Серебро под патиной

      За окном давно темень, но в печатной мастерской светло и чисто. Тут часто бывает грязь, но убирают её быстро и прилежно. Светлые стены. По-дневному яркие, несвойственно бережливому Ли Юэ, потолочные фонари. Распахнутые окна. Ветер легонько шоркает бумагу. Возле открытой двери лениво лижется кот. Мало кто знает, что он полноценный работник мастерской: даже если топчет иногда листы, оставляя на них пыльные отпечатки лап, и сорит шерстью, мышей гоняет добросовестно. Мышей здесь много — бегут в простенках и скребутся по углам. Соседняя стена принадлежит не только мастерской, но и овощному складу. Овощи мыши не трогают — хозяева склада щедро сыпят всё перцем, и чихают от его перечной пыли даже люди — а вот корзины и бумагу мастерской грызут охотно.       Люмин иногда кота гладит, когда настроение есть. Когда нет — гоняет от своих ног. Сейчас — прогоняет прочь, хватаясь за дверь. Сквозняк уже почти ночной и неспокойный, грозится перевернуть только отпечатанные листы. А ещё мотыльки — большие, раздражающе мелькающие тенью, когда трепыхаются у фонарей. Надо закрыть дверь и окна тоже.       Скрип петель делит ночные звуки на уличные и здешние. Ночные — гул рабочего квартала. Не такой уж громкий, больше заглушенный пыльным днём — под вечер у многих на шум уже нет сил. Торговля затихает, работа тоже остаётся лишь та, что не требует светового дня. Некоторая работа продолжается и за закрытыми дверьми — как здесь. А некоторой не помеха и глубокая ночь: прежде чем закрыть окно, где-то в отдалении Люмин слышит, как скрипят канаты и как бегают по доскам доков матросы, ведь в порту никогда не стихает жизнь. Ей и хочется туда, и нет. Будь она одна, она бы оставила окно открытым, но нет. Шум мешает работе других.       С закрытым окном звуки другие — щекотливые шорохи и бумажный скрип. Если б не чужая болтовня, Люмин бы слушала и отдыхала. Бумага звучит чудесно. Из всех материалов бумага ей ближе всего.       Иногда Люмин поднимает глаза и следит за тем, как появляются отпечатки.       Рычаг нажать трудно, но прижатие пресса такое мягкое, будто деревянная доска плюхается в ворсистую коровью шкуру, а вовсе не на тонкий лист.       Син Цю выкладывает бумагу и выравнивает срез. Чун Юнь жмёт, чуть наваливаясь на рычаг плечами. Оттиск сверху шлёпается словами прямо поверх аистовых крыльев.       Глаза неохотно возвращаются к столу. Своя работа не ждёт.       Клише довольно тяжёлое. На рабочей его стороне высеченным зеркальным рядом, как будто написанные неизвестным языком, громоздятся столбики слов. Чужеродные. Чужеземные — Люмин понимание смысла местных текстов даëтся с небольшим трудом, даже если знаний хватает, чтоб прочесть и запомнить.       У неё работа другая, пусть и возиться нужно тоже с клише. Сверху налипли волокна бумаги, вымокшие в густых чернилах. Провалились в маленькие ячейки, застряли между перемычками отдельных иероглифов, слиплись в чёрную кашу, пристали, присохли… Портят собой каждый новый оттиск. Приходится чистить. Все пальцы в типографской краске. Тряпочка елозит по выемкам, только глубже заталкивая грязь в клише. Не годится. Надо выковыривать — долго и методично. Усесться под свет, достать лупу и старательно ковырять палочкой с крючком каждый уголок. Каждую иноземную буковку-слово.       Люмин может только порадоваться, что клише буквенное, а не изображает картинку. Пришлось бы чистить куда усерднее, но, к счастью, аистов уже отпечатали до неё. К оттискам для чтения на самом деле не так уж дотошны — ошибку или неровно отпечатанную букву наш рассудок пропустит, если вообще удосужится заметить. Он живёт на догадках, додумках — и вполне способен догадаться, что за слово в книге было, даже если оно не отпечаталось вовсе. По окружению. По другим словам. Так же и в жизни — легко догадаться о чём-то по обстоятельствам, по контексту. Додумать несказанное вслух, однако, чревато и другим: вообразить желаемое, обмануться действительным. Иронично, но чем больше известно правдивых подробностей, тем больше ум способен извернуться, на самом деле только раздражаясь от слишком большого шквала фактов, стараясь объяснить логичность и важность каждого, выдумать им связи для закрепления в памяти — даже если на то нет необходимости.       