Я, ты, демон.

Мои шаги, разносящие в полной тишине по отполированному паркету, казались слишком громкими и немного зловещими. Коридор закончился слишком быстро, и я замер на входе в зал, где три стены были абсолютно прозрачные, а четвертая напоминала грубую скальную породу, искусно подсвеченную точечным освещением. Если бы не оно, это помещение напоминало бы логово вампиров, но теплый свет и подобранная со вкусом мягкая мебель смягчали интерьер. Он сидел в центре зала в одном из кресел спиной ко мне и смотрел на мерцающий огнями город, на спящий лес у подножия горы и на мое бледное отражение в стеклах. Я тоже смотрел на него через отражение. Словно в этом призрачном образе можно разглядеть что-то такое, чего не увидишь глаза в глаза. Около кресла стоял небольшой столик, с полупустым стаканом и небрежно брошенными наручными часами, которые наверняка стоили как все, что я заработал за всю жизнь. — Начинай, — не поворачиваясь ко мне, бросил он, подпирая голову рукой. Я растерялся, не зная, куда мне встать: перед ним, заслонив собой немного вид из окна, или остаться за спиной? Возможно, он велел начинать как раз так, чтобы я не маячил между ним и природным шедевром за стеклом. Ох уж эти причуды людей с большим самомнением, им всегда хочется подчеркнуть свою уникальность. Будто бы в них есть нечто большее, чем в остальных людях, но никто не может быть выше самого святого праведника и ниже самого распоследнего ублюдка, и тот и другой есть в каждом из нас, нужно только выбрать. Я решил остаться за его спиной. Так проще и ему, и мне. Закрыв глаза, я поднес инструмент к губам. Изначально не оговаривалось, что играть. Предполагалось, что заказчик из репертуара выберет сам, но раз он промолчал, то первую сонату я выбрал на свой вкус. Тихая, поначалу едва различимая мелодия заскользила в пространстве, заполняя его собой, и, минуя стекла, побежала вниз с горы, по макушкам хмурых сосен, теряясь в туманном мареве, затягивающем город. Как только я закончил первую сонату, он щёлкнул пальцами и показал на место перед собой. Да уж… Спрятаться не удалось. Сдержав вздох, я обошел его кресло и встал как можно дальше от него, так чтобы это было в рамках приличий и не казалось, будто я держусь от него подальше, как от прокаженного. — Вильерт сказал, что ты пишешь музыку. — Не более чем баловство, — отмахнулся я, напрягаясь. Стоило один раз сыграть на репетиции свое и нарваться на босса, как тот прилип ко мне с импровизациями, до сих пор отделаться не могу. Пришлось даже подобрать себе небольшой репертуар из трех мелодий, которые мне не жаль было играть для окружающих, но сегодня… сейчас, среди этой погруженной в саму себя тишины, мне хотелось сыграть что-то созвучное ей. Тихое, но пронзительное. Немного отступившее напряжение позволило услышать мелодию. — Мне нужно сесть. — Я не смотрел на него, стараясь поверить в то, что его здесь нет, и планировал сыграть эту музыку не для него, а для этого пространства, для внимающей вселенной, мировой души, желающей быть воплощенной в звуке. Иногда я чувствовал, что она слушает и готова спеть, нужно только дать ей эту возможность. И сейчас был тот самый момент, когда сердце открыто и готово подпевать вибрациям вселенной, вбирая их в себя и трансформируя в звук. — Располагайся, где тебе удобно, — сказал он, и этот голос прозвучал как металлом по стеклу. Повисла тишина, нарушаемая только тихим стуком льда в его почти пустом бокале. Закрыв глаза, я пытался поймать ускользающий мотив, но фокус внимание лип к нему. Как же это бесило! Люди. Всегда не вовремя. Грубые, невосприимчивые. Неужели они не чувствуют, что порой даже дышать нужно с осторожностью, потому что этот зыбкий мир приходит в движение даже от взмаха ресниц?! — Ты не должен разговаривать, — резко и раздраженно бросил я. На это потребовался резерв сил и не было уверенности, что после этих слов у меня получится вернуться, поймать мелодию за хвост. — Всегда молчи, — припечатал я для надежности. Не знаю, что он на это подумает, но если хочет услышать, то должен замолчать. Отвернувшись от него, я подошел ближе к окну, стянул свои не самые удобные туфли, сел на изогнутый лентой пуф и прикрыл ненадолго глаза, стараясь забыть, что за спиной кто-то есть, что я не наедине с лесом, с живой природой, с которой так трудно соприкоснуться в столице. Тут почти было не слышно городских звуков. Посидев так в тишине какое-то время, я открыл глаза, теряясь в соснах, потом, заметив небольшую ручку в стекле, поднялся на ноги, отодвигая обувь в сторону, и, подойдя к окну, приоткрыл прозрачную створку, впуская воздух и тихий шепот ветра, принёсший лесные сплетни и тихий шелест листьев. Осталось подслушать их и подыграть. Привалившись плечом к окну, так близко к лесу, как только мог, я не заметил, как начал играть. Порой в такие исключительные моменты играть так же легко, как дышать, но поймать это состояние удается не всегда, для этого нужно научиться не только слушать, но и стать послушным, чтобы не ты играл, а через тебя играла вселенная, а для этого нужно уметь быть пустым местом, рабом проявляющего себя пространства. Никаких мыслей, никакой отсебятины, только рабское послушание, чуткая отзывчивость и смелая откровенность. По телу