Серебро под патиной

      Шаги сзади. Где-то каблук цокнул по камню, где-то зарылся в траву. Затихли в высоком рогозе у берега. Конец одиночеству, проносится в голове. Отдельные оттенки этого конца не воспринять однозначно: она и тоску развеет, и новой нагонит. Что у неё на уме? — Неужто клюёт?       Сяо напрягся, пытаясь сообразить, о чём она вообще. Он смотрел, как сеть качается на мелководье, но ни одной рыбы вокруг нее не вертелось. Течением её слегка сносило от водопада дальше по реке. — М-м?..       Люмин подкралась сзади и зачем-то постучала по маске. — Тут же нет рыбы. — Мусор ловлю, — посмотрел он вниз. — И зачем… Это же чайник… Тут всё само по себе. — Первое, что придумал. — Заскучал?       Сделала вид, что не поняла. Тут кругом идиллия, мусору и не взяться. — Немного. — Придумать тебе дело? Ты вообще-то мой гость, так что единственное твоё дело тут — радовать меня. — Ну спасибо, — усмехнулся он, — самое сложное дело на свете. — И самое ответственное. Как раз для тебя.       Он вернул ей улыбку. — Ладно, знаю, что тебе выдумать. Как себя чувствуешь? Пойдём потренируемся? — Почему нет? Пойдём.       Дрались недолго, без учений. Когда Люмин скатилась с колена на землю, не удержав равновесие, он растворил в воздухе копьё и приподнял её, но она опрокинула его рядом с собой и вставать не захотела. Полежали, посмотрели в небо. — Знаешь, что? Ты никогда не хвалишь. — Ты молодец, — бездумно похвалил, на что получил вялый, но негодующий тычок в рёбра. — Да не так. Не по команде. Я же достаточно старалась, разве нет? — Без элементальных сил ты предсказуема, — честно ответил он. — Мы и условились без них! — Как видишь, я не старался. Нисколько. — Показуха, — фыркнула, сдувая вверх волосы. — «Я такой крутой, что меня ничем не удивить». — Вот если ты голыми руками справишься, тогда удивлюсь. — Руками? — привстала она. — Ха, да легко!       Он не успел закрыться. Щекотно было катастрофически сильно. — Хватит! — Нет, не хватит!       Насмеявшись, она всё же выпустила — хотя на самом деле пришлось, потому что он сумел её обездвижить одной рукой и отодвинуться так, чтоб нигде не достала. — Кто бы мог подумать, что Якша боится щекотки.       Он закатил глаза сначала от неё, потом от шума в голове — Падшие тоже решили поиздеваться. — Не нравится? — Нравится, конечно, — нависла она над грудью, наконец, безобидно и без донимающих рук, — хоть в чëм-то побеждаю.       Сяо закрыл глаза, сам зная, что это неправда. Потом скатился на бок, чувствуя, какая в чайнике удивительно тёплая земля. Люмин поглядела сверху. Её улыбку он почувствовал сквозь руку, закрывающую лицо. Надоедливые руки вернулись, легли на плечи, подтащили к себе. Он перелег на её колени, плечами устраиваясь удобнее. Подол задрался, сложился, шурша, выше, и он лёг на мягкие ноги, совсем слегка липкие. Их тёплая кожа чуть пристала к щеке. — Эй, давай, хвали меня. — За спарринг не буду, — приоткрыл один глаз, лениво косясь на траву дальше за бедром. — Можно было лучше. — А за рукопашную? — Ну, в этом деле ты мастер, — фыркнул он, догадываясь, что она имеет в виду щекотку. — Но лучше так не делай. — Прости. Нравится. — Нравится издеваться? — Немножко. Да и трогать тебя… приятно.       Нахмурился — она заулыбалась, гладить начала своим самым нежным способом, от шеи вниз, к плечу. Потом по груди, через ткань. — Надеюсь, меня тоже.       Скрыл лицо, краснея. На попытку до него добраться просто вцепился в руку и прижал к губам. — Не молчи, — помрачнела она, поняв, что остаётся без ответа.       Потом заметила, что он ощутимо напрягся и в лице пытается удержаться от пробивающей пытки общением и сложением слов. — Нравится же?.. Только не ври.       Утянула за подбородок вверх. Смотрела — дольше, чем всегда. Он заметил, как у неё водянисто-красным бликует ресничный край. Следы бессонницы. Кивнул, но бессмысленно — не поверила. Обиделась уже и на него, и на себя. — Ну чего ты? — Ничего, — отмахнулась от попытки дотронуться.       Сяо понял, что не сумел сыграть жалость, и теперь виновато отвернулся в бедро, оставив ей для взгляда только ухо и серьгу в нём. Люмин приблизила к ней пальцы, но не стала трогать. — Не пойми неправильно, — заворчал он в ногу, — я не… Я не всегда легко решаюсь на… — Я знаю. Ты торгуешься с тобой, — ответила она хоть и печально, но невозмутимо. — Да. Да, именно так. — А я не хочу навязываться и заставлять брать больше, чем можно унести, — вздохнула она.       