К рисункам качественный ценз как будто строже. Печатные гравюры оценивают, словно оригинал — так же как писанные с картин копии придирчиво сравнивают на число отличий. Художник-копиист подражает манере письма — шедевр ведь хорош целостным, а не каждым отдельным штрихом, и только цепочка этих штрихов в верной последовательности достойна назваться шедевром… Ремесленник, прижимающий пресс к бумаге, делает по сути то же самое, но отношение нему иное. Тиражирование искусства ценится дорого — и одновременно с этим дешевит себя сильнее иных обесценивающих причин. Люмин, поджав губы, вспоминает об аистах на свитке, который уже видела однажды — те же аисты сохнут на соседнем листе, только взялись они от станка, а не от росчерка кисти. На соседнем — и на ещё одном. И ещё.       Люмин оглядывается — они тут повсюду. Сохнут на каждом свободном месте, кроме разве что пола. Бессмысленные, ничего не выражающие листы. Копирки того самого свитка. Повтори одну идею сто раз, и она потеряет привлекательность.       Взгляд падает на доску на столе, в которой ещё не все буквы чисты. А что же до книг? Вроде как нужно радоваться, что просвещение имеет форму удобную и легко копируемую, но мысли всплывают циничные. Убивает ли это знание? Ценно ли доступное знание? — У тебя хорошо получается! — А, — приходит Люмин в себя, оборачиваясь на голос, — пустяки. — Тут нужны ловкие пальцы, — не соглашается Син Цю, — а я немного для таких вещей неуклюж. Да и терпения ковырять мало. Ты — настоящая спасительница.       Люмин благодарно кивает, принимая похвалу — в какой-то мере как должное. Она кивнëт охотнее, когда придёт время расплачиваться деньгами, а не только скучными комплиментами, которые и не комплименты вовсе, но это будет несколько позже. Не то чтобы чистить типографские доски — какая-то сложная работа, но льстить этот мальчишка не умеет. Слишком вежливо выходит. Без наглости и доли хамства, ведь лесть по природе слегка возмутительна. Призвана в какой-то мере оскорбить в моменте — некоторым неприличием подобных заявлений.       Без неприличия скучно.       Без неприличия душу не тронет.       С другой стороны хлопочут совсем другие руки: коротковатые пальцы крупных квадратных ладоней. Они сильные — сильнее, чем кажутся среди прочих молодых рук, но тоже все в чернилах. Тёмная фиолетовая краска заползла под обкусанные ногти и пятнами выкрасила кожу вокруг. Пальцы прижимают лист и трут сверху бамбуковой дощечкой, заменяющей пресс. Её приходится класть аккуратно — нельзя просто так кинуть, даже если хозяин этих рук не очень-то опрятный и точный в работе. Даже фартук не надел — и чернильные пятна давно украшают не только ладони, но и весь белый комплект его одежды. Рукава особенно. Немного не вяжется — он должен нести чистоту одним своим видом. Будь он старательнее, конечно. Экзорцист… Как же. Может, это знакомство с Шэнь Хэ сделало Люмин к нему строже: она, наоборот, как будто безупречна. Ни пятнышка. Ни излома на шёлке. То ли адептовы тряпки благословеннее прочих, то ли ещё какое волшебство, но во всём её виде из косы ни волоска не торчит, и Люмин списывает неопрятность Чун Юня только на его собственное нежелание её поддерживать.       На мысли об адептовых тряпках её воспоминания слепит белым. Ну, нет, не совсем белым — от солнца шёлк то ли желтит, от луны то ли синит, но… Дальше грустно — Люмин всегда замечает чужие пятна, как будто ей придётся их выводить. Чёрные пятна на том шёлке из памяти проходят сами.       Дальше Люмин прячет усмешку, смотря вниз, на колени — её платье висит на крючке у входа, а заменяют его рабочая роба и грязноватый передник. Она приходила сюда не первой, но так и не нашла прямых слов, чтоб обладателя этих рук напротив из подсобки выгнать. Он попросту не понял, что ей нужно переодеться. Люмин, однако, не смущалась — она давно привыкла личное пространство считать роскошью, но одно это обстоятельство мгновенно приравняло шансы Чун Юня к нулю. Для него она всегда останется занята. Его друг, наоборот, первым принесёт передник, даже сандалии и те среди рабочей обуви постарается подобрать ей по размеру, выйдет, выбежит вон с первым же намёком… Но интерес Люмин к нему точно так же угаснет. Всегда угождать тоже никакого интереса не вызовет.       Уходя, забирая стопку листов с буквами поверх аистов, она думает, что есть кто-то, наоборот, слишком наглый — кто-то, кому она их отнесёт. Он даже не поблагодарит — только широко заулыбается и подождёт, когда она сама подойдёт ближе со кипой едва просохших бумаг… Рядом с ним приятно, но меры он не знает. Приятно чувствовать на пояснице руку, приятно, что Чайлд — единственный, кто на встрече с ней сядет рядом, а не напротив, и голова к его плечу склонится сама собой. Но он довольно честен в плане намерений, и ей неуютно — он холоден, даже если жёлтый блик лампы красит ледяной глаз в тëплый зеленый. Он очевидные желания и не подумает скрывать. Простодушие? Наивность? Расчëтливость? Люмин всегда полагается только на догадки и немного на удачу, что распознала верно. С Чайлдом игры вести страшновато. Он будто независим. Не очарован — и тем страннее выглядит его совсем не дружба, но и не попытка добиться.       