалуйста, не затягивай, дружок, хорошо? Микела промычал что-то невнятное и откусил кусок от угощения. Вкус был потрясающим, и если бы не безрадостные мысли, никак не покидающие его голову, он бы подумал, что оказался в раю. А вот Мира встрепенулся и оглянулся на Демьяна, возмущенно позвал того по имени, и мужчина прыснул от смеха. – Что-то случилось? – недоумевающе переспросил Мики. – Акуленком тебя обозвал, – закатив глаза, пояснил дядя. Микела оглянулся на Дему, от которого он ни единого слова не услышал, и тот впервые за все время сквозь хихиканье тепло улыбнулся и ему тоже. В карих глазах заплясали веселые огоньки. Даже странно. *** Задний двор был просторным и прохладным, а главное, наглухо огороженным забором. Под раскидистыми ветвями яблонь хозяева заботливо оставили два шезлонга, столик, а также подвесили полосатый гамак. В последнем и устроился Микела, вытянув ноги в чужих шортах. Дотянувшись, сорвал спелый плод и, потерев о футболку, надкусил. Сладкий сок заструился по рукам. Подсоединил к мобильному наушники, в ушах почти сразу заиграла медленная, медитативная мелодия. Гитарные аккорды переплетались с пианино, голос певицы, высокий, нежный произносил отдаленно понятные слова. Он закрыл глаза, представил, словно она пела только ему. Представил, что находился посреди солнечной поляны в глубоком лесу. Лучи оглаживали его лицо, подобно чужим рукам, ветер невесомо целовал щеки. На секунду он будто взлетел. Иллюзия оборвалась с последними нотами. Он обожал чужие голоса. Каждый из них уникальный, звучный, откликался в его памяти ласковой дрожью. Он мог не видеть образов, но слова в его голове были самым большим чудом. До сих пор отчетливо помнил голос отца или просто уверял себя в этом. Корил себя за то, что не записал его хотя бы на диктофон. Приходилось только воспроизводить его в воображении и постоянно сомневаться, так ли в самом деле он звучал? Не подводила ли его память? А вот мамин хотелось выкинуть. От него всегда сквозило таким жестоким безразличием, хотя и ее можно было понять. Марфу выдали замуж, едва ей стукнуло восемнадцать, за Вацлава, что был на пятнадцать лет ее старше. Любви в этом браке было столько же, сколько посреди поля боя. Вацлав был единственным потомком старого колдовского рода, хорошей во всех отношениях партией, Марфа – неплохой мастерицей заговоров, родня русским Гориным и оттого завидная невеста. Решение принимали семьи, будто в средневековье. И если новоиспеченный муж к этому отнесся спокойно, даже доброжелательно, то девушка, толком не видавшая жизни, от этого так озлобилась, что чуть не прокляла собственную мать. Через пару лет родился сын. Все затаили дыхание в надежде, что это-то укрепит брак, но случилось совершенно противоположное. Мало того, что наследник родился с уродством, связанным, будто бы, с дарованной ему силой, так еще и молодая мать слегла с послеродовой депрессией и принялась много и долго выпивать. В алкогольном опьянении даже не заметила, как в документы прокралась ошибка, и младенца вместо Миколы, как оговаривалось, теперь звали Микелой. Вацлав разрывался между уходом за ребенком и попытками вразумить супругу. Первые годы жизни Кела вспоминал с ужасом: вечная ругань за закрытыми дверьми до сих пор откликалась в нем эхом. Именно мать заставила его носить маску даже в доме, снимать ее он мог только при отце, и тогда она, если вдруг заставала его в таком виде, хмурилась. А он лет до двенадцати искал ее ласки. И иногда, в особенно хорошем расположении духа, она правда сажала его на колени, клала свою теплую шершавую ладонь поверх его детских рук и глядела на него с такой тоской. – Сынок-сынок, – приговаривала она отдаленно, голосом почти безжизненным, – мало мне бед, еще и ты пошел в мою породу. Ты уж прости непутевую мамашу, что наградила тебя такой дрянью. Дрянь. Это слово он слышал, пожалуй, чаще любого другого в свою сторону. Дрянь – его недостаток, дрянь – его дар, сам он дрянь, а значит, должен быть выброшен на свалку. Чем старше он становился, тем хуже складывались отношения с матерью. А потом заболел отец. И казалось, даже в этом виноват был он сам. – Не против, если я тебя потревожу? Рука Демьяна легла ему на плечо, отвлекая от болота болезненных мыслей. Микела встрепенулся, наушник выпал из уха куда-то в траву. Пару раз быстро моргнул. От него ждали ответа. – А? Я? Нет… ну, то есть… как хотите, – промямлил он. Захотелось прикрыть ладонью низ лица, пальцы потянулись вверх. Демьян, казалось, этого не заметил. Наклонился, поискал по земле