Серебро под патиной

      Прикосновение читает сон. Не слишком густой и глубокий, больше поверхностный — снилось что-то навязчивое, но монотонное. Там не было ничего дурного или тревожащего — те самые обыкновенные сны ни о чём и обо всём, которые забываешь, стоит только открыть глаза. Сяо прощупал их мельком, только убедиться, что они не кончатся и нигде не прервутся, как раньше. Люмин действительно спала. У него получилось побороть её страх. Ненадолго, но одной заботой меньше.       Он выпустил её лицо, вернул, как лежала, щекой к подушке, попятился на коленях назад от её импровизированной кровати — от его, по идее, собственной кровати, в которой необходимости не было. Вспомнил, как поджав под себя ногу, Люмин свалилась на живот, скатилась немного на одну из десятка подушек, подпихнула под себя, чтоб удобнее грудью лечь, и мгновенно заснула, уставшая и неимоверно довольная тем, что они вместе сделали.       В широком смысле он имел в виду то, как она великодушно выделила для его гордого одиночества маленький домик и ещё более великодушно разместила в самом глухом и диком углу чайника, закидала подушками и пледами, а для развлечения пристроила своего барахла. В узком… Ну, спала она совершенно раздетая и ничем не прикрытая, и это тоже было частью плана. Покрывало сбросила, сжала ногами. По бедру растеклись и застыли рыжие блики между синими, очень тонкими тенями листьев из горшка у стены — это светит из-за спины рыжим большой минерал, который она по ей одной понятной прихоти разместила прямо в стене. Светил он мягко и приятно глазу, но Сяо предпочёл бы огонь, хотя легко догадался, почему Люмин сделала так, как сделала — вряд ли бы он стал топить очаг. Вряд ли бы вообще заходил сюда, не занятый ничем, без неё. Вряд ли покинул бы склон в тени, на котором гулял ветер, чтобы сидеть в маленькой хижине, пристроенной к горе. Тем более, не стал бы внутри спать.       Снова глянув на Люмин, подумал, что ей может быть непривычно спать на полу, но Люмин это нисколько не волновало. Она разлеглась ровно так, как выдохлась. Как сползла, сипло дышащая, привстала и скатилась на матрас, подгребла подушки, так и заснула. С удивлением он отметил, что помнит, как у неё задрожали над коленями ноги, вернее, мышцы. А ещё как от её тела осталась приятная пульсация в своём теле и первое время не торопилась уходить.       Он немного пожалел, что она всё-таки спит и не может разделить его внезапно проявившееся желание узнать, как вернуть её, и что от этого будет. Впрочем, это была сиюминутная и мгновенно в сознании загасшая прихоть. Постепенно остыл от всяких желаний повторить. Отвлёкся, задумался, каково сейчас в Тейвате, вернулся мыслями обратно к месту, где заперт. Опять поглядел на Люмин. Потом на окружение… Она так старалась, но он чувствовал только странное «ничего» от места, которое следовало бы называть теперь своим. Хижина и хижина. Подушки… Разрисованные стены. Полный безграничного, странного состояния мысленной пустоты, Сяо смотрел на стену и думал, почему она не разрисовала и потолок. Потом поглядел на пустые склянки адептов, которые Люмин сложила у двери, чтоб не подвернулись под ноги. Дотянулся рукой до одного флакона, подобрал так, чтоб не звякнуло в тишине стекло. Протёр пальцем и задумался, чего бы хотелось.       Большинство вещей по сути бессмысленно. Желание обладать чем-то материальным Сяо начал замечать за собой совсем недавно — Люмин объяснила ему без слов, что вещи призваны служить в первую очередь комфорту, а не являться чем-то бескрайне и невозможно необходимым для какой-то — в его понимании зачастую ритуальной — а значит, временной — цели, и только для неё. Он хранил её подарки, берег личные вещи прошлого как зеницу ока, но это никогда не являлось его физической собственностью, как предмет для… Для быта или, может, отдыха. Все это жизненно важное барахло только отражало связи с миром и его обитателями — с кем-то покрепче, с кем-то послабее — а просто так он никаких вещей никогда не присваивал. Ему хватило ума не обижать Люмин тем, как этот странный домик ему не хочется принимать, как имущество. Причина ускользала — то ли потому что в реальности он не существовал, то ли потому что без Люмин в чайник не попасть, то ли потому что создать с этим домиком связь он ещё не сумел, даже если первое, что в нём сделал — свалил Люмин в кучу подушек с её невероятного, притягательного одобрения.       