Он думает, кажется, что ей достаточно восхищения, и потому не будет восхищаться вовсе. Он как будто признаёт, что она собой хороша, а он… Он хорош собой ровно в той мере, чтоб польститься на большее. За вечером в его компании обязательно следует ночь — Люмин сложно ему признаться, что его обаяния не хватает до конца. В мелочах. Где-то оно соскальзывает с её шершавой души, потому что… Не важно. Где-то ей самой не хватает доли странного качества, похожего на соперничество, пополам размешанное со всепрощением. Ещё есть тут какая-то условность. Он прикидывается дурачком?.. Её кокетство тут должно быть другим, более однозначным, только вот никаких однозначных мыслей и уж тем более планов на него ей иметь почему-то не хочется.       Интрижка с не-очарованным грозит тайной опасностью. Недоверием от недоверия: сомнением, тревогой, что открываться нельзя. Тревогой, что откроешься заодно не только ему. Она знает, что он не болтун, но потому вдвойне опаснее. Ей сложно представить миг, когда её секреты станут достоянием толпы, а он откровенно говорит, что секретов друг от друга не терпит вовсе.       Гений манипуляции, думается ей. О себе никогда не говорит сверх меры.       Если б Люмин могла замедлиться, она бы заметила, что ей только кажется. Косвенные признаки — не доказательство, но любое пятно чужой репутации на глаз ложится бельмом, а на душу — подозрением. — День тяжелый? — тихонько спрашивает Чайлд. Его ладонь над коленом не движется, не провоцируя в теле напряжение. Оно не горячее и липковатое, а наоборот, колкое — выдаёт в Люмин нежелание расслабиться. — Есть такое, — нервно жмётся она ближе, но его руки снова только проверяют, насколько им нельзя. — В чëм дело? Расскажи, я не кусаюсь.       Она хмуро смотрит на его мягкую усмешку и точно так же хмуро улыбается в тон. Наверное, если смешно, то пусть. Не хотела бы — не улыбалась от шуток. Укусит, где хочет — не сейчас, потом. После лапши на двоих и десерта, после прогулки по ночной аллее из голубых пихт. Ей не нравится, что думает она так, как будто это обязательно случится. Но исключений не бывает — или пока не было. Он в самом деле наглый настолько, чтоб полагать, что их и не будет.       Люмин отворачивается, втайне радуясь, что на столе уже появляются тарелки и приборы. Можно заняться едой и не накалять мысли, а остудить их разговором о наболевшем. — Тебя не раздражает, что другие видят в тебе только кошелёк? — Не в бровь, а в глаз, — усмехнулся он. — Сразу к сути. Деньги нужны? — А? — удивилась она. — Нет, ты что. Я скорее… Про то, как тебя воспринимают только как твою самую яркую черту. — И кто воспринимает меня как кошелёк? — ухмыльнулся он. — Да брось. Я знаю, что ты не торгуешься, а платишь сверху. Все знают. Я не про… Не про это. Вообще не про деньги. Про репутацию, вот. — Сорить деньгами — как часть имиджа, да? Ты знаешь правду. Банк Снежной не бездонный. За многие расходы я отвечаю головой. — Может, не будем про работу? — надулась она, смешно пережевывая слишком горячую креветку. — Вопрос про личное. — Сама же спросила. Здесь я бы лучше говорил о работе.       Она прищурилась и медленно продолжила есть, полагая, что он намекает на чужие уши, но Чайлд только посмеялся. — Не делай такое лицо, как будто подозреваешь всех. Шучу. Ты забавная, когда хмуришься. Не волнуйся, тут не подслушают.       Люмин вздохнула и монотонно зажевала лапшу. — Обиделась? — Нет. — Ну хватит. Не про работу, значит? Пока ты не спросила, я и не думал, что кто-то видит во мне только деньги.       Ей не понравился его тон. Наверное, потому что Люмин не очень-то поверила словам. Возможно, потому что Чайлд не очень-то верил ей. Впрочем, даже если его компания была слегка пугающа, приятного страха она не была лишена. — Ты преувеличиваешь. Где Фатуи — там деньги. А где деньги — там власть, — решила она поспорить. — Значит, для тебя я выгляжу как власть и деньги? Даже не как товарищ? Не как… близкий друг?       