Потом она услышала кое-что, что привело её в гнев и одновременно с тем оставило в состоянии обескураженной печали. Сначала на ответ даже не набрались слова. — Тебе бы больше подошёл кто-то другой.       Она сомкнула губы, перед этим тревожно утянувшие воздух, но воздуха едва хватило, чтоб доползти до лёгких. Грудь сжало, потом всё же отпустило с выдохом через нос. Потом постепенно начала накатывать злость. — И как ты до такого дошёл? Только из нежелания лезть со мной в постель? Отношения одной кроватью не заканчиваются. — Как будто совсем без неё ты будешь счастливее. Не смеши. — Не смешить? — холодно разозлилась она, буравя его глазами. — Напомнить, что ты всегда рядом тёрся, даже когда я была занята другими? — Я не… — он покраснел, но всё равно начал злиться. — Ладно. Сама знаешь, что бывает с теми, кто торгует собой. — Я тебе не потаскуха. — Я не хотел, чтоб тронули! — Ага, — устало вздохнула она. — Допустим. — Если тебе станет легче, то… Я не буду против, если кто-то… — Возьмёт твои обязанности на себя? — иронично спросила она. — Ты адекватный вообще? То есть, раз так сильно чешется, то пусть меня кто-то другой трахает? Хорошо… Кто, например? Фатуи? Или твой мастер? — Дура ты.       Он рванулся встать, но не ожидал силы, с которой она обратно вмяла в траву и для убедительности ещё и стиснула ногами, перекинув сверху. — Стоять! Куда пошёл?! Мы ещё не закончили.       Зажмурившись, задышал, пытаясь успокоиться. — Что с самооценкой, птенчик? Я-то думала, мы уже это прошли. — Отстань. — Долго грызться будем? Просто возьми и выложи, что на душе. А я выложу тебе. Молчишь? Могу начать первой. Как будто мне приятно тебя заставлять, честное слово. Издевательство, не находишь? Я просто тебя хочу. Просто. Хочу. Неужели так сложно в своей птичьей башке это сложить и не выбрасывать оттуда?       Сяо засопел, но остался на месте, слушая. — Знаешь, если б из всех классных штук, которые есть в отношениях, важнее всего мне было бы раздвигать ноги… Поверь, желающих хватило бы. Но дело не в них. Я выбрала тебя. Для того, чтобы закрывать какие-то особенные потребности, у меня есть ты. Ты и только ты, понимаешь? И если уж ты не настроен, я не стану мучить и потерплю сама. — Ты расстраиваешься. — Конечно. Без этого никак. Но и без компромиссов никак — надо же на себя где-то наступить и дать подышать, если душу. Это нормально. Так и должно быть. — Сама сказала, что моя обязанность — делать тебя счастливой. — У меня точно такая же. Ну а ты? Неужели я тебя не привлекаю? — Да нет, — нахмурился он, — я не могу сказать, что ты какая-то не такая. Но ты всегда прибегаешь к чему-то… постороннему, понимаешь? Если я останусь сам с собой наедине, то… Я не знаю. Если ты голая, то моя первая мысль — одеть. Потому что так не ходят. Это неуважение — и видеть, и трогать, и не только. — То есть, наедине видеть тебе всё равно недостаточно? — Общение с тобой — это что-то, что я бы не хотел делать таким… доступным. Когда всё можно, в общем. — В этом и смысл. У меня есть кто-то, кому всё можно. А у тебя есть я. Или мне тоже нельзя? Ты против?       Он засопел, мучаясь. Потом просто накрылся рукавом. — Тяжёлый случай.       Люмин вздохнула, потом улыбнулась и освободила его. Сяо все же не встал. Она подобрала ноги и уселась рядом, смотря, как дрожат травинки, утопив в себе его белую шёлковую тунику. Такую гладкую под рукой… — Знаешь, мне безгранично приятно. Воспринимаешь меня, как бога, честное слово. Нежный, вежливый, никакой грязи… Всегда благодарный… Вот уж не думала, что с высокими отношениями так сложно. — Ты и есть… Бог. — Может, и так, — засмеялась она. — Но с тобой я хочу быть обычной человеческой дурочкой. А человеческие дурочки обожают человеческих дурачков. Человек, может, из тебя так себе, но вот дурачок отменный…       Он ощутил, как она мягко гладит волосы, торчащие над рукавом, по-прежнему прячущим лицо. — А по поводу, как ты выразился, постороннего… Ну, приходится развлекать тебя, что поделать. Ты же сам говоришь, ни с чего желанию не взяться. Приходится напоминать, из чего оно состоит. Жаль, что тебе не нравится. — Мне нравится, — признался он. — Просто… тяжело иногда. Аппетиты у тебя… неуёмные.       