Серебро под патиной

      «Кто приписал любви жажду внимания, тот должен быть проклят.»       Нет, Сяо не имел в виду проклятия в прямом смысле — он бы предпочёл, чтоб никому не доставался их гнёт, но в этом конкретном случае… Иногда он уставал. Иногда он вовсе не хотел, чтоб кто-то рядом был или существовал. Иногда Люмин хотелось покинуть быстрее, чем она коснётся или вообще откроет рот. Иногда, совсем невмоготу, на короткий миг мир красился в серый и начинал выть, Люмин исчезала для него, а Сяо — для неё. Раньше он сбегал от трусости. Сейчас он сбегал, чтоб ощутить свою целостность.       Каждый такой раз ощущался предательством, и град вопросов рождал, почему, и любит ли Люмин вовсе. Разве так жаждут любви, чтоб от неё бежать?       Оттолкнуть её на его внутренних весах всегда оказывалось и переживалось легче, чем самому быть отвергнутым. И в этом не крылось никакого страха — отказы Сяо не пугали. Наоборот, его страшили согласия — и в том, как он соглашался на любую прихоть, которыми Люмин в изобилии сыпала градом и требовательно ждала, пока он выберет среди них самую безболезненную для себя, он видел что-то сродни кармическому проклятию. Как перестать опустошаться, как битый кувшин?       Будто бы изначально вынужден терпеть наглую женщину во имя любви, а что она взамен предложит — это уже другой вопрос. Честные таких вопросов не задают — просто ждут, пока им хоть что-то вернётся. Чем-то она одаривает сразу, для чего-то нужно повременить… Где-то она сама противится сближаться, и тогда он с облегчением может вдохнуть, выдохнуть и убежать. Ему катастрофически сложно подбирать ключи к её дверям.       Иронично, что Люмин держит двери открытыми. До сих пор забавляется как будто, даже если уже собой очаровала и обрекла на вечные муки. Сяо только сильнее раздувает костёр собственного раздражения: «Ну и чем же мне ответить? Я же не умею, и не проси учиться.»       Не знаешь, как угодить? Да просто убеги.       Жаль, всегда так делать не выходит.       Жаль, даже сбежав, он чувствует вину — как будто и её расстроил, и сам себя лишил спокойствия — особого, родившегося от неё.       Верёвка привязанности медленно тëрлась. Едва стоило об этом подумать, как к горлу подливал как будто горький, перестоявшийся чай, нутро противно сжималось, а голову венчала боль. Сяо чувствовал раздражение всякий раз, как задумывался, почему Люмин не отталкивает его, но и не открывается до конца. В этом крылось ощущение недосказанности, а он не хотел заполнять им голову — в ней и без того хватало мыслей, больше похожих на карточные расклады — один другого хуже. Однако Сяо понимал, что что-то упускает, и раздражался, пожалуй, именно из-за невозможности понять, что конкретно. У Люмин спрашивать было нельзя — странная наука общения с ней исключила все вопросы, на которые она могла бы дать разрушительные по силе ответы. Он не боялся, что чего-то не хватает, он, скорее, догадывался о том, как что-либо совершать исключительно с её одобрения не совсем верно, но и самовольно брать всё в собственные руки — тоже.       Нельзя было вообще о ней думать — жажда одиночества обрисовывала, наконец, полное уединение, абсолютный, безоблачный штиль в мыслях, но стоило покинуть Люмин, как мысли снова сыпали сверху мелким колючим снегом, и чем больше он от неё закрывался, тем гуще валила мыслительная, вытравливающая душевное тепло пурга. Это было неправильно. Это не вязалось с его плавным, постепенным желанием общаться порционно, не спеша, испытывая друг к другу уважение и интерес, а не проверяя нервы на прочность.       Он не понимал, почему устаёт от неё, и почему ноги бредут без устали дальше, где можно побыть одному, но снова вяжется к ней, к проклятой женщине, которую он уже и полюбить успел, и возненавидеть, и пожелать, и взять, и отпустить, и оттолкнуть, и покаяться, и причаститься. Короткие мгновения работы и те заканчиваются слишком быстро, чтоб на них отвлечься. Снова приходит колесо мыслей о том, как неправильно желать покоя, когда ты клялся, кажется, во всём, что можешь вообразить.       Вдали от Люмин верёвка привязанности и вовсе превращалась в цепь, а под ногами стелился капкан — и звери, отгрызающие себе лапы, уже не казались ему такими жалкими, как на первый взгляд. В чëм-то их участь была теперь объяснима — в конце концов, плоха та куропатка, что угодила в силок. Сама не потрудилась оглядеться. Сила обещания, сила уговора казалась Сяо сильнее любви — и раз обещал когда-то всё до последнего пера, будь обязан, сдержи слово, иначе не стоит твоя любовь ничего. Тем более, там, куда отчаянно бежишь от неё укрыться, она стоит ещё меньше.       