Он мурчал, как кот. Его нисколько не смущало закинуть на себя её ноги, пока Люмин сербает лапшой. Он, наверное, и был котом — рыжим, хитрым и, как и полагается рыжим и хитрым котам, слишком наглым. Она не противилась, но и не соглашалась. — Нет, — поправилась, тревожно стиснув ложку от ощущения, что очаровывается им против воли и против воли же разрешив быть ближе, — нет. Знаешь… Вот стоит кому-то услышать про тебя, сразу представляют твою чековую книжку. Или резню — как тебе больше нравится. А про меня… Почему, когда кто-то говорит обо мне, речь всегда идёт о помощи?.. Вон, даже бумажки твои… Неужели больше никого не было? Я думала, этим ваша канцелярия занята. — Рабочих рук не хватает, увы. Да и… Работа есть работа, ты слишком падка на деньги, если согласилась. — Ты хорошо платишь, только и всего. — Только подтвердила, что падка, — рассмеялся он. — Да брось, не хмурься. Жадность — не порок, я-то знаю. — Тогда расплатись, и пойду. — Так скоро? Куда сбегаешь? Подожди.       Он перехватил её поперёк тела и заглянул в глаза.       Люмин нервно сглотнула, вспомнив, что у Дайнслейфа были почти такие же — и в моменте он мог смотреть точно так же. Было в них что-то тёмное и ожидающее от неё как будто подвоха. Дурости, грязи — чего-то из списка подобных дел. А в глазах Чайлда этого не было. В них не горело никаких тёмных искр, но ощущение складывалось, словно раньше они были, но со временем угасли. Или же… Или же это было осуждение? Несколько другое осуждение: не то, что пронимает стыдом, а такое, которое проще обозвать точкой зрения. Просто иное. Иной план на жизнь. Иные взгляды. Иные взгляды рождали разногласия. Из встреч с подобными ему выходили самые жаркие споры. Иногда она любила спорить. Иногда темперамент выдавал в нём мальчишку, желающего таких споров. Иногда всë складывалось удачно. Иногда не складывалось вовсе. — …я тебе надоел?       Люмин очнулась, слушая его будто из-под толщи вод. Там, в мыслях, глубина пела тяжёлым и монотонным воем. — Нет, что ты, — заверила она, всё так же стремясь в мыслях от него закрыться. — Извини, я просто устала. Проводи меня спать, пожалуйста.       Снаружи он спросил её снова, и она, не выдержав, рассталась с холодностью и колкостью. Наверное, он знал подход к ней лучше прочих. Её нутро тепло грели суп и лапша, а спину — чужой пиджак. Люмин была уверена, что Паймон тревожно ждёт её там, где сегодня придётся ночевать — вдвоём, но не с ним — и смотрит в окно. И всё же, отказывать до конца как будто нельзя — как бы ни устала. Однако хозяин пиджака, в общем-то, не дурак. — Надеюсь, завтра никто не загадит тебе настроение, девчуля, — забрал он на крыльце пиджак, избегая трогать её плечи сверх воли. — Задолбало на побегушках жить, пожаловалась она. — Со всех сторон «делай это», «делай то». Ещё б платили нормально… — Радужные камни, а?       Люмин помедлила с секунду, прежде чем посмотреть, но Чайлд успел заметить её интерес и подлил своего. — Погоди, охотница. Сначала поцелуй, — посмеялся он, не дав схватить с руки мелкий мешок. — Не с лапшой во рту, — отказала она, но улыбнулась и дотянулась губами до щеки.       Он отпустил её плечи, и вместе с руками ушло и напряжение. — Спокойной ночи, — подмигнул он на прощание, — милая.       Люмин отвернулась слишком быстро, чтоб до конца доиграть симпатию. Лучше ей не стало. Окончательно обессилев, она толкнула дверь и изнутри еле запихнула внутрь скважины ключ. Камни считать даже не стала. Паймон тут же прилипла к ней с расспросами, на что Люмин смогла только проворчать, сгрести её в охапку и залезть под одеяло.       Уснуть, однако, она не уснула.       Бывает, лежишь в кровати и вертишь перед сном навязчивые мысли. Например, было бы здорово уметь отматывать время и не совершать плохих дел. Было бы хорошо не говорить людям того, что однажды выболтал язык. Было бы восхитительно с некоторыми из них вовсе в жизни не встречаться. Хорошо бы было не вспоминать ошибки. Ещё лучше — не помнить обиды: ни свои, ни чужие. Не помнить чужих слов про себя вообще было бы наградой. Прогнать кота больше не кажется ей заманчивым, но мысли вращаются вокруг одного только слова: «милая».       Такое пресное. Такое чужеродное — совсем как те иероглифы, что вырезаны на клише. Из всех слов о ней этот мастер острых словечек выбрал самое травящее душу. Самое никчëмное и пустое. Хочешь отмахнуться от человека, сделав самый дежурный комплимент на свете? Обзови его милым. Оно не описывает. Оно не подчёркивает. Как будто собой не красит, ведь комплименты созданы для украшения тех, кто не особо красив. Либо же кормят тех, кто и без того знает, чем прекрасен. Люмин злится на себя за то, как попадает, кажется, в категорию вторых. Есть за что хвалить, но Чайлд не хвалит.       Предпочитает отмахнуться.       Внутри копошится уязвлëнная гордость.       