Серебро под патиной

      Карты потрёпаны временем. Края потемнели, подсырели от жира, картинки поблëкли, но рассмотреть их можно без труда — и угадать, что же на них было. Где-то ещё остался золотым переливом лак, которым перекрыли детали. Колода пухлая, немного кривая от вечного полусгиба. На рубашке пентагон из звëзд. — Снимай. Левой рукой, на себя.       Люмин послушалась, на мгновение даже задумалась, какую руку к колоде поднесла, а потом вспомнила, что у всех на этот счёт правила едины. Рука была правильной, левой — только Люмин казалось, что нет никакой разницы. Всё в искусственном повышении значимости: ритуалы и их соблюдение не всегда рационально необходимы. Большая их часть существует для себя, для настроения, и всего лишь рисует антураж. Подготовка создана для замедления, осмысления мига, сосредотачивания на новом. Логическая, полезная часть ритуала может длиться совсем мало, подготовка, наоборот, всегда долгая, иногда утомляющая. Она перестраивает жизненный ритм не просто так.       Мона забрала снятую половину, подложила под низ колоды и снова перетасовала. Явно ритуальная часть. Карты перестали шуршать, руки остановились. Левая рука снимает. Перетасовка. Полезная часть свершилась, ритуальная снова продолжилась. — Ты уверена, что хочешь? — глядя в стол, спросила Люмин. — Не могу разочаровать клиента. — Я сейчас как подругу спрашиваю, — неловко продолжила Люмин. — Да не важно. То, что ты описала… Для меня лично звучит интригующе, — Мона приникла ниже к картам, поковыряла одну ногтем из-за пятнышка на рубашке, и от свеч её голубые глаза заблестели зелёным. — Потом расскажу наставнице. А ты рот на замок, если не хочешь лишиться свободы. Если попадëшься ей, не отпустит, пока не изучит вдоль и поперёк. — Странно… Обычно предсказатели меня сторонятся. Особенно после таких вот наводящих вопросов. — Потому что ты ставишь под сомнение наши знания и мастерство, — задумчиво продолжила Мона. — Ну, то есть, не ты конкретно, а те необъяснимые вещи, что портят каждый сеанс. То шторы загорятся, то шар лопнет, говоришь? Неустойку ты хоть возмещаешь? — А, да… — рассеянно вздохнула Люмин, припоминая, что ни разу её не платила — её просто прогоняли из шатров и выталкивали за двери, не желая ничего слушать, как только начинался бедлам. — Да? — прищурились почти зелёные глаза. — Тогда ладно, сиди. Но если полдома разнесёт, заплатишь вдвойне. Не хочу потом в коробке спать, извини уж. — Заплачу, не волнуйся. — Надеюсь на твою честность. Снимай в последний раз.       Люмин сняла полколоды. Карты легли веером. — Тяни. Одну любую. Не думай.       Люмин сначала потянулась к середине веера, но мизинцем сдвинула на себя карту ближе к краю. — Ага… И там…       Карта перевернулась. Звёзда. — Я её всегда вытягиваю, — пожала плечами Люмин, ничуть не удивившись. — Можно посмотреть картинку?       Мона кивнула. Потом с удивлением заметила, что Люмин достала лупу и смотрит сквозь её толстое стеклышко, будто бы в изломе картона есть ответы на что-то извечно тревожащее её. — Нарисовано красиво… Блестит сверху. — Ты картинки разглядывать пришла или значения слушать? — Да значение я давно знаю, — Люмин поджала губу и продолжила играть бликом звезды, — а вот карты у вас у всех разные. — И моя трактовка тебе неинтересна? — Да как будто и нет. — Вот поэтому тебя и выгоняют, — вздохнула Мона. — Ты сомневаешься в нашем искусстве. — В том, что кто-то может запомнить много-много слов и вращать ими как вздумается, нет ничего удивительного, — вздохнула Люмин, — а уж наукой или искусством можно обозвать что угодно. Потом и академию создать, обозваться мастером, придумать школы и дисциплины, каноны, мерила научных изысканий… Знаю я это. — Так что же тогда нужно такому искушëнному клиенту? Доверительная беседа? — К беседам у меня перейти ещё не удавалось. Выгоняли, действительно, сразу. Шарлатаны. — Ты точно «Звезда» из арканов, — вздохнула Мона. — А можешь… Что-то про моего брата рассказать? — «Что-то» — это что? — Не знаю… Хоть что-нибудь. — Ни о чëм вопросы не задают. Как будто в первый раз, честное слово. — Прости… Просто… Я даже не знаю, как спросить. Я знаю, что он жив… Примерно знаю, что его гложет… Знаю, где он. Даже примерно знаю, когда его снова увижу, но это всё равно не то, что я бы хотела спросить. Хочется что-нибудь личное, наверное. — Хочешь узнать, любит ли он тебя? — Любить меня есть кому, — помедлив ответила Люмин, уставившись в стол и не отдавая карту. — А что связь крепкая — на это и раскладов не надо. — Солнце или Луна? — спросила неожиданно Мона. — Луна, — нервно отозвалась Люмин, глянув вверх, в глаза, и потом только поняла, что спросила Мона про брата, а не про…       Браслеты перестали греметь. Мона прекратила тасовать карты. Поверх её ладони упреждающе нависла чужая, предотвращая карточный шелест. — Прости, я назвала то, что… Что относится к тому, кого люблю.       