Серебро под патиной

      «Сюда меч. Сюда кинжал. В правом подсумке — ага, вот здесь! — золотая смола. Так, фляга. Фляга. Сколько там? Только половина? Половина. Должно хватить. Придётся всё-таки смолу… Что за нечисть не побоится молнии?.. Даже жаль тратить. Нет, может… Лучше переодеть кольца…» — Что ты там бормочешь? Я не слышу.       Пальцы выпутались из перчатки, лямка сумки натянулась, сдвинулась, пропустила шелестящую мешковину, подцепила, но совсем немного: сделать узкую щëлочку, чтоб на дно сумки из-под мешка пробился свет. Хотя, может, он и так там был — из дырок, сделавших мешок похожим на тряпьё — виной тому проклятые мыши. Немного движений, мешок поднялся, и под ним высунулась, таясь, спрятанная ноша. Маленькая, грязная, но любопытная. — Лучше не вылезай пока, — Люмин опустила капюшон, и он горкой накрыл её плечи, пряча наспинную сумку. Капюшон сразу схватили маленькие руки и прилежно накрылись им, снова прогнав из сумки свет. — Ты могла бы продать меня, — тихонько возразила Паймон, — а я улетела бы обратно. Может, прихватила бы ещё что-нибудь. — Друзья не продаются. — Одним мечом много не скопишь. — Лучше поменьше неприятностей… — задумалась Люмин и потеряла мысль. — И деньги… Деньги уже никому не нужны… А вот угли… — Уж лучше работать ради денег.       Люмин молча согласилась, с неудовольствием догадавшись, что про души Паймон умолчала. Не хватало ещё сойти с ума и начать резать всех направо и налево, даже если души пойдут на благое дело — её разуму они всё равно не помогут. Застынут бессмысленно по форме мышц и внутренних потоков — вдоль артерий и нервов, сольются с собственной душой, растворятся в ней — и все мгновенно станут забыты, а их владельцы — стëрты в дорожную пыль.       Звучит… заманчиво. Даже приятно — пальцы снова ныряют в печатку и теребят на поясе гарду. Меч стучит о бедро. Надо бы достать…       «Хватит, дура. Не трогай никого. Только самозащита.»       Паймон ворочается внутри сумки, и этого достаточно, чтоб мысли вернуть свойственные человеку, а не ходячему проклятию. Ничего, на всякий случай есть ещё восковые фигурки… Их приятно топить над костром и вылепливать им лица. Понемногу вспоминать, кто ты есть, но забывать, что сделал. Кажется, Люмин ничего и не сделала — только шатается неприкаянной то от стены к стене, то от города к городу. Всё мажется в одно целое: побережья, стволы, камни мостовых, прутья клеток. Лица. Ржавые доспехи. Ключи — их неисчислимо. Двери для этих ключей.       «Закрыто. С этой стороны не открыть. Не открывается. Не поддаётся.»       «Ха-ха-ха!..» — Ты сходишь с ума, — беспокоится Паймон от смеха. Дёргает волосы — да так, что цветы проскальзывают между прядей. Паймон ловит их и прячет в сумку — и бережёт их ревностно, как будто они тут сокровища дороже всех на свете, а не два раза по пять увядших лепестков.       Люмин не замечает, что они свежи: ловкостью и бережностью Паймон, собственной неприхотливостью… А может, они вообще не вянут? Вроде ещё не сошла с ума окончательно, чтоб приписать им любые свойства на усмотрение души. Цветы и цветы, что с них взять? И раз мыслит трезво, то шагает уверенно. В голове тише. Вспоминаются детали, места, предметы. Иногда лица. И всегда искры — цепочка костров ведёт дальше, то вверх, в холодные горы, то вниз, в глухие, бессолнечные ущелья. В них даже змеи тихи и незлобны и предпочтут погреть на свету шкуру, чем бестолково кусать кожу башмаков.       Люмин не боится змей. Она боится начать их бояться.       Дорога вьётся в примятой грязи. Колея. Скелеты лошадей. Битая телега.       «Деревянный мусор оказался прочнее плоти.» — Мы уже скоро придём? — Скоро, — кивает Люмин, даже если Паймон не видит. — Я уже не вижу присутствие людей. — А что нужно сделать? Просто найти копьё? — Да… Только вряд ли это будет просто. — Ты не боишься? — Не боюсь. Не знаю, чего ожидать, — помедлив, ответила Люмин, свернув с колеи в придорожные кусты.       