Паймон сопит, стискиваемая рукой. Люмин запоздало вспоминает, что не стоит её будить, но мысли продолжают мешать сну, и он всё так же отказывается идти.       Кажется, это слово она никому не простит. Оно не для брата. Не для друга. Не для телохранителя. В быту оно слишком приземлëнное. «Ми-ла-я», — шепчут по слогам губы и снова недовольно поджимаются. Не то. Не подходит. Это слово для совсем другого контекста. Оно будто выдрано по смыслу из…       Ну, конечно. Разговор любовников. Попугайчики щиплют друг другу холки именно с таким словом. Попробуй, опиши их — все скажут «милые». Внутри почему-то только одна злость. Люмин простит это слово только от любви к любви — надеется, что «мила мне» хоть для кого-то смысл имеет тот же, что для неё.       Мысли перескакивают на попугайчиков. Потом летят, шелестя страницами, как крыльями, вокруг бумажных аистов. Их чёрные, точнее, глубоко тëмные, чернильные оттиски и красные прожилки гуляют в памяти целой стаей. Одинаковые. Совсем как люди — ничего особенного.       Ей хочется посмотреть не на копии. На настоящего — он висит на свитке среди ирреальных золотых лощин. Там, где камни парят над пропастью, а на них, расталкивая стенами облака, ютятся небесные святилища. Аист висит возле обители Творца Гор.       Напроситься — бессмысленно. Она надеется, что забудется, заснëт, и навязчивые идеи вместе с ней, устала, как-никак. У идей, однако, на своих обладателей всегда большие планы — иначе бы не рождалось потом ни хороших воспоминаний, ни ночных размышлений об ошибках.       Дверь тихо скрипит, закрываясь на ключ. За ночь из гавани не дойти и не вернуться, но можно попросить помочь.       Звать его — что-то особенное. Всегда немного стыдно, будто пользуешься привилегией сверх меры. Ещё и вечно недовольный. Улыбаться само собой выходит виновато и жалостливо. Часто лучше не звать, иначе кажется, что в тягость. Позови ради сложного — будет казаться, что просишь слишком много; ради простого как будто вовсе не стоит звать. Жаль, что имя в один слог. Сложно сразу вложить в звук эмоцию. Может, в этом вовсе нет смысла, и слышит Сяо только сигнал где-то среди почти безграничных земель Ли Юэ, но Люмин надеется, что он слышит имя — её собственным голосом. Почти всегда, как выдернешь из тьмы, явится хмурым и серьёзным. Конечно, Люмин понимает, почему. Ей немного жаль, что его как будто не зовут просто так, но поправляет себя тем, как это верно и честно к нему — нельзя отвлекать от приоритетов.       И тем не менее, к ней приходит мысленная усталость, стоит вспомнить, как бирюзовая пыль проявит сперва и копьё, и напряжение его плеч, и, конечно же, над переносицей глубокую морщинку. Он всегда, без исключений, приходит тревожным — и она устала видеть его таким. Эту морщинку ей хочется сгладить, провести по ней пальцем, но его нельзя коснуться без повода. Единственное, что она может — звать его мягко и тихо, чтобы ни доли крика или боли, чтобы явился он скорее растерянным, чем серьёзным. Готовность всегда защитить похвальна, но…       Простояв у двери, Люмин почти передумала звать. Перехочется — нельзя полагать, что время с ней он тратит на спокойствие. Он будет более спокоен, если займётся привычными вещами. — Всё равно хочу, — говорит она себе. — А ещё устала. И домой хочется, но я уже и не помню, что такое дом. Как будто всю жизнь он был в людях, а не в местах. Только из-за людей хотелось оставаться. Интересно, к чему привязан ты? К земле, которую бережешь, или к людям на ней? Может, только к тем, кто попросил беречь?.. Хочу уйти, чтоб посмотреть, захочу ли вернуться. Ради тебя, должно быть, захочу. — Как думаешь, боги привязываются к своим созданиям?       Люмин вздрогнула, прижавшись спиной к двери, услышав голос откуда-то сверху. Негромкий, ровный — ей показалось, она даже слышала его вдох на середине фразы, но это было невозможно. Воображение? Голос шёл с крыши. Сбежав с крыльца, она взглянула вверх. Удивительно, даже не хмурый. Настороженный, как всегда, но с ожиданием в глазах. В темноте они мерцают жёлтым, как два светлячка. Свет уличных фонарей не достаёт до крыш, и он сидит почти в полной тьме, свесив со ската ноги. Что-то держит в кулаке — блестящее и яркое. — Я же не звала, — возмутилась она. — Давно сидишь, значит…       Действительно, расслаблен. Спокоен — даже с тем, что мог бы услышать. Может быть, увидеть тоже. Она нервно улыбается, но чувствует, как тревога тает миг за мигом. Не ушёл же. Ради неё? — Так что, привязываются?       