Мона нахмурилась, но тут же смягчилась и отложила карты. — Я поняла. Кажется, с тобой и впрямь ничего не выйдет. Ну и ладно. А брат… Далеко, да? Скучаешь по нему? — Не знаю. Сейчас он как будто для меня не существует. Ждёт там, внизу… или вверху? Когда я сама приду… Не торопится идти навстречу. Могу ли я любить его после этого? Разве мы не должны идти навстречу? — Не делай поспешных выводов. Считай, что он идёт. По-своему. — Как по мне, только отдаляется. — Пессимистка. Тебе виднее, но… Не бери в голову. Ты же здесь и сейчас живёшь, к чему жить домыслами? — Справедливое замечание, но… Плохо стараешься. Не верю. Очень странные слова для гадалки, — улыбнулась Люмин. — Я астролог. Высококвалифицированный, — отчеканила она, сопротивляясь насмешке. — Ладно-ладно, верю. Надеюсь, звезды не врут?       Мона покосилась на неё… Потом умыкнула свою карту обратно и засунула вглубь колоды. — Передо мной сидит не самая честная. — П-ф-ф, говоришь, как он. — «Он» — это который? Брат? — Нет, — улыбнулась Люмин в стол, — не брат. — Ага… А он кто? — Ты имеешь в виду карты?       Мона кивнула, помедлила убирать колоду и развернула сама к себе, смотря на картинки. — Он… Не знаю. Я говорю «Луна», но… Ну, знаешь… Если бы он описал себя сам, это была бы «Башня». Послушать о нём других — то ли «Жертва», то ли «Отшельник»… — Судьба тяжёлая? — У нас у всех тяжёлая. А у него… Пожалуй, да? Не знаю. Он о себе не рассказывает и расспросы не любит. Закрывается в себе… А я тоже не очень-то люблю, когда пристают, так что могу понять. — Ты всегда вытягиваешь «Звезду»? — вдруг спросила Мона.       Люмин посмотрела в её тонкие, сведённые к переносице брови, и подумала, что она очень красивая. — Всегда. — Ну ты даёшь. А его аркан не знаешь? Что ты вообще за девочка такая? Ещё скажи, в гороскопы не веришь и печенье с предсказаниями не ешь. — Очень смешно. Нет, — рассмеялась, наконец, Люмин, — не могу сказать, что полностью верю. Разве вас не учат не слишком следовать собственным предсказаниям? Магия не любит, когда нет места для манëвра. — Наставница говорит, что… Что это правильно. Сначала мы учимся упорству и безоговорочной вере, чтобы потом признать, что предсказания могут быть насквозь лживы. Глаза открываются шире. Так мы познаём, что правда где-то посередине… И так самыми правдивыми становятся те предсказания, которым не очень-то следовали, но которых всё же придерживались. Строгость наказов тут ни к чему. — Говоришь так, будто привыкла планировать только то, что сказать гостю. — Ты о чём? — О том, что ты сама не думаешь о будущем. — Почему ты так решила? — Потому что ты презираешь общественные рамки… Даже там, где казалось бы, они уместны и нужны. — Я не люблю, когда приходится ущемлять себя. — Поэтому у тебя и нет клиентов. И не делай такое лицо. Это правда… Люди приходят о себе послушать, а ты… Ты, наверное, слишком давишь их… Собой. Своими знаниями, мастерством… Связью с наставницей… Это немного другое.       Мона отвернулась, не очень желая вслушиваться в слова, но тем не менее, продолжила слушать. — Как сказать бы… Что ты им предлагаешь: слова или советы? — Советы, — ответила Мона без раздумий, — кому нужны слова, если к делу их не примеришь?       