Она усмехнулась, сдвинув рукав с груди и чертя на ней линии и фигуры. — У тебя тоже, поверь. Просто спят в тебе, не хотят просыпаться. А ты считаешь не своими. И вообще… Неужели ты серьёзно можешь вот так взять и… Я думала, ты ревнивый.       Сяо глянул на неё с подозрением, не догадываясь, что попался в ловушку на обсуждении довольно щепетильных вещей. — Я не ревнивый. — Верю… Но всë-таки… — Люмин стянула с него рукав и нависла сверху. Протащила пальцы от плеч выше, остановилась за ухом, заправив волосы, наклонилась совсем низко, перекинув локоть через грудь. — Неужели кто-то кажется тебе более подходящим?..       Он промолчал, пугаясь её движения, а потом ощутил, как слегка тянет ухо натяжение серьги. Услышал, как стукнули о бирюзовый камешек зубы, и как она языком прокатила серьгу во рту, выпустила, теплую, и по шее камешек ударил влажным. Лёгкий сквозняк по верхам травы сразу захолодил пятно влаги.       Покраснев, Сяо не смог и шелохнуться. Затем язык мокро скользнул в ухо, за ним лёгкие хриплые смешки. — У Чайлда на ней блядский острющий красный ромб. Он расцарапал им мне и плечи, и горло, и спину, и черт знает что ещё, — прошептала она. — Ненавижу.       Он сглотнул, жмурясь. Бирюзовая капелька совсем остыла, но влага на ней ещё осталась, и теперь дотрагивалась до разгорячëнной шеи безобразно холодной и гладкой. — И нет, я не купила её, чтоб сделать на него похожим. Я просто захотела тебя за неё дёргать. И чтобы она билась об меня, пока ты тычешь носом над грудью, как всегда делаешь. Ума не приложу, что ты там вечно вынюхиваешь. — Там сердце слышно, — усмехнувшись, ответил он, чувствуя себя лучше и свободнее. — Так у тебя такой слух, что ты за два шага его слышишь, — не поверила она, продолжая шептать. — У меня — да. У них нет. — А-а, эти… — Они вообще-то шею хотят, но нет. Зато грудь я зубами не прорву. — Ах вот как.       Она перегнулась к другому уху, подтащив себя ближе, шеей над губами, и поощрила его горячим дыханием. Сработало безотказно: почувствовала, как язык касается шеи, за ним зубы. Не больно до конца, но больновато до красноты. Влага от языка разгладила поцелуй — немного нервный, с зубами, с новым касанием носа, словно шея действительно чем-то пахла, особенным. Облизнув, защипнув легонько бьющуюся жилку, он выпустил, не дожидаясь, пока станет больно, горячо обдал дыханием ключицу и притянул к себе. Обхватил глубоко, почти сведя на пояснице локти, и задышал глубже, успокаиваясь и расслабляясь. — Неожиданные союзники, — усмехнулась она. — Помогут из тебя немного желаний достать. — Если я не чувствую поначалу, не значит, что не хочу вовсе, — оскорбился он, обидевшись. — Сначала только раздражает, но начинает хотеться, чтоб где-то ты всё же коснулась. По-своему. По-особенному. И ты касаешься. Если угадываешь дальше, думать я могу меньше. Отвращение к сути уходит — пойми, мне чужды желания тела. Оно ведь не моё полностью — не только тем, как его приходится делить с другими, но и… Не моё как форма рождения, понимаешь? — Мирись, теперь оно твоё. Учись жить с ним в ладу. Я научу. Тем более, у тебя логика простая — если это нравится мне, то можно и потерпеть, не так ли? А уж я… Я постараюсь, чтобы нравилось тебе. Тело ведь реагирует и чувствует, даже если головой ты от меня закрываешься. Вообще-то мне тоже несладко. Уговаривать тебя каждый раз — как будто насилую и навязываюсь, а ты честно не прогоняешь, и убежать неловко.       Он отвернулся, чувствуя в словах правду, соглашаясь и немного коря за догадливость — могла бы оставить при себе и не говорить. Теперь придётся придумывать оправдания. — Да ну тебя. Я же… Я же хочу делиться с тобой тем, как что-то настолько простое может быть хорошим. Это не про то, как мне жизненно необходимо и невозможно терпеть. Это про то, как от одного тебя мне надо, ну, знаешь, не только чтоб ты неловко обнял раз в столетие, понимаешь, о чем я? Ты когда-то говорил, что когда любишь — всегда требуешь больше… И ты прав — даже если ты тогда хотел задеть. Я настолько тебя люблю, что мне нужно больше ощущений, связанных с тобой. Без них мир и в половину не такой цветной. — Звучит как очередной долг, прости. — Да ты всё меришь как долги. Ну долг, и пусть. Разве не легче, когда его выплатил? Не нравится видеть меня счастливой? — Это шантаж. — А как с тобой ещё? Я и так порой слишком ласковая и чрезмерно понимающая, когда понимать нечего. Тем более… тебе вообще-то нравится. Начинает нравиться… в процессе. И ещë… Как ни прикидывайся, что это всё травматичный опыт… Ты вообще-то умелый. Не делай такое лицо. Нет, я верю, что первая. Просто… стараться — часть твоей натуры. Что поделать? Так что… Будет неплохо, если ближайшие полчаса я пролежу под твоим плечом.       