Сяо спрыгивает вниз, и его амулеты тихонько звякают, бряцнув о камень кладки. Под теплым светом фонаря тени от него бегут тёмные-тëмные, совсем в цвет чернил. Люмин вспоминает про аистов и улыбается ему. Даже не хмур? — Представь, что богов тоже кто-то создал. А может быть, даже тот, кто создал людей. Кому тогда кого любить? — Я не берусь рассуждать. — Зачем тогда спросил? — смеётся она, подойдя ближе.       Он почти незаметно улыбается ей в ответ. Конечно, прямо сказать, что интересно, кто претендует на её любовь, он не скажет. — Забудь. Иди сюда, — манит он. Кулак раскрывается, и, трепеща крыльями, на ладони остаётся бабочка. — Забирай. — Вот уж кто действительно достоин любви, — понимает она. — Можно?       Он кивает, ожидая, что она заберёт её на пальцы, но чувствует её неловкую руку на своей. Смущён, но она не вынуждает смотреть в лицо, и постепенно смущение проходит. — Животных точно есть, за что, — идёт из груди её голос.       Бабочка, наконец, покидает руку, и Сяо может коснуться сам. Пальцы сплетаются. Люмин сближается, вынуждая замок рук поднять к груди, клонится лицом к ладони близко-близко. — Можно попросить? Сходи со мной к Творцу Гор. — Что? Зачем? — Ничего важного, правда. Я просто… хочу посмотреть на один свиток у обители. — Среди ночи и ничего важного? — Потому и прошу тебя.       Он кивает, а она жмётся к нему, опять испытывая ощущение призрачных шагов через ничто. Мельком она думает, что из-за этой способности Сяо создаёт ощущение дома, как никто другой, только он шагает через пространство, а она и сквозь время, обращая в ничто расстояния между звëздами. Масштабы разные, но что-то кажется ей схожим. Что-то заставляет её не бояться ни воющих в туманном коридоре теней, ни красных призраков, ни голосов. Для неё всё замещается белым — ровным белым светом между одним порталом и другим. Жаль, что ему она не покажет — забыла, как. Больше не получается. Но если силы вернутся, обязательно. Даже если будет сложно.

***

— Вы чувствуете присутствие других на своей земле? — Конечно, — отвечает Сяо. — Сперва намерения, потом всё остальное. Замышляющих зло любой адепт ощутит сразу. Этим, кажется, могут овладеть и люди. — Разве что очень талантливые, — растерянно говорит она, поднимаясь по ступенькам выше. — Это больше интуиция, чем навык кого-то вроде вас или экзорцистов.       Он ничего не говорит. Воображение упирается в совершенно серый её образ, который он красит в нужные цвета сам. Таким ли видит её рыжий? Что за наглость: в открытую добиваться бога? И что она за бог, он так и не понял. Бог… книг. Тяжёлой работы. Кухонных запахов. Бог самой сладкой тарелки тофу. Бог-примиритель. Бог-обольститель. Бог-не-скажи-лишнего там, где очень хочется. Сяо чувствует её настроение и, действительно, чувствует намерения. Не будь среди них настоящего облегчения, не расслышь он, как её напуганное сердце замедляется до чуть волнительного ритма, а голова светлеет, и глаза становятся чисты… Находиться рядом потрясающе — впервые не хочется оттолкнуть. Впервые хочется забыть, что обещал себе никаких связей с людьми. С людьми же, не с богами. С богами можно попробовать…       Она спотыкается на ступенях, и ладонь крепко тиснет её к себе. — Осторожнее. — Прости, задумалась. — О чём?       Она качает головой, не желая говорить.       Святилища других адептов, конечно, ярче и чище, чем у Якш. Сяо немного колет в груди зависть, что любой другой божественный зверь от человека прячется из заносчивости, а не из своеволия и морали. «Не навреди», — говорит его голос всем другим голосам внутри, прежде чем приблизиться хоть к кому-то. Иметь возможность строить с людьми великих мудрецов и отказывать им в желаниях… Он немного жалеет, что все желания, что может исполнить, связаны только с разящим копьём. Ловя для неё бабочек, он надеется, что она таких желаний не попросит — или, наоборот, думает, что исполнит в совершенстве только их. Его собственному богу нужно, пожалуй, копьё. Для неё хочется быть иным. Отделить, наконец, насилие от своей сути и предложить ей что-то другое. Он не назовёт это любовью, но её сердце так нежно бьётся, что хочется полюбить.       Она спотыкается снова, и Сяо понимает, что ей просто слишком темно. Это вдруг равняет её с котёнком, а не с богом. Маленьким и слепым — разве что не пищит. Может, с птенцом? Тогда он бы поговорил с ней иначе. Он бы спел ей про солнце — и лучше бы не было способа показать любовь. Лучше бабочек, лучше, чем пытаться угадать, от чего её сердце изменит стук. Ночью хотелось бы сунуть друг другу клювы под крыло и спать… А нужно смотреть в проклятую тьму, потому что больше никто сквозь неё не видит, гнать себя вверх и падать вниз, только вместо когтей пользоваться их заменой… Он тоже устал. Он хочет ночь потратить на Люмин. Надеется, что земля удержит в себе скверну хоть немного.       