Может, она просто вынудила? Так или иначе, тело быстро остыло, а неудобство осталось. Принимать подарки такая же сложная для освоения наука, как понимать людей. Люмин бы сказала, что люди точно так же этому учатся и не все хоть чего-то в этой науке достигают, но об очередной его причине придумать себе дистанцию она ещё не сумела догадаться.       Сейчас Люмин тихонько дышала себе в локоть. Было скучно — и в ожидании, когда она проснётся, Сяо постепенно вспоминал, чем же она наполняла свой быт. Оглядев одну-единственную комнату, он решил, что неуютной она кажется как раз потому что вещей мало, но, как ни силился, так и не смог придумать ничего, что ему бы пригодилось, как наполнение, но желание никуда не делось. Разум начал вспоминать предметы её собственной комнаты — причём, ближайшие со стороны окна, не двери. Входя через дверь, он замечал только тот необъятных размеров хлам, который она у стены сваливала с желанием избавиться, но вечно забывала вынести. А вот заглядывая снаружи в окно, первым делом он смотрел на подоконник и аккуратно сдвигал с него вещи, чтоб ничего не уронить, прежде чем распахнуть окно и на него сесть. Там лежали в основном шкатулки и баночки… Он хорошо помнил круглую коробочку с камнем и её металлические ободки… Люмин хранила там пудру, на ощупь коробочка была резная, а на стук приятно-звонкая. Он часто переставлял первой именно её, поэтому сумел представить хорошо и подробно, подул дымом в стекло флакона и отжал палец, закрывающий горлышко. Дым ринулся обратно из горла и соткался в круглую баночку. Сяо с удовлетворением открыл её, но внутри оказалось пусто — пудру он не представил, и она не появилась.       Как будто и просто, и сложно разом. Глядя на опустевший флакон, он помедлил, поднёс к губам и вновь вдохнул, смотря, как блестящий голубой пар заволакивает изнутри стекло, и оно перестаёт преломлять рыжий свет. Отжал палец, расслабляя воображение и ощупывая ладонью созданный продолговатый уголёк. Он лежал у Люмин в небольшом блюдце с редкой, полулысой кисточкой. Она терла его о блюдце, а в чёрную пыль капала немного масла, размешивала кистью и красила ресницы. С них потом постепенно осыпался уголь, а с серыми щеками она казалась неимоверно уставшей, но первый час она выглядела так, будто собрала под веками бездну и готова поспорить с кем угодно, кто скажет, что это не так. Она красилась сосредоточенно и медленно, и он избегал её отвлекать, шуметь или вообще шевелиться. При всех прочих обстоятельствах он так и не понял, что это не было никаким ритуалом — только развлечением.       Уголь испачкал зелёную перчатку. Отложив склянку, Сяо развязал зубами узел и освободил ладонь. Подобрал угольный карандашик, глянул на стену, на звёздную карту. Подошёл ближе, сел на полу и приложил к стене кисть. Он не знал, что нарисует — да и вообще, он никогда этим не занимался. Самое большее — палочка по песку. Бессмысленные каракули. Ничего общего с объектами изображения. Обернулся назад, улыбнулся тому, как Люмин во сне перевернулась лицом к кристаллу и закрылась от света, и теперь лежала, накрытая только подушкой на лице. Она, наверное, умела рисовать. Эскизы делать… Посмотрел вверх, на карту. Решил, что не может судить, насколько она точна, но, может быть, все звёздные странники такие? Наверняка этот навык живёт с ними от рождения, от начала и до конца, если