Опять покраснели уши. — Ты так раздражаешь, — фыркнул он, терпя. — Языком молоть, всё объяснять. Я просил, а? Вообще… Не думай, что я терпила настолько, что спущу тебе… Да ты издеваешься смеяться. Ну давай, смейся. Задела… слегка. Ты просто любишь когда… Ну… — Что «ну»? Скажи.       Сяо покраснел и сдался. Скромность не дала ему сказать больше — во всяком случае так, чтоб она поняла. Он воспользовался древним, забытым языком прошлого, и она сразу догадалась, что он выругался. По интонации. По злости. По лёгкому огоньку. — Извинись, — заулыбалась она с коварным смехом. — Вот ещё. Кстати, — хмыкнул он, — они просят извиниться. — Неужели настолько грубо? — подмигнула она, имея в виду оскорбление. — Не все, важное уточнение. Но всё же… Они считают, что с тобой лучше обойтись… уважительнее, — между поцелуями произнёс, — и если женщина просит, нельзя отказывать. — Вот как? А я разве что-то прошу?       Он застеснялся, решив, что она не захотела подыгрывать. — О, Архонты, да трахни меня уже.       Он поморщился, закрылся её шеей. Как иголку в ухо воткнула. Строптивая… Беспардонная. Никакого, вообще никакого уважения. Ни капли. Ни одной капли — все из неё вытекут. — Решающий голос — мой, но все другие… Не думай, что если какого-то опыта нет у меня, у них его тоже не будет. Когда подначивают, решиться очень просто. — Так рвешься выглядеть злодеем? — Так рвешься выглядеть бесстрашной? — в тон ответил он. — Давай, рискни. Потом не жалуйся, что больно. — Выбросил свои страхи? — усмехнулась она. — Чванливый болван.       Сяо с наслаждением втянул сквозь зубы раскалëнный воздух. Хотелось нарваться? В моменте звучит всё ещё хорошо. Даже жалеть потом уже кажется хорошим раскладом, если сейчас будет приятно. — П-ф-ф. Даже не пытайся. Я не трону тебя. Так неинтересно, — нарочито пресно ответил он на усмешку. — Почему нет? — бросила она, слегка обидевшись. — Ты, что, ждёшь? Дурочка. — А если жду? Дай поиздеваться. — Ты никогда не перестаёшь, — мрачно ответил он, расхотев подыгрывать. — Ни дня не было. Шутки шучу, думаешь? Как ты вообще смеешь думать, что мой к тебе интерес продиктован… — Ой, всё, заткнись, — хихикнула она. — А начиналось так весело. — Что? — Душный ты, вот что.       Он замолчал, согласившись с тем, что это могло бы значить. Отвернулся. — Ладно, — смутилась Люмин, поднявшись, — прости. Я пойду. Не хочу настаивать. — Не пойдёшь. Сядь.       Он дёрнул подбородком на место рядом с собой, но стоило опуститься обратно в траву, как руки сжали и закинули к себе. — Какие страсти, — издевательски протянула, устраиваясь удобнее. — Пусти. У тебя колени острые.       Руки разжались, она не слезла, сдвинулась выше. Уселась, куда хотела. Ну, почти куда хотела. Ткань брюк прошуршала по бедру, натянулась, лёгкой складкой защекотала кожу, а горячее, слегка колючее тепло его ног под ней сказало ей больше, но Сяо, как ни странно, не смутился, а только уставился с ожиданием, спокойный, медлительный. Взгляды скрестились, заблестели друг в друге, загасли, опомнившись, приглушились: Люмин ощутила себя теряющей осознание, кто кем увлечён больше, на лёгком головокружении обернула локтями чужую шею и крепко прижалась, прильнула, зажмурившись от мягкой перчатки по спине. Он поцеловал её в висок, щекой прижался к гладким волосам, засунул в них нос и медленно вдохнул. Пахнут мылом.       Люмин вдруг фыркнула от смеха, не сдержавшись. Он откинулся назад, держа на локте вес, выжидающе прищурился — что здесь смешного? Люмин помолчала, размышляя о том, как глупо всё обстоит. Как из чувства вынужденной самозащиты он пытается быть дерзким, и как на деле грубые заявления моментально обращаются в пар… Да уж. А засмеялась, потому что прежде много раз от других получала письма сомнительного содержания, где поклонники старательно описывали свои небывалые аппетиты, а при встрече всё напоминало стеснительный лепет. Она уже давно поняла, что настоящие обладатели таких аппетитов подобной чушью не занимаются — они просто берут и…       Тут она фыркнула снова.       