Сидя один, Сяо пытался придумать, что же дальше? Что ещё она потребует, когда взыграет прихоть? Кажется, у него больше ничего нет. Всё ей отдал — и ни одного шанса избежать её любви при этом. Люмин пила кровь похлеще любого комара. Хуже всего, что она об этом витке его мыслей не знала, а он был слишком робок, чтоб признаться.       Его терзало, что его язык любви исчерпан до конца. Он не думал, что у этого чувства есть конец. Вернее, не так: у любви-то концов не предвидится, а вот её выражения, увы, исчерпаемы. Ограничены — если не фантазией, то рамками чего-то другого. Восприятием. Мировоззрением. Воспитанием. Собственным моральным ресурсом.       Сяо ощущал себя тупее воробья — и наблюдал за мелким шорохом кустов, слушал воробьиный писк в надежде, что меньшие создания расскажут что-то новое. Что-то о том, как дальше любить Люмин. Что-то, что будет после её губ, что-то дальше, чем её и его слова. Что-то больше, чем брак — формальный или же как контракт или договор. Что-то крепче клятв. Что-то важнее детей. Что-то нужнее, чем расти рядом друг с другом. Ему казалось, что он больше ничего не сможет — а вот она… Она обязательно потребует. Вопрос времени, когда.       Но Люмин не требовала. И этим только усиливала его тревогу, ведь затишье перед бурей в природе самый естественный закон.       Что ж, со стороны Люмин… Она только посмеивалась — так, чтоб он не слышал. Любить кого-то, кто стремится быть один — дорога весьма тернистая. Через тернии к звёздам — обещание заманчивое, но выполняют его немногие. Она смирилась. Она надеялась на лучшее. Она, конечно же, боялась, что дистанцию он держит, потому как её внимание губительно, навязчиво — как обжигает солнце тех, кто привык покидать жилище только после заката. Она боялась, что его перья дымят не только дымом горящего отрешения, но и дымом, взявшимся от неё собственного огня. Она честно пыталась быть скромнее…       Было, ради чего — он по-прежнему называл её милой, приносил цветы, целовал солнечного зайчика на плече, гладил крестец и кусал за бедро. Но было и ради кого — ради его хриплого, чуть с волнением голоса, когда просишь почитать вслух, ради благодарного всхлипа, когда закидываешь под шею подушку перед тем, как прижать к кровати плечи, ради сдержанного ворчания, когда очень хочется заснуть вместе, и плевать, что липко и жарко. О, нет, она видела всё сама — и никогда не ставила под сомнение, что Сяо в самом деле её любит. Терпит? Терпит. Но любит не меньше. А может, терпит, потому что любит? Или любит, потому что терпит? Она так и не поняла, какой вариант нравится ей больше, но его любовь однозначно исходила из терпения. Значит, стоило проявить и своё. Раз уж ему хотелось бывать одному, зачем препятствовать? Возьми нож да отрежь.       Тут верёвка привязанности рвалась окончательно — и Сяо ощущал, что любовь — не цепь, не клетка и не капкан. Она толкает его вернуться, а не бежать прочь. Она рождает тревогу о том, как ты по-прежнему недостаточно хорош, даже когда тебя приняли и полюбили. Боязно спрашивать, за что — вдруг ненадолго. Вдруг закончится, развеется иллюзия, Люмин спросит строго: «Что ты скрываешь?» Не-а, не спросит. Не настолько она глупа, чтоб напрямую тормошить тех, кто добровольно и два слова связать не может, когда следует объясниться в чувствах. Пусть уж живёт, как умеет — а она и такого полюбит. Уже полюбила и приняла.       Всё равно далеко никогда не бежит — позови по имени, и сразу же вернётся. — Эй, простишь мне? — Что? — не оборачивается Сяо, не перестав смотреть на воробьёв. — Испорчу собой твоё уединение, — шмыгает она носом и садится, поджав ноги. — Да ладно, — неопределённо отвечает он, не особо скрывая, что в чëм-то она права — как и не скрывая, что рад её видеть. Рядом с ней тревожно быть перестаёт, пока она сама творит все эти вещи, которыми описывают привязанность. — Ты же знаешь, что необязательно терпеть? — Что? О чём ты?       Люмин помолчала, обдумывая, какие слова прозвучат деликатнее. Ей хотелось прямо спросить, почему он не попросит уединения, если так его хочет… С другой стороны, это было очевидным давлением — если всё понимает сама, зачем нагнетать и спрашивать? Иногда кажется, что он никогда не признается, чего на самом деле хочет, а терпит, потому что терпеть умеет, как никто другой.       