конец у них вообще есть. Когда-то один из них решил, что достаточно умён, чтоб организовать Тейват таким, каким он сейчас есть. Наверняка Люмин путешествует по чьему-то творению не просто так. Замечает ошибки, размышляет, где бы поступила по-другому, что изменила бы, что переделала…       Он снова отвернулся от стены и посмотрел на неë нежно и бескрайне тепло. Заросший бурьяном чайник её явно не вдохновил. Тем приятнее было подумать, что он лично стал той самой причиной, что заставила её хоть немного пригладить в чайнике траву. Может, не так уж и плохо иметь свой маленький угол? Поглядев снова на стену, Сяо решил, что, может быть, собственная рука, приложенная к делу, поможет полюбить чайник чуть больше. Поэтому он просто взял и обвёл другую ладонь, приложив к стене. Сравнил с настоящей — вышла чуть больше. Из-за перчатки. Расстроился, самую малость — недостоверно. Завозился, стащил щиток, посмотрел на чёрную перчатку. Левая рука. Нечистая, целиком закрытая. Нахмурившись, он заштриховал контур и растер пальцем, чтоб смягчить штрихи. Всё равно не похоже. Задергал перчатку прочь с руки, даже разозлился, решив, что если она не слезет, то просто разорвётся от когтей, но тут замер, испугался от звона.       Рукав, проскользив по полу, круглым нефритовым диском звякнул о стеклянную колбу и уронил её на доски. Колба покатилась, продолжая звенеть. Люмин зашевелилась, сбросила с лица подушку.       Она что-то сонно замурчала, затерла кулаком глаза. Посмотрела на него, привстав, откинулась обратно, окончательно просыпаясь. — Ты что делаешь? — Ничего. Прости. — Который час? — Не знаю, — он пожал плечами, — там светает. — А, точно, — она зевнула, вспоминая, что чайник мешает ему определить время. — Иди сюда.       Он не пошёл сразу, а Люмин, не захотев ждать, отвернулась и набросила на лицо треугольный краешек пледа. — Вот так, да? Ни поспать не даст, ни с утра не обнимет, — заворчала она в одеяло.       Он слышал, что она смеётся над собственным воображением, наверняка представляя, как обида на слова должна его смутить… Подумал, что она безумно права, когда опустился рядом. Погладил глазами её мягкую кожу на боку, заметил все открытые одеялом места, где кожа меняла цвет на розовую, красную или тёмно-зелёную. Синяки. Смутился, надеясь, что больно действительно не сделал. Коснулся, наконец: со сна тёплая-тëплая. Мгновенно покрылась мурашками. Сбросила одеяло, привстав, чтоб оказаться ближе.       Сяо убрал руку, почти одернул, вспомнив, что трогал уголь. Смазанные пятна остались на молочной коже.       Люмин поймала кисть, не пустив, присмотрелась, не заметила ничего необычного — вздохнула, злясь, что он напрягся, словно уже ожидает допроса, решила, что не спросит про самочувствие — в конце концов, сам расскажет. Потом разглядела, что на ладони просто грязь, и выпустила, удивлённая и успокоенная. — Сажа? — Не обращай внимания.       Люмин кивнула, без слов возвращая на себя руку, и блаженно придвинулась ближе. Первый поцелуй получила ключица. Скоро не осталось места, которого бы не коснулись губы. Может, прошло минут десять, может час, может больше — Сяо замер, читая контакт глаз как что-то одновременно и угрожающее, и любопытствующее. Люмин поглядела на него снизу вверх, тепло, с искринкой, заметила на виске у него такое же от сажи пятно, оставленное кистью, стягивающей за ухо волосы, стёрла его, увела к себе за скулу ближе. — Всё ещё в одежде, — усмехнулась она, ни на что особо не рассчитывая.       Так, наверное, ощутилась свобода — он понял, что она не настаивает и не давит, и если не хочется, то выпустит, даже сожалеть не будет. Поцеловал у щеки тонкие, скелетные пальцы, выпустил и послушно принялся раздеваться, решив, что всё, что Люмин захочет, ему понравится. Шёлк туники вылез из брюк — пока возился с шарфом на спине, Люмин уже жадно дотронулась. Нежно тоже было, но в основном жадно: поднялась от края пояса до рёбер, другой рукой уже ослабила и от рёбер скатила ладонь вниз, цепко наблюдая за лицом и желая ощутить, как начнёт напрягаться живот. Рука хоть и дразнила, сама по себе была навязчиво-приятна. — Мне снилось, что я не могу слезть с дерева, — насмешливо бросила, продолжая глядеть снизу вверх.       