Час ходьбы, и тонкая тропа вывела к обваленной стене. Люмин посмотрела вверх и ощутила, как воздуха в лёгких становится меньше. Она представила, как сорвётся, если оступится: как силы покинут её почти под самый конец, карабкаться станет тяжелее, а потом она обернётся вниз, на высоту. В глазах потемнеет — сначала от страха, потом от удара о землю.       Камни кладки выглядят очень скользкими.       Не важно, надо лезть. — Где мы? — вылезла Паймон, чувствуя безопасность. — Почти пришли. Это стена крепости Лондо. Копьё где-то там. Поможешь? Надеюсь, хватит…       Люмин отдала ей крюк и начала разматывать верëвку. Паймон взлетела вверх, зажмурилась вдруг от солнца, когда край тени под стеной закончился. Замок Анор Лондо венчает собой отвесную скалу: от гладких полированных плит солнце отразилось почти белым. Высокие резные шпили. Горбатые статуи горгулий. Везде — пыльные доспехи без владельцев. Пустые. Ни души. Время будто остановилось, замерло, а потом снова зашуршало движением — и солнце скрылось, а замок вновь стал безжизненно-серым вместо безжизненно-торжественного. На стенах проступили мох и плесень, шпили, как оказалось, давно обломаны, а у горгулий недостаёт то крыльев, то лиц. Копья в лапах они держат по-прежнему старательно. — Точно, копья, — вспомнила Паймон и глянула вниз, как Люмин, совсем крошечная, суетится, готовит к восхождению сапоги и перематывает пальцы. Перехватив крюк, Паймон понесла его к зубцам стены и крепко просунула за камни. Люмин махнула ей рукой, проверила надежность, обмоталась верёвкой и начала лезть. — Что там, наверху? — Лучше не болтай, устанешь, — зависла рядом Паймон. — Там никого, вообще. Полная тишина. И внутренний двор… Там была битва, но доспехи лежат так, будто… — Будто владельцы из них испарились? — закончила за неё Люмин, помрачнев. — Тогда мы правильно пришли. — Может, повернëм обратно? Это выглядит жутко. Особенно когда солнце светит. Там всё такое пыльное и заброшенное. — Уже пришли. Заберём копьё и уйдём. Я не стану бродить по жуткой крепости. — Неправда, — заворчала Паймон. — Тебе сундук покажи, сразу к нему полетишь. А там мимик. — А там мимик, — мрачно согласилась Люмин, продолжая искать зацепки для рук.       Стена кончилась. Люмин перевалилась за край и рухнула на спину, смотря, как небо равномерно покрывают одинаковые серые тучи. Даже не рвутся от ветра — и солнце сквозит из них через одинаковые временные промежутки. Его лучи и вправду делают пустой замок торжественным и каким-то особенно старым. А может, так только потому, что на солнце светится пыль. Пыль всё делает ветхим и древним. Пыль серая, полупрозрачная, бесцветная. Пыль как ничто другое подходит этому миру. Пора идти, иначе пыль осядет и на ней.       Отдохнув, Люмин поднялась, стряхнула с лица волосы и побрела по стене, ища лестницу вниз, во внутренний двор.       Тела во дворе лежали странно — их было много, больше сотни, и лежали они кругом, будто сражались с чем-то большим. Люмин присела и заглянула внутрь — в доспехах нет костей, и они не торопятся оживать. Как будто умерли вдруг сами, своей смертью, но какая-то невиданная сила уничтожила всё, что когда-то было живым. Развеяла? Поглотила? — Они не полые? Удивительно. — Ты будешь делать то, о чëм я думаю? — спросила Паймон, наблюдая, как Люмин роется в сумке. — Мёртвые не оценят стараний, — глянула Люмин мрачно на сверкающее железо, — по крайней мере, настолько мёртвые. Они уже нашли свой покой. — Тогда зачем? — Эстус кончается, — пожала Люмин плечами, доставая уголёк. — И пусть… Пусть кому-то останется мой костёр.       Она сжала кулак и раскрыла, выпустив искру. Направив ладонью, поймала потоком воздуха, раздула, обжигаясь, но терпя. Язык пламени лизнул небо, и тучи сгрудились ниже и кучнее, как будто ради того, чтоб во тьме костёр светил ярче и сильнее. — Дождь пойдёт? — Не пойдёт, не волнуйся.       