Она оставляет подношения, и он улыбается скрытно, пока она не видит. Люмин никогда с пустыми руками не приходит. Пусть Творцу Гор, а не ему — но разум предполагает, что ему она тоже что-то кинет в чашу, а намерения он прочтёт такими же чистыми. На аиста на стене она смотрит, сравнивает с каким-то печатным листом. Просит перевести надпись — маленькое пятистишие. Увы, в нëм только про горы и долины. Про звëзды ни слова. — Люди много насочиняли, — кивает он на флейту на столике под свитком. — Может, что-то ты уже знаешь. — Сыграй мне. — Ты не умеешь? — удивился он, уже поднеся флейту к губам. — Нет, — качнулись на щеке волосы, пряча грустную улыбку, — на флейте нет.       Он вспомнил, что видел её сны, наполненные музыкой струн, и коротко кивнул, начиная играть. Совсем другое — не стихи о Творце Гор. Люмин нахмурилась, моментально узнав мотив — цепочка звуков прочно сцепилась звеньями с другой цепью её памяти.       В холодных и пустых залах пальцы гребут струны арфы. Ей приходится сидеть спиной, и платье, обнажающее спину, сейчас такое неуместно-чужое. Зал молчит, тих, как будто его и нет. Другие звуки притаились в тени, замёрзли, спрятались по углам, но они словно бы есть, хоть себя и не выдают, и дай им только миг тишины, как обрушатся сверху. Апплодисменты, возгласы, лишние, ненужные слова. Попытки познакомиться. Попытки подарить цветы. Люмин не хочет на них смотреть. Всё, что удаётся — улыбнуться, вымученно и слегка грустно. Похвала, знакомая ладонь на локте: «Пойдëмте, госпожа». Тень Дайнслейфа. Тень Итэра. Его мягкие тëмно-рыжие глаза, обычно с отблеском свечного пламени, изредка искрят бледно-лиловым светом Бездны.       Сяо прекращает играть, заметив в лице пустоту. — Откуда ты знаешь эту мелодию? — спрашивает Люмин безучастно.       Он не признаётся, что залез в её сны — вопрос по сути риторический и очевидный. — Нет, не отворачивайся, — вдруг молит она самой что ни на есть мольбой, — прошу. Если ты можешь читать… воспоминания… — Нет, — обрывает он, — не могу.       Она оборачивается, хватая за одежду, но под пальцами сыпется голубая пыль. Совсем как прах её надежд. Стоило вцепиться в него и потребовать ответы, пока не исчез, но уже поздно. Какой-то справедливый, резонный в голове голос объясняет, что брать с него нечего — всего лишь прочёл сны, вот и достал из них и музыку, и её апатию. А ведь мог бы… Что, если ей снилась дорога к дому? Что, если он поможет вспомнить? — Сяо, — опускается она на пол и обхватывает колени.       «Не бросай меня», — хочется попросить, потребовать. Призвать к ответу моральной силой, только сил никаких уже нет. Слёз тоже — все высохли. Улетели, как аисты.       «Я хочу домой», — скорбно думает она, обернув вокруг себя руки. — Догадываюсь, что ты ищешь. — говорит он, вернувшись. — Я, конечно, этим не владею. Помнишь… В первую встречу я сказал, что глаз невеже… — Невежественного человека вряд ли увидит… многое? — Не перебивай, — оскорбился Сяо тем, как Люмин решила, что угадает, что он скажет дальше. Он сам ещё не решил, как её утешить, но попробовал, а она как будто разломала попытку, а сейчас доламывала всё, что осталось.       Он взглянул на неё злобно, ожидая, что увидит подтверждение тому, какая она строптивая и разрушающая всё, до чего дотянется, но она выглядела такой несчастной, что он мгновенно заставил замолчать все нелестные слова о ней, родившиеся в голове. — Не увидит, — согласился он с собой, помедлив. — Но ты… Ты приходишь смотреть ещё и ещё. Я бы принял это за праздность или людскую глупость. Будь ты невежей, не смотрела бы так часто. Не искала бы вокруг что-то. Я знаю, что тебе нужно. Секрет дороги к дому, да? Увы, глупо искать такие тайны среди бумаги на стенах и шкафах. И среди песен тоже.       Он присаживается на пол, заметив, что губы у неё всё ещё дрожат. Борьба с собой проиграна — он представил, что она и впрямь заплакала, и где-то между воображением и реальностью остановил себя, уже держащим её за щëку. Люмин подалась в руки, и он не захотел оттолкнуть. — Не плачь. Слезами не поможешь. Хочешь, расскажу, что видел?       Она молчит. Немного кружится голова — будто бы от высоты. Кислорода мало, а в груди места под него предательски больше — сердце словно проваливается в желудок, когда перед глазами проносятся аисты. Совсем напротив. Шагни с камня и рухнешь вниз. Высота птичьего полёта.       