Люмин улыбнулась, чувствуя знакомые нотки. — Говоришь, как… Кхм. А сама что любишь? — Советы, — упрямо повторила Мона. — И деньги. И лучше всего что-нибудь полезное. И сиюминутное. — Ну, сиюминутного не обещаю, но пойдём, накормлю тебя. А ты со мной ещё поболтай. Пожалуйста. — Почему это ты внезапно интересуешься гороскопами? — Есть в них доля романтичности, — Люмин схватила её за плащик и потянула к двери, — пойдём, если пересечемся с Венти, нас выгонят. Надо до его прихода столик занять. — Ты про ту историю с кошкой? — Ты её знаешь? — Я все сплетни в городе знаю, — Мона вздёрнула нос так высоко, что с затылка начала съезжать шляпа. — С кошкой вы переборщили. — Да ничего особенного. Мы тогда набедокурили немного. Совсем немножечко… — Да знаю я. Давай в этот раз без воровства. — Обещаю, мисс-самая-серьёзная-рожа.       Мона вздохнула, игнорируя провокацию. Она подумала, что Люмин в самом деле уболтает любого, если будет необходимость. Странно, что кому-то досталась такая нелюдимость, что даже ей разговорами не справиться. А может… Может она всего лишь совершает те дурацкие поступки, которые свойственны влюблённым ослихам. Себе под нос Мона замурчала что-то ехидное, отметив, что, к счастью, сама лично ни в кого не влюблена. Позорное клеймо ослихи в воображении сразу исчезло. Впрочем, Люмин и так им была клеймена на её памяти трижды…       А что касалось истории с кошкой… Чарльз её простил. Люмин просто притворилась, что не при делах — несмотря на то, как старательно приходилось его убалтывать, лишь бы не спускался в погреб. В погребе Венти присматривал им бутылочку, за которую платить явно не собирался… Однако он решил не мелочиться и укатил сразу бочонок, но немного не рассчитал силы, и бочонок упрыгал от него, с грохотом собрал все каменные ступеньки подвала и разлетелся в щепки, налетев на стену. Чарльз, вбежав, не успел ещё толком начать возмущения, как Венти скрылся с места преступления, прихватив одной рукой горлышко бутылки, а другой — талию Люмин. Прятаться в подворотне долго не получилось — он чихнул, потому что с забора на него упала кошачья шерсть, и их тут же схватили. Единственным его сожалением — и одновременно оправданием — было лишь то, что в бочонке оказалась брага, а не благородное одуванчиковое.       На этом их признали виновными, Венти расплатился, одолжив денег у Люмин, а потом, к большой кошачьей неудаче, случайно встретил того самого кота, который бежал по забору. Кот и сам не ожидал и такого поворота событий, как и того, что расстроенный Венти схватил его и… И перебросил за забор. Кот в полёте схватился за что-то когтями… Этим чем-то оказалось бельё, которое в этот момент развешивала на верёвку почтенного возраста мондштадтская дама. Кот замотался в пододеяльнике, накрыв им даму, она заголосила, поднялся гвалт, и ещё не успевшая разойтись стража опять рванула за Венти, подозревая, что он снова что-то украл. Дама из пододеяльника выбралась, а вот кот побежал дальше, натыкаясь на стены, горшки и бордюры, волоча за собой мокрое бельё и напоминая огромную мятую газету из лужи.       Из всей этой истории Моне было жалко только кота. Кота поймала Сахароза и осторожно вытащила, успокаивая и обездвиживая. Кот был весь мокрый, грязный и нервный, и пострадавший почем зря. Тогда Мона, услышав подробности, подумала, что плохо для Люмин кончится её увлечение… коллекционированием. Сейчас Люмин шла рядом с ней совершенно другая — серьёзная и… Ну, даже если немного дразнилась, всё равно другая.       Стоило признать, что иногда клеймо ослихи давало результат благоприятный. Мона отметила себе это как небывалый опыт — и если подвернëтся возможность, обязательно познакомиться с тем, благодаря кому оно на Люмин появилось. Должно быть, он очень умный… Может быть, талантливый или в чём-то сведущий. Как-то к себе располагает? Амбициозный? С тягой к мистическому?.. Ещё и не болтливый! Вот это да.       И всё же, увидев Сяо на пороге с крайне глупым и растерянным лицом вместе с Люмин, с хитрыми глазками прижимающей к себе книгу, она не ожидала, что познакомится с ним вот так. И клеймо ослихи Люмин носила совершенно справедливо — Паймон подтвердила это в четвёртый раз, рассказав, чем её коллекция преступлений пополнилась сегодня. Поэтому, когда утром Мона выскользнула из дома по неким делам, она ничуть не удивилась шагающему к её дому Кейе в столь ранний час. То ли звезды подсказали, то ли водяные капли, но Люмин остаток недели придётся ночевать в штабе Фавониус, нравится ей это или нет.       Что же до волшебника, покорившего её сердце…       Мона только вздохнула. Чужие вкусы — материя, определённо, никакой логике не поддающаяся.