Огонь засыпал искрами и затрещал с уютом и теплом — единственный здесь звук среди полной тишины.       Нет, не единственный. Внутри крепости что-то медленно и шумно движется — там, где зияет тёмный провал ворот. Тел, вернее, доспехов, у ворот особенно много. Будто бы держали кого-то. Сдерживали. — Там что-то есть! — У костра безопасно, не бойся, — присела за пламя Люмин, пряча Паймон за спину и гипнотизируя темноту ворот. — Не важно, что там… или кто.       Что-то приближалось. Внутри, по всей видимости, тоже лежали доспехи и громко лязгали, пока что-то большое толкало их с дороги. Стены будто сдавили костёр. Навалились на него тьмой, но пламя ответило им рыжим языком света и густым ворохом искр. Подул лёгкий сквозняк, стелясь у земли, надеясь затушить, покоробить пламенную волю, но костёр только приник, растянулся по земле полосой, вытянулся и выпрямился ещё выше и сильнее. За какие-то мгновения пришла ночь.       Что-то большое замерло в темноте ворот. Звук движения пропал, растворился в треске костра. Люмин прищурилась, и… — Смотри туда, — прошептала она, — видишь?       Большой жёлтый глаз. Издалека маленький, но разум подсказывает, что вблизи большой. Только глаз и ничего кроме. — Это оно всех тут?.. — Давай подождём. Оно не нападёт у костра. — А если погаснет? — Не погаснет, — заупрямилась Люмин, — верь мне.       Глаз зашевелился, приблизился ещё, и тьма ворот закончилась. Постепенно проявляя форму, существо двинулось к костру. Медленно — то ли умышленно, то ли вынужденно. Вот и причина странного шороха — по камням оно волочило длинные, хаотично наломанные перья — большие, действительно большие; и они расталкивали металл и шуршали по нему протяжным шелестом. Крепкие когтистые лапы. Шея подогнута, морду прячет в крыле и смотрит только одним глазом. — Это же… — Там копьё!       Люмин проследила за рукой Паймон: острое, треугольное, в ночи стеклянное, копьё вонзилось в хребет, и оба крыла теперь безжизненно волочились большой растрёпанной массой. Пыльные, под пылью когда-то зелёные, а в блеске костра тёмно-коричневые. — Вон оно что, — оскорбилась Люмин, — «просто вернуть копьё»… Сам же и загнал, а сказал «оставил». Придётся что-то придумать. — Оно выглядит опасным, — пожаловалась Паймон, когда раненая птица приблизилась и заскребла когтями землю, но к костру подходить не стала. — Может, уйдём отсюда? — Давай хотя бы попробуем? Не ради денег, так ради… Оно же ранено. — Ранено — значит агрессивное, — помотала головой Паймон и вцепилась Люмин в плащ, намереваясь оттащить еë назад, но силы были неравны, и плащ потянул её за собой мимо костра. — Эй, — присела Люмин, примерив глазами расстояние, чтоб убежать, — ты меня слышишь?       Глаз моргнул и скрылся под крылом. — Оно греется, что ли?       Люмин внезапно осознала, что это не дикое животное — те от костра разбегаются в страхе. Нежить? Полый? Их тянет к его блеску. Но полые — лишь скелеты без рассудка и памяти. Они не бывают птицами. — Оно спит, кажется. Давай вытащим копьё? — Ты с ума сошла?! Не надо! — Это не простая тварь.       Люмин села к костру, снова роясь в сумке и погружаясь в мысли, вспоминая подробности — всё, что ей сказал некий господин, обещавший щедро наградить за возвращение своего копья — лишь место, где его оставил. Кажется, требовалось не только копьё, но и чужая кровь. Только так награда не казалась ей завышенной. В этом мире ведь нет щедрых, а кто есть — лишь плохие притворщики. Корысть здесь чаще благодетель, чем порок.       У неё сжалось сердце — беречь чужие костры ради тех, кто не имеет ни жалости, ни милосердия? Глаза других хранительниц печальны и пусты — уж и правда, лучше участь быть слепой, чем смотреть, как жизнь перестаёт прославлять жизнь и называет ту проклятием. — Он проклят. Он помнит, что значит быть живым, — достала она небольшую тряпку. — Помоги мне. Накрой… морду. Глаза.       