и вернул выпавший наушник. Перед этим поднес к своему уху, вслушался, одобрительно кивнул. Когда Мирослав описывал его в переписке, подготавливая Микелу к тому, с кем придется жить, каждое его сообщение было восторженно-ласковым. Особенно он, правда, в детали не вдавался. Рассказал, что этот человек очень самоотверженный, когда дело касается близких. Что он может быть строгим и резковатым, но только если его разочаровать, а так он, наоборот, довольно ранимый. Что он хороший медиум и что он чем-то похож на самого Мики. Микела не видел с ним ничего общего. Демьян присел прямо на траву, облокотившись на ствол яблони, несмотря на пустующие шезлонги. Выудил из кармана домашних спортивных штанов пачку сигарет и помахал ею в сторону Микелы. Тот не понял, пожал плечами. – Не против, если закурю? – Мне все равно… Щелкнула зажигалка. Микела выключил музыку и уставился в небо. Мимо лениво проплывали толстобокие белые облака. Вокруг них черными точками кружили птицы. Щебетали они так тоскливо. Скоро они тоже улетали прочь. Кому, как не ему понимать это чувство. Вытянув руку, нарисовал в воздухе непонятные узоры. Может, таким маршрутом летел его самолет, а может, сама его жизнь путалась такими завитушками, пока не завела бы его в тупик. – Чего явился? – усталым тоном снова обратился Демьян. – Я тебя не звал сюда. Кела оглянулся в недоумении. Мужчина смотрел перед собой, вид у него снова был хмурый, губы колечко за колечком выпускали дым. Неужели он все-таки разговаривал с ним? Сердце больно кольнуло, хотя чего он мог ожидать? Что все его радушно примут? И дядька, поди, из вежливости был с ним мил. Вот его рядом не оказалось, и второй хозяин решил, наконец, высказаться честно. – Я не понимаю, чего ты хочешь? – продолжал Демьян. Чего он хотел? Как будто он сам знал. Укрытия, может, какой-то помощи. Хотя бы слабого лучика надежды. К горлу подступил ком. С чего он решил, что кто-то будет ему безусловно помогать? Он чужой человек, бесполезный подросток. Слезы заслонили обзор, повисли на ресницах. Он плотно сжал губы, но все равно тихонько всхлипнул. Сквозь эту пелену с трудом заметил, как мужчина, цокнув языком, поманил его к себе пальцем. Соскользнул с гамака, от слез намокли щеки и подбородок. Он был таким жалким, что от стыда охота была провалиться сквозь землю. Демьян поймал его за запястье и крепко его сжал. Ладонь у него была обжигающая, будто к чайнику, только снятому с плиты, прислонился. Мир вокруг немного повело и обволокло маревом. Пробираясь через него, Микела разглядел, что они были не одни. Вздрогнул от страха. Кто-то серый, истощенный, в поношенных тряпках. Смотрел глазами-бусинами дико, как уличная собака. Части зубов не было, потому говорил несвязно. Кела ни слова не понял, только уставился на Демьяна. Тот еще немного попробовал послушать, но в конце концов раздраженно отмахнулся. – Иди к Мире, у него черный пояс по вашей несвязухе. И вообще, повадились тут на наш участок шастать, как к себе домой. Защиту поставим, будете в стенку долбиться… Призрак еще немного повисел в воздухе и растворился, а Демьян отпустил руку Микелы. Потер виски, сморщился. Мальчик стыдливо громко шмыгнул носом и стер слезы с щек. – У Мирки все-таки это гораздо легче выходит. Голова не заболела? – обратился тот к Мики. Микела зачем-то ощупал собственный затылок и пожал плечами. Ничего не болело. Душа немножко. Но, кажется, зря он тогда принял чужие слова на свой счет. – Чего сырость развел? – Что? Дема фыркнул и провел ногтями от уголков глаз по своим щекам вниз, имитируя плач. Выглядело до глупого забавно. – Я думал… вы мне говорили, – признался мальчик. – Я не обижаю детей. И вообще, с чего ты взял, что я могу тебя вот настолько невзлюбить? Микела прикусил губу и долго-долго мысленно подбирал слова. Ничего путного так и не вышло. Потому что привык, что никому особо не был нужен? Потому что с самого приезда только и ждал, что кто-то его да прогонит? – Послушай, я сам был таким. Бегал, прятался, пока жизнь не отвесила мне смачного пинка. У нас тут не принято, если кому-то нужна поддержка, его бросать. Это опыт. Когда ты доучишь русский, я же вижу, что ты половину не понял? – Я почти понял. Простите. – Только не извиняйся. – Хорошо. Тогда спасибо. – Забей. – Дема, твою мать! Можно не делегировать мне духов, как будто это почта?! Демьян удовлетворенно засмеялся и достал еще одну сигарету. И не таким уж он был и страшным. Просто к нему стоило привыкнуть, узнать поближе. Обняв колени, Микела уткнулся в них носом и закрыл глаза.