Он на миг прекратил раздеваться, уже стаскивая одежду с шеи. — И? — И как только ты пришёл помочь, ты меня разбудил, — хихикнула она. — Дальше могло бы быть весело, но ты всё веселье обрываешь. — Уж простите, — навис он над ней, улыбнувшись. — Не называй меня на «вы», — капризно прищурилась Люмин. — Это для незнакомцев. Или для слуг. — Не буду.       Туника слетела в сторону на кучу прочих тряпок.       Рука снова заскользила по животу в надежде прогнать нерешительность начала. Любуясь им, Люмин зажевала губы, вспоминая, что уже такое однажды видела, только он явно был на неë зол за нарушение границ. Вспомнила, что одежда от крови к нему клеилась, где-то мокрый шёлк светился прозрачным, пристав к животу и проявляя под собой кожу. Где-то был разорван, двигался от рваного дыхания. Больно? Должно быть, безумно больно. Она сделала то, что сделала, вынужденно — больше ничем помочь не могла. Возбуждение хоть немного, но блокирует боль.       Идея была плохая, безобразно плохая — и теперь, точно так же оказавшись под ним снизу, Люмин думала, что совершенно не представляет, как вывернуть всё так, чтоб прошлый агрессивный опыт не ощущался болезненным, а стал хотя бы нейтральным. Может, поэтому он и не хочет?       Сяо в этот момент ни о чём особенном не думал. Её рука обладала достаточной гибкостью, чтоб разворачиваться и выгибаться, не разрывая касания и не прекращая гладить — за ней приятно было наблюдать без мыслительного шума. — Нравится? — Да. — Что тебе нравится во мне? — спросила она, желая поболтать. — Ты имеешь в виду… — Да. Что-нибудь возбуждающее.       Он смутился, но всё же глянул вниз, на лицо, на грудь, на плечи — и пока смотрел ниже, Люмин ощущала, как большие горячие пузыри под кожей лопаются на много маленьких и бегут туда, куда он в данный момент смотрит — оценивающе и совершенно серьёзно. Таким взглядом он уже тоже смотрел — дважды — и если в первый раз грубо, то второй был совсем недавно, и она ещё не успела забыть, о чём Сяо её просил.       Он тем временем остановился зрачками на синяках на бедре. — Ноги. — Предсказуемо, — тряхнула она волосами, приподнявшись и собираясь раздевать его дальше. — И что с ними? — С ними всё прекрасно. — Из тебя и слова не вытянешь, — почти обиделась Люмин, смеясь. — Я просто хочу знать чуть больше. — Не хочу говорить, — спокойно сказал он, почти вопросительно, мягко, и она вдруг поняла, что он не торопится быть в её глазах резким и грубым, каким был недавно — и медлит и тормозит не только из врождённой стеснительности, но и из желания как-то очистить прошлую о себе память. — Ладно. Не говори, — согласилась она, прикидывая, от чего он раскраснеется сильнее, поманила к себе и потащила вниз.       Конечно, вечно хмурое лицо. Ложится, послушный, словно одолжение делает. Словно она физически сильнее и способна хоть на что-то насильственное. Симулянт нежелания.       Если так подумать, легко зажечь пламя, если тебе разрешают искры.       Люмин залюбовалась его ожиданием, смекнула, что отдавать у него выходит проще, чем брать. Это не было прямым приглашением, но грех не пользоваться. Рука, тем не менее, опустилась ей на колено, подобралась выше — Люмин привстала пропустить её, временно не сжимая ногами по бокам. — Сама скажу: да вы все, нежные цветочки, обожаете, когда вас седлают. И теперь докажи обратное.       Сяо кашлянул и решил, что на неё не смотреть будет безопаснее для рассудка и репутации. — Я лично люблю понимать, что тебе нужен. Вот и всё. — О, так ты по адресу. Меня даже просить не надо.       