Решительно она встала и сунула тряпку Паймон, не принимая возражений, приблизилась — тихо, бесшумно — почти что. Птица услышала, напряглась, но не дёрнулась. Возможно, у неё не было сил. Паймон, с опаской кружа над грудой перьев, раскрыла тряпку и едва плюхнулась на морду, как Люмин схватилась за древко и что есть силы потянула на себя.       Её отшвырнуло мощным ударом. Кости побило о камни, на штанах треснула кожа, разрывая шов. Встав, Люмин попробовала снова, пока птица трясла головой, пытаясь сбросить с морды Паймон. Паймон скатилась на клюв и держала его закрытым — уже из самых последних сил.       Копьё не поддалось. Люмин прыгнула, подхватив Паймон, и убежала за стену в сторону костра, смотря, как в ярости существо сшибает разбросанные доспехи, катается по земле с диким клëкотом и трет о камни спину. — Так засело, что не выдернуть. Давай по-другому… — Что?! Не надо, оно же с ума сходит! — Вяжи его, — сунула ей Люмин конец верёвки и побежала в другую сторону, описывая круг.       Ей было больно смотреть, как веревка, сминая крылья, застревает между перьев и гнет их наружу. Ей было больно от запаха настоящей живой плоти — в этом мире почти никто не помнил, как пахла гниющая жизнь. Посмертие обращалось всегда сухим, ссхошимся лицом и обтянутым кожей телом — в любом случае, это было не важно, ведь в первую очередь нежить теряла рассудок, и оставшиеся его обрывки о прошлой жизни терзали собой до тяжелого, но очевидного конца. Душа иссушалась, и подпитать нутро могла лишь другая душа. Или тепло — костра, фляги… или чего-то ещё. — Пожалуйста, дай себе помочь, — попросила она, не приближаясь на расстояние удара, — ты, кажется, разумен… Или я уже сошла с ума настолько, что вижу то, что хочу видеть.       Она поморщилась, вспоминая, что сразу догадалась, что придётся кого-то убить — и смолу положила в сумку не просто так, но теперь не могла ни меча достать, ни кинжала, ни, тем более, смолой намазать. Ни даже просто зачаровать, пусть и помнила слова чар наизусть — рука не поднялась ни к гарде, ни к ножнам. Стало вдруг противно и пусто — ничто этот мир не спасёт. Лучше уж затушить последний костёр и уйти.       Рука дотянулась до древка, нога заняла опору. Рывок, шум плоти, птичий крик, и копьё осталось у неё в руке. Мучаясь чужим криком, Люмин доползла до костра и достала флягу. — Держи, мне не жалко.       Ослабив с клюва верëвку, она разжала его с усилием и вылила в пасть всё до капли. Птица ринулась, почувствовав освобождение, отшвырнула её. Разбила флягу. Пробежав, обожгла себе хвост о костёр, прокатилась по земле, сбивая пламя, и скрылась, волоча за собой крылья, в темноте ворот замка. Снова раздался лязг стали — мучительно натыкаясь на всё вокруг, она неслась глубже в темноту ночи, гремя вдаль уходящим грохотом. Снова воцарилась тишина. — Надеюсь, тебе легче, — вздохнула Люмин, с грустью собирая оранжевые осколки. — Приходи в Храм Огня, если хочешь. А если нет… Я оставлю здесь знак.       Уходя, она достала мелок и написала перед костром своё имя.       Потом вытащила восковую фигурку и спрятала её между камнями — от солнца и костра. — Вот так. А теперь… пойдём, — забрав копьё, Люмин побрела к разрушенной стене. — Скажем, что нашли его?.. А если спросят, убили ли… Соврëм. — Почему ты так защищаешь его? — Если кто-то заслуживает смерти, об этом говорят прямо. — А фигурка? Ты так уверена, что это человек? — Посмотрим. Какая разница?.. Воск мне не жалко. Пусть лежит.       Путь назад был долог и труден, но, хромая, Люмин всё же вернулась к Храму Огня. Кузнец Андре забрал осколки, сплавил их вместе в горящем горниле и выдул ей новую флягу. Владелец копья в Храм так и не пришёл — как не пришёл и тот, кого оно сразило. Люмин уже потеряла веру, что в чём-то был смысл, но кто-то прочёл её имя со знака, и её остывшее сердце забилось быстрее.