Сяо, кажется, начал раздражаться, что её пробило на смех, цыкнул языком, закусил внутри щеку и с серьёзным лицом её заерошил и защекотал. Она завизжала, давясь смехом, извиваясь, как червяк, а он, наконец, улыбнулся и притянул к себе за подбородок. Люмин заулыбалась, но чем дольше смотрела в его странно-темные глаза, тем больше замечала в них редкие дикие огни. Улыбка сползла с неё, сменившись ожиданием и каким-то тайным даже страхом.       Стальная хватка всего одной руки свела ей за спиной локти. Большой палец скользнул с запястья в центр ладони и приятно сжал, задвигался по кругу, заласкал её руку почти невозможно интимно.       Потом он еле заметно лизнул губы, а она забыла, как дышать, и ещё толком не успела ни расслабить лица, ни приблизиться, ни подвернуть к нему свои самым мягким краем, как он уже задышал в них, выжидая, и больше глаза в глаза они не смотрели. — Ну, — нетерпеливо прошептала.       Потом ресницы дрогнули, опали вниз. Цепочка его бритвенно-острых сигналов срезала с неё всякую волю.       Он усмехнулся, испытывая, пожалуй, чистую, непригодную к принятию лесть. Теперь уже её язык мазнул губы — совершенно инстинктивно. С двух сторон острые, как заточенные, зрачки метнулись вниз. Его взгляд так и остался на губах, и, как ни блестело глянцем из-под ресниц Люмин, ей в глаза Сяо не смотрел. Её воля совсем угасла, но чем дольше он тянул, тем сильнее во рту грелось. Судорожный вдох, и защипало грудь.       Когда ощутил, что продолжает улыбаться, согласился с собой — дразнить бывает приятно. — Душно? — переспросил с иронией.       Она даже не пискнула, не заметив, как вторая ладонь прокралась за спину. Прядь застряла в пальцах. Один оборот, давление. Поддаваясь, прогнулась в спине, сведя лопатки сильнее, до хруста. Он вынудил её задрать подбородок выше — она даже чуть склонилась в сторону, куда оттянули волосы.       Потом еле услышала виноватое «прости», когда он, устыдившись жестокости, накрыл собой, сразу взяв всё, что губы могли предложить. Тем не менее, не так безумно быстро, как ожидалось. Люмин сделалась лёгкой и податливой. Спонтанное понимание природы её нетерпения практически стегнуло по лицу, как разрядом, и противиться он не смог, но снова разрешил себе издевательство. Стыд не успел за желанием — он опять намотал в пальцах волосы и насильно оторвал от себя, наслаждаясь её разочарованием. Рвущуюся нитку слюны она растащила по губам. Воздухом из неё забило так горячо и прерывисто, что почти обожгло щёки. Прищурившись и по-прежнему любуясь, он смазанно подумал, что она расплавит и металл.       Дальше пятнами пошёл хаос. В одном пятне она сидела всё так же практически пугливо. В другом — по праву вернула себе и только себе жест дерганья за волосы. В третьем — опять катала на языке каплю. И как только догадалась, что именно от неё возбуждение калит и искрит? Хотя… Ничего сложного, и зверь, и птица к нему привычны.       От мыслей об общем желание пропало. Внезапно он захотел пить. Отпустил её. Погладил пустыми глазами, потом откинулся на траву и, жмурясь от солнечной голубизны неба, уставился в перья облаков.       Люмин моргнула, смутившись, подождала, расслабилась. От ожидания большего у неё успели застыть плечи в практически камень. Запястья, белые, без всяких следов, ещё держат фантомное ощущение хватки. Стало вдруг холодно, спина покрылась мурашками. — Сделай мне чай.       Люмин моргнула второй раз, потом тряхнула кудрями, склонив набок голову, насмешливо фыркнула. Догадалась — пытается избежать. Впрочем, как и всегда. Неторопливо слезла. Сяо встал, встряхнул штаны и первым пошёл к дому. Кивком поздоровался с духом на ступенях. Люмин притормозила, решив поторговать, но он утянул её за локоть дальше, на крыльцо, и в дом. — А чай?.. — Не их, завари свой. Он действительно не работает.       Она кивнула, пробираясь в темноте к кухне. Нашла на столе в бардаке спички. Достала одну, пригляделась к серной шапке, прощупала пальцем — на месте. Зачиркала, злясь, что не выходит — бочок коробка совсем протëрся, и искры не выходило. Сяо через стол дотянулся рукой и отнял у нее спичку, чиркнул о штанину. Зажглась. Отдал ей, осторожно передав, как светлячка — она зажгла сначала фонарь на столе, потом растопку под треногой для котлов и кастрюль. Встряхнула кистью, выронив скрученную чёрную спичку в занимающееся пламя — оно почти успело лизнуть ей пальцы. Почувствовала ветер, языки от неё отклонивший, обернулась — Сяо прилёг на стол, сложив локти и уронив сверху подбородок, и смотрел в очаг. — Спасибо, — чуть смутившись, поблагодарила она.       