Сяо разглядел в её лице замешательство и ощутил что-то болезненное. Расстроил её, должно быть. Чувство и без того было печально-безысходное, а тут новый прилив боли почти толкнул его крикнуть, что не умеет он и не научится давать ей то внимание, которого она ждёт. Что невозможность ответить ей согласием исходит от каких-то естественных причин. Что он и так любит её «вопреки» — вопреки собственному желанию не иметь слабостей, будь то чувства, личные или чужие.       Сложно объяснить кому-то отличия. Отличия образов мышления Люмин понимала хорошо и сдаваться не собиралась, но её бережную мягкость Сяо воспринимал порой так болезненно, словно не было ничего острее, чем вот эта вспарывающая кожу жалость к тем, кто обделён чем-то больше прочих. «Нельзя меня жалеть. Не смей», — противился он. И он ведь хотел, мечтал быть полноценным во всех смыслах — и не значит, что не желал учиться, как следует жить с кем-то в ладу. Желал, даже жаждал — слабо сказано — но, увы, одиночество пересиливало, а общество даже обожаемой и любимой порой тяготило сильнее, чем ежедневная рутина. — Что ты… — он забормотал, нахмурился, зажмурился, как от песка — а всё от боли на её лице. Будто бы она решила, что опротивела, что не нужна, что лишняя, чужая, чуждая — и это всё после объятий в дождь? И не только объятий.       Сяо побледнел и замолк совсем. Всё стало серым и пустым, звуки заглохли, движения замедлились. Люмин потянула его за одежду, скомкала немного в кулаке ткань на груди. Он ощутил её пальцы, её зачерпнувшие шëлк ногти — и краски вернулись. Шелест ткани привёл его в чувство, но сил не придал, как ни хотелось бы. Плечи опустились. — Если хочешь обнять, то обними, — буркнула Люмин в грудь, — а не стой, как истукан.       Обнял, неловко примостив на спину руку — но в голове не прояснилось. Так и осталось мутно и зыбко, а все причинно-следственные связи загасли и забылись.       Сложно мерить эмоции логикой. Сложно обладать при этом логикой только одного поля — неподвластные пониманию вещи ты вынужден додумывать, достраивать, основываясь на опыте и собственных шишках. К сожалению, каждый опыт персонален. Каждая — чья-то — дорога сама по себе не имеет ничего уникального, но её отдельные длины вместе составляют жизненный путь, неповторимый другими. Сложно судить о неподвластных тебе сферах, когда нет ни опыта, ни понимания. Сложно — потому как без опыта судят только дураки. Или же гении — как она, наверное. Она точно мастер всех вещей на свете. Учебник к любому делу. Руководство к жизни.       Сяо признаётся себе, что завидует — и обнимает её уже благоговейно и трепетно, а потом снова хочет закрыться и исчезнуть с её глаз от ненависти к себе. Как можно быть настолько жалким, что даже любимой женщине не можешь сказать, показать, выразить, что любишь? Это безнадёжно. — Вовсе не безнадёжно, — возмущается она устало, и Сяо густо проливает холод мурашек и стыда — выходит, сказал вслух? — Как будто я что-то прошу… Дурачьё. Не можешь что-то делать, зачем мучиться? Не надо себя заставлять. Не надо… быть к себе насильным. Оба же знаем, что будет хуже. Я теперь себя виноватой чувствую. А ты наверняка себя, м-м?       Он молчит. Завешивает в душе своё битое зеркало — без погрешности оно всё равно никого никогда не покажет. Лучше уж в самом деле её призма — ровная, глянцевая, мягко преломляющая свет.       Люмин светит особенным секретом. Ну и пусть светит. На отгадку всё равно попыток не хватит. — Эй, — тычет она носом в ухо, роет им волосы, шепчет тише тихого, — сколько повторять? Не волнуйся. Пожалуйста… Пойми уже, у нас всё добровольно. Не хочешь — только скажи, я уйду.       Она осеклась, подумав, что это бесполезно. Он никогда не сознается, если будет хоть самая малая доля, хоть крошечка, но всё же вероятности навредить другим. Пусть даже морально, пусть неосознанно — всё равно нет. Все чувства, все желания должны быть осознанными. Люмин понимала это как никто другой.       Он покачал головой и положил подбородок ей на макушку. Люмин улыбнулась в грудь. Так, наверное, выглядело согласие?       Вместо того, чтоб спрашивать, предлагай. Вот и весь секрет.       Сяо прижал её крепче, но плавнее, сознательно замедляя порыв. Она бы задумалась сильнее, быть может, и в этом разглядела бы особенное чувство, но думала о другом — о том, что имеет полное право пожаловаться, что от его острющего подбородка скоро останется яма, как он жалуется на слишком острые локти.       Не жаловалась, конечно, — только смеялась. Пусть будет. Так спокойнее.