***

      Она не стала тушить костёр, когда уходила. Она выдернула эту проклятую занозу — и унесла с собой, а не вонзила снова, а потом горло обожгло этим горячим пойлом, которым мертвечина обожает греть нутро. От её верёвок было больно. Она сама… делала больно. Да что там, она выглядела как все те, другие, души которых он присвоил себе — плащ, доспехи, острый меч. С ней кто-то был ещё, что, уж действительно, новость — тут путешествуют по одиночке. Никому не доверяют настолько, чтоб прикрывать спину. И… она разожгла костёр? В самом деле?.. Не чужой… А новый? Новый костёр?       Он не поверил своим глазам. Её обожжëные пальцы ловили искру за искрой, и, повинуясь им, пламя восставало само, из ниоткуда, и всё сильнее грело собой ночную тьму. Это было… Невероятно. Это тепло не ушло с ней вместе. Оно осталось. Ещё есть те, кто раздаёт себя на всех других? Вздор, не в этом мире. Не здесь…       Он свернул шею к крылу, прячась от пустых тел-доспехов — не желая приписывать себе чужую смерть. Жалеть поздно.       У костра было тепло. Эстус нагрел внутри застоявшуюся кровь — разогретая, она вспомнила, что должна лечить раны. Перья вытянулись, просохли от слизи. Спина зудела, стягиваясь шрамом. Кости гнулись обратно, в естественные формы. Подлечившись, он отполз, отошёл дальше — и сумел махнуть. Потом ещё, снова — но для полёта недостаточно. Не хватало ещё рухнуть вниз, брюхом на костёр — костёр, за которым никто не следил, но он и не думал гаснуть. Влезть на стену в лапах всё же сила была. Озираясь обратно на марево костра, он карабкался вверх, помогая себе клювом — гигантский, в ночи чернильно-зелëный, в свете костра тëмно-коричневый. Рыжий его блик пугал и не давал отойти — вдруг погаснет? Не верилось, что взаправду костёр. Тот самый, что связан с другими такими. Она ещё вернётся? Возможно… Если с копьём, то добьëт, раз хозяин не смог. Не важно.       Спуститься проще — крылья начинают что-то мочь, однако лишь направляют падение. После удара снова приходится ползти… Память помнит, куда. Вниз, под стену, в овраг. Там бьёт тонкий ручей. Пройди вдоль него и дойдëшь до озера, залитого луной. Хочется отпиться.       Он пьет, окуная в своё отражение шею. Перья мохрятся, встают дыбом, роняют капли, ломающие отражение на рябом лунном блике. От собственной тени темно. В белом свете хочется купаться. Он не жжёт глаза, как солнце — и прятаться от него в ветхом пустом замке не нужно.       Кровь смыта, но от воды холодно. Он смотрится в гладь в последний раз, вспоминая, как прежде выглядел — обрывками, но что-то помнит. Человечность для него как проклятие наоборот, даром что уже проклят. Однако… только человеком можно благодарить.       Пусть так. До костра он возвращается быстрее, чем полз раньше. Страшно, что погас — и страх обоснован. Пламя смеётся над ним тёплым треском: «Никуда я и не торопилось гаснуть. Грейся и славь меня, как славят люди».       Люди… Как она это делает?..       Он подобрался к камню и подцепил восковую фигурку, свернулся с ней в клубок, остро чувствуя запах воска. Потëрся об него перьями, прячущими ноздри. Сколол крохотный кусочек и тут же в панике пригрел его обратно.       «Ага… Вот как!»       Осторожно перевернул её на камни и тонко, едва касаясь клювом, попробовал высечь лицо — её лицо. Последнее, что видел и помнил. Тут, должно быть, вспомнил, как выглядел прежде, и клюв зарылся в воск быстрее и точнее. Не похоже? Ну хотя бы немного… Воск тает, и слипаются глаза.