Он собирается с силами, пытаясь выдумать ей сказку. Обмануть обманщицу кажется невозможным, но разбить её мечту Сяо кажется бесконечно неправильным, даже если пытается она воплотить её самыми призрачными способами, у которых с реальностью ничего общего. — Не надо, — пресекает она, читая его смятение. — Вижу же, что не хочешь. — Хочу, — возражает он. — Я видел тебя. Их. Твоего брата. Твоего слугу… Но это сны. Я не знаю, что из них правдиво для тебя, а что — всего лишь вымысел, мой или твой. Мелодия тоже оттуда. — Тогда дорогу к дому я найду сама, — печально улыбнувшись, соглашается она. — Не лезь в мои сны. — Не буду, — уверяет он. — А то заблудишься ещё, — грозится она, состроив вид, что не очень-то поверила. Сквозь тоску хочется улыбнуться, но он не улыбается ей в ответ. — Можно вопрос? — М-м-м? — Что такого в свитке? — Да ничего. Спонтанная попытка познать мир через искусство. И себя тоже. И не только себя.       Сяо смутился, как будто интерес к птицам был обоснован интересом к нему, а не простым желанием посмотреть на свиток, выпустил её и отошёл. Люмин усмехнулась, быстро разгадав тайну смущения. Очарованная им часть внутри сразу затлела розовым угольком, вытесняя печаль. Грубоватый, но осторожный. Хочет к себе внимания, даже ждёт, но не показывает. Если получит — откажется. Как бы не спугнуть его? — Пора идти, — поднимается Люмин с пола и подходит к краю. — Высоко…       Не так уж высоко для планера, но притвориться беспомощной сейчас заманчиво. Попросить самой или вынудить его? Она быстро обдумывает, что он может ответить и как себя поведёт… а потом просто решает идти напрямик. — Помоги спуститься, пожалуйста.       Он ничего не говорит, подходя к краю. Ей хочется вцепиться почему-то ему в спину, за плечи, но он подхватывает на руки. Отчасти понимает, что ей будто бы не хочется краснеть, а лицо проще за спиной спрятать, но хочется так, а не по-другому. — Так точно не упадёшь. Боишься? Закрой глаза.       Она жмурится, а дальше чувствует мягкий удар воздуха, взбивающий волосы и юбку. Чужая шея наклоняется ниже, руки в ответ крепче держат плечи. Сяо тиснет её к себе ближе, пока она не прижмëтся всем телом — больше грудью, чем боком. Так вроде как проще лететь. Не покидает чувство, что хотелось бы повторить снова. Она совсем не тяжёлая. В меру приятная. Ощутимая. Сама, пожелав близости, её вдруг застеснялась, прикрываясь страхом. От страха так сердце не бьётся — быстро, но следуя за вдохом, а не перекрывая его. Волнение?..       Задевает шею горячей рукой. Вспотели ладони? Нервничает? — Не отпущу. Не бойся.       Время, кажется, замедлилось, лишь бы показать, обозначить, что течёт сейчас только для двоих. Он разрешает себе на пару минут помечтать, что есть родное чувство полёта, а не громоздкий неудобный планер. Ей бы не было страшно — она не боится высоты, как бы ни старалась уверить в обратном. Она бы села на спину — всем своим приятным весом. Взлетать бы стало тяжелее и вверх гнать крылья сложнее — но миг доверия того стоит. Наконец, камнем рухнуть вниз, почти задев пером дно ущелья, едва не коснувшись низкорослых трав, — восхититься, как сместится в падении тяжесть тела, разгоняя до прежде немыслимой скорости, и как тугой удар крыльев в метрах от земли не собьёт её со спины. У неё сильные руки. Она не слетит. Но пусть уж… раз выглядит сейчас, как человек, то держит её по-человечески, грудь к груди, и слушает, как смущение, как перебивка дыхания меняются на восхищённый и совсем не тайный вдох. Насыщается полëтом? Дышит шеей, пока светлые волосы сдувает ветром ему на лицо — будто бы ветер сам решил, что стоит прикоснуться к ним губами. Их тоже хочется вдохнуть — и на вдохе её руки вьются даже теснее.       Только что была как чужая. Обиженная, что секретов у адептов не украсть — но он поделился с ней своим. Без слов, даже без взглядов — только одним ощущением полëта. Пусть трактует по-своему. Хочется усмехнуться — она умная. Конечно же, поймёт. — Не страшно? — опускается он на землю. — Можешь открывать. — Немножко, — приятно шуршит её шёпотом в шею. — Ходить разучилась, кажется.       Он не понимает, над чем она смеётся, но считать её добрую хитрость, мягкую, как кошачья лапка, может без труда. Похоже на просьбу отнести? Пусть. Не обязательно быть птицей. Держать на руках можно и так.       Прощание неловкое и скомканное — с осознанием, что рассвет разрушит всю ночную прелесть. Словно вспомнив, что нельзя показать ей от себя больше, чем видно другим, Сяо опускает её на крыльцо и тает, едва кивнув ей на прощание. В остатки её тепла на руках хочется завернуться.       Бог гнезда?.. Похоже на то. Не важно, чего ещё она бог.