Он ничего не ответил, только сменился в лице, на миг хмурясь слабее обычного, и продолжил смотреть. Люмин отошла, черпнула большим чайником воды из бочки, поставила на треногу. Капли с него заскользили по стенкам. Часть испарилась, часть упала в пламя, и оно зашипело на них и разметалось вниз. Достала сито, понюхала, решила помыть. Вышла, оставив его одного, потом вернулась с чистым. — Только чай? Может, поешь? Сделаю что-нибудь. — Я не голоден, — тихо ответил он. — А что ты ел? — Да так, не важно, — нехотя ответил он.       Люмин поджала губы, не желая спрашивать дальше. Она знала, что в отличие от неё гости чайника спать могли и даже видели иногда сны. Её вдруг кольнуло каким-то неприятным собственничеством, будто бы чужие сны можно было бы запретить трогать и поглощать. В этом наверняка было что-то… доверительно-близкое. Если б он знал, о чём она думает, он бы удивился, как она вплотную подобралась к правде, но ел он не сны. Он даже не знал, есть ли в чайнике кто-то ещё, кроме Паймон, чтобы эти сны вообще распознать. Но энергию ощущал, чужую и крайне концентрированную. Там, наверху, где Люмин доставала флакон и ложку, она пролила пару капель. Подобно кислоте, они подрастворили пространство и остались облаком тяжёлого пара. Это облако он и поглотил, надеясь очистить от него дом. — Давай всё-таки сделаю? — Не надо, — отмахнулся он настойчивее, — там пары из флакона собрались, их и ел.       Она отвернулась, заварила гайвань и подвинула ему, уселась напротив, смотря, как он ощупывает пальцами чашку. — И как ты только видишь такое? — вздохнула с лёгким восхищением.       Спросить хотелось просто так, лишь бы не молчать, но Сяо задумался, в самом деле подбирая ответ. Может, он просто не понял, что вопрос не был до конца серьёзным, но пожелал ответить. — Как называется ощущение тела в пространстве? — Про… Э-э, сейчас… Проприоцепция, — чуть помедлив, вспомнила Люмин.       Он медленно кивнул, словно примеряясь, такое ли слово хотел услышать. Потом решил, что именно такое — раньше он его не слышал и вообще не думал, что для таких явлений люди действительно придумали название. — Тогда представь, что у тебя есть только это… А у меня ещё и зрение.       Отхлебнув, улыбнулся в чашку, посмотрев, как она задумалась, как вытянула к фонарю руку, словно прощупывая вокруг пространство и пытаясь себя в нём осознать. По стене позади побежали тени от её длинных пальцев, от пламени очага с одной стороны чуть размытые и тусклые. Она обернулась, заметила, скосила на него глаза, улыбнувшись. Не отвлекаясь, Сяо смотрел на стену. Приближая руку, Люпин накрывала тенью почти половину кухни. Отдаляясь, рука вытягивалась, и её ногти вместе с длиной пальцев становились чётче и походили на лапки паука. Сложив ладонями пару животных, она замерла, потому что он повернулся, не дожидаясь, когда она сложит птицу, снова лёг на стол и уставился на неё как-то пусто и глупо, как будто гуляя мыслями совершенно не здесь.       Потом была мягкая улыбка. Потом она нежно погладила его сверху — лицо в рыжих бликах огня. Два тонких зрачка. Острая скула над щекой. На ней сеточка-тень от волос.       Не говоря ни слова, он подумал, что голоса в голове немножечко затихли от этого представления. Потом снова загудели. Начали напоминать, когда подобное уже было. Среди рек непристойностей сказано было и что-то нейтральное. Смогла ли она совершить невозможное, подкупив их? Его она давно купила — ещё смеет издеваться, что тарелкой тофу. Вовсе нет. — Сейчас прогорит до углей, и пойдём, — сказала она, заглянув в очаг.       