бежали мурашки, трепет и восторг разливались в крови, множеством тончайших волосков поднимаясь в теле. Так я чувствовал себя только в парке, но тот откроют лишь через три месяца, и меня снедала тоска по нему. К нему я потянулся мелодией, и притихший в кронах ветер, откликнувшийся на мой зов, подхватил мою мелодию и унес ее с собой далеко-далеко, в то место, что скрыто сейчас сизыми облаками. Спящая в основании позвоночника энергия проснулась, красной змеей извиваясь и поднимаясь вверх, заставляя изгибаться и поддаваться ее оживающей, пронзающей насквозь силе, вырывающейся в пространство и заполняющей его собой. Мне казалось, что под волосами бегут электрические разряды, заставляя пряди на голове шевелиться. Боль и тоска, взрыв и отчаяние ядерным взрывом вырывались из груди и горячими ручьями выбегали из глаз. Еще немного, и я разлетелся бы на атомы, если бы не его губы. Не знаю, когда именно я оказался в чужих руках, почему ответил на поцелуй, почему не почувствовал его приближения. Просто все пространство стало единым, забыв, как давным-давно отождествилось с вещами и разделилось. Он нырнул в этот океан вместе со мной, готовый утонуть. Когда флейту заменили его губы, мелодия в моей голове не исчезла, и он стал ее гармоничной частью, теперь уже я превратился в инструмент в его руках, а он в музыканта, играющего мелодию, которую я слышал. Я не открывал глаз, чувствуя каждой клеткой своего тела, как он прикасается ко мне. Его теплое дыхание на коже, прикосновение его губ к шее. Воротничок ослаб, следом за ним рубашка стекла с плеча, открывая грудь. Прохладный воздух из окна скользил по коже следом за его руками, добираясь туда, куда не дотянулся он. Он раскрывал меня словно книгу, обнажая страницы руками, с трепетом и осторожностью касаясь кожи, читая текст, написанный на ней. Я чувствовал его запах, изучая изгибы его тела. Возбуждение стало болезненным, и когда он расстегнул ширинку моих брюк, стон облегчения сорвался с губ. Еще никогда я так легко не расставался с собственной одеждой, никому не отдавался, свободно подпуская к себе. Он почему-то все делал правильно, и даже лучше, чем если бы я попытался ему подсказать, как следует действовать. Подняв меня на руки, он дошел до стоящего в дальнем углу рояля, бросил на него пиджак, оставленный на спинке кресла, чтобы мне не было холодно, и, посадив меня на крышку, устроился между моих ног. Долгой подготовки не потребовалось, в этом особенность моего тела. Отзываясь на партнера, чутко реагировал на него, поэтому я был готов, но когда он начал погружаться внутрь, чувства оказались слишком интенсивными, и меня затрясло от невозможности все это перенести, захотелось выкрутиться из рук и сбежать, но считав мои намерения, он сжал меня в объятиях, проникая глубже и вжимая в инструмент так, что стало трудно дышать, и почему-то эта неподвижность позволила немного успокоиться. Он медленно вышел и снова вошел. В промежности все сладко и болезненно тянуло. Ощущения расползались по всем телу, и я, цепляясь за его плечи, чтобы не упасть, терялся в ощущениях, пока он ускорялся, вбиваясь все быстрее и быстрее. Бушевавший шторм, достигнув пика, стих и, сползая в глубины океана, обнажил раскуроченные берега и нас, обнаженных и беззащитных в объятиях друг друга, словно мы с ним были давно потерявшимися друг в друге любовниками. Мы словно любили и будто у нас были чувства, но когда-то все проходит, и наше безумие прошло, схлынув в океан. Холодный воздух из окна касался разгоряченной кожи, помогая быстрее очнуться и вернуться из затихающего прибоя на крышку рояля. Он еще целовал меня, но я уже пришел в себя, осознавая, что мы сделали, и чувствуя, что все это время царапало мне губы. Разорвав поцелуй, я облизнул нижнюю губу и, отведя взгляд, попытался выбраться из его объятий, но он, словно испугавшись, жестко стиснул меня своими руками, снова прижимая к себе, и я почувствовал, что его член во мне снова становится твердым. — Нет-нет, — с трудом найдя в себе силы, хрипло попросил я. — Стой. Это… Он отрицательно мотнул головой, словно отгоняя мои слова как надоедливую муху. — Нет! — Голос утонул в запирающем крик поцелуе. Мы сделали это еще раз. Еще один мучительный раз. Болезненный и напряженный, пропитанный испугом и тоской предстоящей разлуки, он врывался в мое тело жадными, жесткими рывками, а я, чувствуя, как вымученное удовольствие в изнеможении ползет к своем пику, слушал музыку его прерывистого дыхания, почему-то стараясь ее запомнить. Странно… Но захотелось сказать ему «любимый» до боли в зубах, до зуда в губах, захотелось произнести эти слова незнакомому человеку. Пришлось прикусить щеку изнутри и с большим трудом самого себя остановить. Я старался не противоречить течению жизни, но там, где оно касалось застарелых ран, я не мог не закрыть сам себя от этого соприкосновения. Мы пришли к финалу еще раз, и, оттолкнув его, я неловко сполз с инструмента, чуть не свалившись на пол, но он подхватил меня за руку, которую я тут же вырвал, как только устоял на ногах. Как-то мне удалось выбраться в ту ночь из его поместья, он был против, но ту часть вечера я предпочитаю не вспоминать. Навязчиво стучалась в памяти одна лишь мысль: какого черта здесь вообще произошло?