***

      Пробуждение далось трудным. Лицо в топлëном воске, грязные, спутанные волосы пролиты им и слиплись. Пусто в руках. Фигурка растаяла. Пальцы трогают лужу с грустью и тоской.       «Пальцы?»       «Получилось… Получилось!»       Печаль сменяется радостью — чудо, что помнит даже, как смеяться. Как ходить на ногах… Как читать. — Люмин… Кто бы ты ни была, спасибо. Спасибо…       Её знак мелом светится и горит. Он осторожно проводит по буквам пальцем, собирая на него мел. Сдувает его, ловит — как она ловила искры костра. В меловой пыли рисуется тело. Миг — и он уже обнимает её колени, пугаясь тому, что в самом деле пришла.       Она тихонько смеётся — и над ним, и над его наготой, и отдаёт свой плащ. Оборачивает в него, присаживается сама, ногтями сбивает с лица воск. Он жмётся к её ладони, чуть не плача — грязные слезы выдадут, что уже готов обещать ей что угодно, что уже привязан, прикипел душой — как и понимает, что не нужен и не важен, и костёр — это только костёр. — Тебе больно? — удивляется она его лицу. — Кто ты?.. — Хранительница огня, — говорит Люмин слегка печально, уже зная, что он не поверит. Он и не верит — голову склонил совсем по-птичьи. — Нет, я не слепая. Пока что. Да и знаю, что ты думаешь. Что мы должны сторожить костёр ценой жизни и никогда от него не уходим. И что таких, как я, ты ни разу не видел. А я говорю это, даже имени твоего не зная. — Ты спасла… Пожалела? — Пожалела, — соглашается она. — Сил нет на руины смотреть.       Он затих, смотря, как Люмин отходит и снова дрессирует пламя. Сомнения покинули его. Странствующих хранительниц не бывает. Нельзя создать пламя из ниоткуда — его можно только беречь и нести от других костров. Нельзя иметь глаза — чтоб отличать истинное от ложного, потому как сила хранительниц живёт на одной вере. Она солгала… Но при этом как будто не врала ни в чëм. Возможно, как он и подумал, она не отсюда — только пытается быть похожей на них. Маскируется. Прячется. Что ж, он может понять, почему. Она может возжигать пламя без пламени, наверняка и тушить умеет те костры, что ещё остались. Она, должно быть, опасна — или ценна. Он не может понять, потому что в безумии утратил ту часть человеческой души, что умеет измерить и прицениться. Да и всё равно, высшее из его нынешних чувств теперь — благодарность, и благодарности она заслуживает как никто другой. И не только она одна. — Спасибо, — снова давится он словами, — тебе. Вам.       Она нервно прикрывает мешком сумку, раз он догадался, где Паймон, но сердце её тает, когда он, нахохлившись, садится у костра, совсем как дремлющий петух, и зажмуривается. Жёлтые глаза перестают слепить. — Как тебя зовут? — садится Люмин рядом.       Он называется собственным именем, а не хозяйским. Теперь для неё он — не «он», а Алатус. И для него самого возвращается личное я. — Куда ты пойдёшь теперь?       Алатус жмёт плечами, спрятавшись в её плаще. Тёплая улыбка трогает губы, рука — волосы. Люмин гладит его, склоняет к себе и прижимает к груди. — Если тебе некуда идти… Пойдëшь со мной?       Он кивает, жмурясь от удовольствия, пока её ногти распутывают узелки в волосах. — Тогда будь мне верным до конца, — просит она, — не как госпоже, и не как ордену, не как хозяину или как зверь верен человеку. Будь мне другом, прошу.       Он краснеет, обнимая её — под бронёй она кажется ощутимо меньше и не холодит металлом. — Я могу… быть…       Она тихонько хихикает, догадываясь о продолжении: — Больше, чем другом? Взгляни на меня.       Дикий, но наивный. Люмин любуется его тонкой золотой сеткой, протянувшейся по контуру зрачков. Острых, вытянутых — ближе к центру глубоких и тёмных, будто бы вглубь него можно в самом деле заглянуть. С таким волнением ждёт, едва ли не плачет. Она кивает, довольная тем, что увидела, и осторожно приближается. От лица пахнет воском, а от плаща — костром. От губ тянет сладковатым теплом — сдавшись себе, она с трепетом чувствует, как чужие губы мягчают. Не берут, а стараются обольстить. Он чуть торопится, и она разрывает поцелуй, чтобы продолжить снова — медленнее и дольше, с восхищением чувствует, как нервно под ладонью ходит кадык, как хрящи шеи податливы и мягки и тихо хрустят внутри — совсем как искры костра. Он беззащитен и честен, и страх открыться ему плавится, как плавился под клювом воск как раз на том месте, где она сейчас сидит. Слегка кружится голова, и доспехи как будто мешают. Люмин раздевается, чтоб показать, как сама хочет согреться — и не костром или флягой, и он греет её в объятьях трепетно и нежно. Лицо целует, словно продолжая на восковой фигурке высекать объëм. Запоминает каждую на нём впадину — и высоту скул, и полноту щёк. Целует её лоб, светлые брови и, конечно, глаза.       