Сяо вдруг подумал, что не хочет уходить куда-то ещё. На кухне было темно и уютно. Стены без единого окна, и с улицы не бежал этот искусственный голубой свет. Тут был потрясающий бардак — впрочем, как и везде, где обживалась Люмин, и наваленные на столах, в шкафах и на тумбах бытовой хлам, кухонная утварь, тыквы, сушёные связки чеснока, пучки трав, банки специй, солонина в вощеной бумаге, какие-то ростки, коробки, высохшая лапша, черствые гренки, склянки, пестик и ступка, вилки с гнутыми зубьями, масленки, пластины топлëного воска, крышки от кастрюль без самих кастрюль, кофемолка без ручки и ещё куча всякой всячины напоминали ему единственно об одном — о её комнате в Ваньшу. Независимо от накопленного хлама её гнёздо было и будет самым уютным. В остальных комнатах царил условный порядок. Даже в её спальне было чисто. Тут пришлось нахмуриться — очевидно, почему. Она ведь не пользовалась спальней — зачем, если всё равно не уснёшь? — Давай тут посидим? — попросил он.       Она согласилась, не очень-то удивившись, но посетовала, что на кухне нечего делать. Иронизируя, Сяо предложил убраться, и потом ехидно смотрел, как она ленится начать. Захотел её потрогать, пока она складывает вилки и ножи в выдвижной ящик — безобидно и легко, просто коснуться, схватиться за краешек юбки или шарфа, чтоб распознать, реальна ли она. Коснулся корсажа, подвернул под него пальцы — совсем слегка. Вздрогнула, отступила назад вместо того, чтоб толкнуть вперёд ящик, спиной прижалась к груди.       Захотелось именно этого. Перебросив на её плечо нож с жемчужной нитки, мешающий к себе прижать, Сяо стиснул её, обводя руками ткани, примеряя её тело к себе, к своим собственным пропорциям, удивлённый, что прежде так ещё не делал, но всегда хотел. Люмин обернулась, как сумела, и думать дальше не дала. Ладонь ослабила ей шарф, нарочно прочертив, поцарапав пальцами на шее кожу — отвечать на поцелуй ей было сложно, шея напряглась, уведя подбородок до края плеча, конечности не слушались. От настойчивости подкосились ноги, но двинуться не дали.       «Сделай так снова. Как раньше. Беззащитное горло. Доверяет? Безрассудно. Пользуйся, пока можешь».       Сяо сжал веки, чтобы темнота помогла ему прогнать лишний из головы шум, но он не исчез, а растворился в окружении. В очаге трещало прогоращее полено. Люмин, прерывисто дыша, прижалась ближе. Всё замедлилось, потом ускорилось, потом он понял, что поддался им и снова тянет её за волосы назад. Кусается. Жмёт в себя, не задумываясь, больно ли ей. Может, она не чувствует ничего. Может, он давит с такой силой, что складывает внутрь рёбра. Отпустил шею, решив, что ей нужно дышать. Отвернул от себя так же, за волосы, неохотно выпустил их. Развязавшийся шарф задел ладонь, пощекотал тканью, и та сразу потянулась к лентам, распустила их, растянула натяжение. Платье сдвинулось вниз, пропуская руки.       В голове заныло. Добавился звук, похожий на хлопающую сквозняком дверь. Скрип зубов — из зависти. Недовольство: «Поверни. Покажи». Ограниченные его собственными глазами, они не могли заглянуть за контур её спины и плеч. Осязания они давно были лишены — коснуться тем более не выйдет. Это польстило — хоть где-то он переиграл их. Горячая, мягкая в ладонях грудь. Острые соски, за которые приятно тянуть. Опять кем-то сказанная безграничная пошлость, которую иначе и не выйдет трактовать — у Люмин нет причин подаваться сейчас назад, кроме одной-единственной. Соврет, если скажет, что одежда не мешает. Поморщившись от неверия и одновременно удовольствия, он угождает и ей, и себе, зажав между пальцев, выкрутив, защипнув больнее.       «Какие они? Острые? Маленькие. Гладкие. Царапни ниже. Дышит, как загнанная. Стисни ещё раз. Сорви уже эту тряпку!.. Разверни её. Она даже не пищит. Её самое полезное качество — безотказность. Вообще-то нет. Пока она не рассказывает всего, только обещает. Тебе лично она ничего не обещала. Вопрос времени, когда сосуд разорвёт её. Да не разорвёт. Он её раб. Он не её раб… Да какая разница, чей? Перед тобой беззащитная плоть. Ты помнишь её вкус?..»       Люмин разрывает поток своим стоном. Рука к бедру — разум еле фиксирует, что она сама её туда перекидывает. Ленты тянутся сильнее, корсет ширится, скатывается до бёдер. Обнажается поясница.       «Восхитительная».       Отвращение почти успевает накрыть, когда справедливо проскальзывает в мозгу, его ли это мысль или чужая, но ткань шуршит и мелко бьёт током воздух, скатывается под ноги. Панталоны он просто срывает, пусть летят туда же, а вот перед бельём мешкает. Люмин перекладывает руку туда, где приятнее всего. Вообще-то он хотел только погладить, но сжал и едва не пожалел, что больше нет выбора, что делать дальше. Её мягкая нога вобрала в себя пальцы, кожа промялась, улеглась в ладонь, и тут он сжал зубы.       