Сильно запекло шею. Она взялась за плечо и прошлась с нажимом, нагревая, до челюсти. Пришлось сопротивляться — не то, чтобы сильно, но и не то, чтобы смысл в этом был. Сдаться после сопротивления приятнее. С губами, как всегда, не слишком обходительна. Укусила, прокатила по мягкому краю клыки. — Больно, — прошептал он укоризненно, пристально наблюдая за ней. — Отомсти.       Он попробовал, но для мести получилось слишком слабо. Во второй раз заставил её скулить, бережно разглаживая следы зубов. Ей нравилось — ещё больше ей нравилось, что как ни сожми, всё равно не убежит. Вытерпит её издевательства, к своим не приступит, а уж избежать её — всё равно никакого шанса. — Скажи, я не навязываюсь? — Сейчас нет. — А, значит, всё-таки навязываюсь? — Совсем немного.       Улыбка от честности, сладкая и нежная. — Героически терпишь? — Вроде того. — Тогда придётся терпеть очень долго. Будем считать, это храм твоего терпения.       Она торжествующе заблестела этим рыжим кристальным светом, будто бы излучала его сама, снова демонстрируя то великолепное, безотказное самомнение, которому и равных не было, и других подобных ему Сяо не знал. Он опять возмутился её приятной, заигрывающей лести. Желание, накормленное эгоизмом, выросло. И как откажешь, когда тебя так добиваются?       Он нахмурился и внезапно как-то потеплел к мыслям, что привлекательным кажется не тело. Вернее, не только одно тело — оно есть, оно существует, оно безгранично прекрасное, и среди людей, и среди богов наверняка лучшее и самое гармоничное, но оно только оболочка. Если б она всё время пользовалась только тем, как выглядит… Её бы хотели все, кроме него. Тела неприкосновенны сами по себе. Энергией, в данном случае разрушительной, не находящей себе другого пути без парного тела, они наделялись изнутри. Её личной, собственной страстью… Её интересом к процессу. Её горячей способностью выразить себя через кратковременную жадность, через символ, который однозначно можно трактовать только таким вот образом — физическим и никаким более. Она ведь сама становилась этим символом — и тут было бескрайне много значений, каждое из которых она выслушивала от других и примеряла к сердцу. Кому-то любовница, кому-то подруга, кому-то вещь, кому-то украшение и награда, кому-то наказание, кому-то вдохновение — много, очень-очень много слов этот символ к себе примерил, сошёлся, сверился с собой — и решил, что не знающий ответа, зачем вообще подобную тайну разгадывать, подойдёт сюда лучше всего. Пусть мучается — и пусть его мучения будут приятны. — Ты хочешь, чтобы я страдал? — усмехается он, в общем-то к страданиям даже благосклонный. — Разве вы не через страдания чиститесь, демоны? — Я пока что ещё жив. — Интересно, что помешало тогда? — О чём ты? — интересуется он, сжимая, к себе стискивая ближе, двигаясь куда чаще, чем она. — Взял бы да помер спокойно, — нахально уставилась она. — Испугался, — признался он честно. — Подумал, что к тебе лучше не лезть. — И где ты теперь? — Очень смешно, — закатил Сяо глаза. — В лачуге из досок и подушек? — Отвечать было необязательно. — Зачем ты вообще это сделала? — Что? — Домик… — Чтобы мои крики слышал только ты, — невозмутимо пожала она плечами, задирая руки выше и смотря на его ребристую грудь. — Сейчас тут никого, но обычно вообще-то полно гостей, а дома стены из бумаги.       Он прищурился, складывая в голове, что из Тейвата она его не просто похитила, но и спланировала детали и продумала последствия. — Вот это упорство, — пожурил он беззлобно. — И что, я не могу отказаться? Придётся сюда приходить? Навещать? — Да нет конечно. Это же чайник… Консерва времени. Эта кучка подушек тут исключительно для нашего веселья. Надеюсь, тебе весело?       Он фыркнул и не стал отвечать. — Вообще мне будет веселее по-другому, — Люмин слезла, развернулась, потом упущенное тепло её тела вернулось, а он лицемерно его вобрал снова, умолчав, что оно вообще-то весьма приятно, и никакое другое его не заменит.       