Хранительницы сами отказываются от глаз. — Скажи, откуда ты? И куда идëшь? — Ищу брата, вот и всё, — говорит она, освобождаясь от одежды. — Ты ведь не хранительница, — отвечает он с лёгкой улыбкой, целуя её острую лопатку, пока Люмин, цивильно отвернувшись, разматывает с груди бинты. Рубашка скатывается у неё на локтях, расстëгнутая — видно, что потрёпанная и посеревшая, но опрятная и чистая. Узоры на ней голубые, этому миру совсем чуждые. — Ишь, глазастый, — ворчит она. — Расскажу потом, откуда. Лучше помоги.       Посмеиваясь, она смотрит, как его руки протягиваются под локтями, тянутся вверх и снимают бинты. Выворачивают рубашку, возвращая свободу, потом вопрошающе касаются живота. Она разрешает, тянется за поцелуем — с удовлетворением впитывает прижатие его щеки к своей — гладкой и без единой колючей щетинки. Поцелуй греет, руки вовсе пекут — он плавно крутит соски так, словно хочет, чтоб она сама обратилась в костёр. — Как назвал тебя хозяин? — хрипло смеясь, она вопросом слегка возвращает себе власть. — Сяо, — презрительно выплёвывает он. — Как называть мне? — Как пожелаешь, моё пламя. Моя искра… — О, заткнись, — хохочет она, целуя его снова, — звучит совсем похабно. — Люди считают, что это красиво, — обижается он. — Люди? Так ты не человек? — изумляется она, смеясь. — Я думала, ты просто проклят. — Если для тебя нужно быть человеком, я буду, — понизив голос, неохотно пообещал он. — А… твоя подруга… — Просто не шуми, — фыркнула Люмин, заметив, как он смотрит на сумку.       Он расстелил плащ и уложил её, но Люмин не захотела лежать — она забралась сверху, сплелась руками, прилипла бёдрами, а он водил носом по её вспотевшему телу и плавил дыханием, как будто кожа в самом деле воск. Похожа ведь — в блике костра серо-рыжая. От предрассветной темноты тени под грудью фиолетовые и бурые. Тени от тел на гладких плитах дрожат и тянутся от близости костра, но на краткий миг спокойствия, когда пламя не танцует и не рвётся, становятся статичны и детальны, и форма их близости обрастает силуэтной точностью.       Она в самом деле как резная восковая фигурка: колени, лодыжки, по пять тонких пальцев на каждой ноге. Округлая пятка, но острый сустав. Её тело хочется жать в себя ближе, вминать полнее, всеобъемлюще — ощущать как ребра находят на рёбра. Огненная междумирная ведьма — он чувствует, как сам плавится от её рук и губ, как Люмин лепит из его воска тот образ, что придётся по душе. Он зачем-то наполняет страсть смыслом — а те искры, что она ловила, разжигая костёр, говорят, что страсть не остынет, если в неё есть, что вложить.       Позволяя себя опрокинуть, он думает, что перья хорошо горят. — Тёплое и мягкое… Гладкое и шелковистое… — Что ты там пищишь? — хихикает Люмин, удобно устраиваясь на груди. — Искрящееся и мерцающее… — Ну хватит, — довольно ворчит она, зевая. — Поспи немного. Завтра… Завтра вернёмся в город и купим тебе одежду. А потом… Потом пойдём, куда глаза глядят. Расскажи мне больше. Тут все бормочут про какую-то эру Огня и возжигание костров. Поглядим, может так отсюда можно убраться. А это всё… — она привстала, окидывая взглядом рассветный двор, покрытый развороченными латами, перьями и следами когтей, — это забудется. Это неизбежно. Во всех мирах так, не вини себя. Однажды маленькие огни снова будут танцевать во тьме. Души похожи на светлячков, но сами себя видят мотыльками, опалëнными страданием. Ждут, что кто-то другой заберёт на себя боль. Кажется, в умении её нести и измеряют человечность. Ты полон чужой боли, я вижу это и так. А ещë ты... Эх, уже спишь... Ты ещё слышишь мой голос?