Неслышный стон сквозь плотно сжатые губы — пролила собой. Капля скатилась, не тормозя об натянутую кожу, набежала на пальцы, для убедительности прокатилась в перепонку между указательным и средним, защипала там непривычной влагой. Надругательство над волей — Падшие притихли, то ли выжидая, то ли желая услышать, как побьётся стекло моральных устоев. Добились, кажется, своего. Теперь Люмин прижалась к нему, а он, в трансе разматывая пояс, ощущал только оглушительно стучащее в плечах и в животе сердце. — Ударь, если что, — жмурясь, попросил он, подмяв ей в сторону бедро.       «Не поможет».       «Да ну, брось».       «Тут ничто не поможет».       Были в ней совершенно особенные вещи. Одна из них — её внутренний изгиб, которому вторил внешний: заламывая её в спине сильнее, Сяо чувствовал, как теряется и вовсе сходит на нет сопротивление мышц, гладких, крепких, изумительно тёплых. Сравнить было не с чем, но, совершенно очевидно, не было бы тел, что подошли бы друг другу лучше и правильнее. Мелкий грохот и стихающий лязг — это ящик для приборов захлопнулся. Завалившись вперёд, Люмин легла грудью, придавив под ней ладонь. Сяо толкнул её вверх, неосознанно загнул и закинул выше и дальше, освобождая руку, зашипел от удовольствия и вины, сделав ей чуть больно. От боли она вздрогнула, ощутив, как внутри кольнуло, засопротивлялась, напряглась, но горячие ноги снова прижались к ней, в этот раз плавно, гладко, неохотно, но потормозили для неё время, потом ещё раз и ещё.       «Из всех женщин тебе не повезло получить самую жадную».       «Она тобой пользуется, а не ты ей». — Да заткнитесь уже, — просипел он.       Люмин напряглась и расслабилась, догадавшись, кому это. — Что говорят? — фыркнула, возвращая себе власть над собой.       Сяо молчал. Она мгновенно пожалела, что спросила, потому что всё прекратилось так же резко, как началось — он отстранился, отставив её в мелкой дрожи и с холодным на полу платьем, горкой окружившим лодыжки. — Да плевать, что, — прошипела, дёрнув к себе за шарф. — Ты будешь этим доволен. В этом нет ничего грубого или стыдного. Твоё тело только твоё.       В голове в кои-то веки стало пусто. Ни о чем не думалось и не предполагалось. Он считал себя правым, потому что его справедливость не поддавалась корректировкам. Смотря на неё, дыша ароматом гайвани, он ведь не испытывал никакой телесной грязи. Она была прекрасна и безгранично нежна. Ленива, но для него готова приготовить, что хочется. Своенравна и даже строптива, но послушно начала уборку, когда он предложил. Вроде как очевидна и предсказуема — он так и думал, что она поиграет над фонарём тенью — но она сложила из пальцев совершенно другие фигуры, не те, что уже показала. Он не хотел её в тот конкретный момент. Он должен был закончиться на прикосновении к щеке.       Чужие желания он не мог считать своими. Поддался раз — поддастся и снова. В следующий раз они затребуют больше. — Выключай мозги, когда раздеваешься, — отпустила, смирившись. — На, воды попей.       Толкнула на колченогую табуретку, потом прошла, в одних перчатках, чулках и ботинках, к стене, к бочке, нагнулась, черпая воду, принесла ему чашку. С грозным видом смотрела, как он растерянно пьёт, и её небольшой рост казался ему гигантским. На стене, пожирая шкафчик, шевелилась тень её груди. От огня Люмин блестела жёлтым, и её юное лицо на мгновение стало уставшим от всего на свете. Сяо ощутил себя участником какого-то абсурдного спектакля, неловко подобрал пояс, продолжая пить, лишь бы не отдавать ей пустую чашку. Потом она отошла, подняла своё платье, встряхнула его, глянула на мешок овощей, выбрала оттуда средний огурец, черпнула воды, сполоснула его и побрела из кухни прочь. — До чего я докатилась?..       Сяо допустил пару мыслительных процессов, потом рванулся за ней, отобрав огурец, глянув на него, как на конкурента, потом получил оплеуху и встал, краснея. — Это для Паймон, придурок. Единственный овощ, который во мне был — это ты.       Платье скатилось с локтя на пол. Подхватив под коленями, Сяо втащил её на кухню, захлопнул дверь, смеясь над своей глупостью, зацеловал её с обожанием и небывалой за сегодня искренностью. — Не лучше в кровать? — предложила. — Здесь.       Подумал, что безгранично рад не оставлять её расстроенной. Всё, до чего дотронулся, ощутил как своё, как и всё, что она отдала, принял.