Потом… Потом она действительно эгоистично заполучала любое желаемое веселье. — Знаешь, чем мы заняты? — развернулась, чуть покачиваясь в пол-оборота. Её волосы бились о плечи и скрутились, как скручивается в ниточку пряжа. — И чем же? — Самым популярным развлечением людей. — Не только людей… — Ну, да… У вас-то, небожителей, вряд ли поощряется, хотя за тебя не скажу, но у людей… Больше нечего делать — займись сексом. — Это плохо? — Посредственно. Не могут придумать ничего изысканнее. Культуру там обсудить, или искусство… Создать что-нибудь, преобразить… — Поэтому каждый раз, когда я вообще-то хочу поговорить о чём-то философском, всё заканчивается этим? — съязвил он. — А может, ты нарочно спрашиваешь что-то философское, чтобы меня трахнуть?       Он усмехнулся, одновременно и покраснев с её грубости, и в душе ликуя, что она вовсе не ранимый, от дуновения сбрасывающий лепестки цветок — с ней можно говорить и о великом, и о низменном. Да и двигается эта философствующая затычка любой бочки даже для нечестивых совратительно. — Ты первая начала. — Ладно, — посмотрела она надменно, слегка злясь, что нечем крыть, — показывай, за что тебя люблю.       Усмешка у него такая сладкая, что уже солёная, подумалось ей. Сяо лизнул на губе красное прокушенное пятно, собрал слюны на палец и мазнул по крестцу. За пару сильных, размашистых толчков капля скатилась вниз, а её холодный на горячей коже след начало мелко щипать. От замедления пришла волна тепла, и как ни пыталась Люмин её избежать — подсознательно, дистанциируясь от кратковременной уязвимости, от слишком явного расслабления, от нежелания проигрывать так быстро и нечестно, тепло поднималось вверх, а она всё быстрее падала к нему вниз. И голова начинала бессмысленно кружиться, и близкую дрожь выдавала накатывающая слабость, а её методично, жестоко подбрасывало вверх; слюна, кровь в ней, покалывала и щипала, палец стряхивал на неё новые капли, потом бескомпромиссно трогал спину, чтоб толкнуть чуть вперёд и расслабить от неожиданности сильнее. Если б она могла говорить, она бы, конечно, говорила — язвила б дальше, потом извинялась скрыто и тайно, что не пережила бы, если б такого благочестивого и скромного не испортила б и не развратила, потом, безусловно, любила и обожала за то, как любят и обожают её — и катилась в эту пропасть, стены которой как смазаны маслом, чувствуя себя, как лягушка из притчи, которой из сметаны не вылезти, если её снизу хорошенько не толкнут…       А Сяо просто наблюдал за её мгновенным бессилием, может быть, до конца не понимая, что она чувствует и почему для неё это так важно. Можно было сделать важным и для себя — и он делал, на самом деле благодарный, что сумел приобщиться и прикинуть, свыкнуться, какая роль у него в этом потоке, который его по праву рождения вообще-то не должен был коснуться. Он понимал, что другой, что не заложили ему гость облаков и роса тех настроек, что есть у неё — но Люмин всё равно на расстроенном инструменте сумела сыграть. Вместо порванных струн завязала бы волосы. Видя, как она вздрагивает, как эти волосы двумя длинными, отяжелевшими лентами перестают бить её по плечам, как опускаются вместе с ней, и как возросшая чувствительность даже отчасти теперь сравнима с болью, он думал, что безмерно ей благодарен: и за философские беседы, и за то, чем они кончаются.       Она потом спросила, что он делал, когда разбудил её. Заметила неровно закрашенную кисть — и похвалила за проявленный к домику интерес. Пусть запомнится чем-то ещё — особенно тем, как в прямом смысле к нему приложили руку. Потом посмеялась и научила, как правильно сделать — углем закрасила свою ладонь и приложила рядом, поверх и чуть внахлёст. От подушечек остались маленькие, но строгие отпечатки, а от ладони — мягкий полукруг запятой, похожий на комету.