Ну здравствуй, Баба-Яга...

На какой-то миг повисло напряженное, почти пугающее молчание. Шокированный, чуть возмущенный взгляд, от которого кровь, казалось, заледенела в жилах. Вот теперь нужно было бежать — да ноги будто бы вросли в неровную, укатанную бесконечными машинами, дорожку. — А ты правда Баба Яга? — сделала шаг навстречу ее бесстрашная девочка. — Ну… Раз уж мама сказала, — женщина выглядела настолько растерянной — обескураженной, что Вике захотелось немедленно схватить Маргошу за руку — и увести подальше от греха. Или грех — от нее… Но ее настойчивая малышка уже почуяла «добычу». — А где же твоя метла? — Марго подошла совсем близко, кажется, до кучи схватив колдовку за рукав пуховика. — Марго! Давай все же будем держать дистанцию, — ловко оттянула Виктория дочку от ведьмы, ощущая, как без того полыхающие адским огнем щеки грозят и вовсе превратиться в пепел. — Извините, — тихо пробормотала Комахина, убирая от лица нечаянные блондинистые пряди. — А где метла? — сделала шаг вперёд Ангелина, побуждая девушку сделать также, чтобы неспешным прогулочным шагом направиться вдоль заснеженной, не знающей конца и края аллеи, крепко держа свое чадо за руку. — Ну так… Где ты видела, чтоб ведьмы днём летали на метле? Это, знаешь, таинство. Это только на полнолуние можно. Или вот, например, есть такая Вальпургиева ночь… — А что такое Вапугивая ночь? — по-детски искажая слова, спросила дочурка, делая шаг в сторону идущей по краю Изосимовой. — Ну, солнце мое, это такое время… Ангелина говорила и говорила, а неугомонная Маргоша продолжала осыпать ее новыми и новыми «почему». Комахиной оставалось только искренне восхищаться поистине железной выдержкой ведьмы и ее умением находить ответы на самые каверзные, самые невероятные Маргошкины вопросы. С умилением и некоторой неловкостью взирая на свою малышку, отпустившую ее руку и теперь смело шагающую рядом с увлеченно что-то рассказывающей Изосимовой, девушка в который раз поняла для себя, что значит опыт. Что значит возраст — который не наверстаешь в неполные тридцать никакими книжками. Что значат знания поколений — которые, оказывается, могут так причудливо и просто храниться в одном-единственном, пусть и немного своеобразном человеке. Это было достойно настоящей ведьмы. Достойно той самой Бабы Яги — амплуа которой она «с бухты-барахты» вдруг «навесила» на Изосимову. И, похоже, не зря. Похоже, она не ошиблась… — Мама! — неожиданно громкий крик дочурки заставил вздрогнуть, наверное, не только маму, но и людей, мирно гуляющих в радиусе десяти-двадцати метров. — Мы же приготовили Бабе Яге подарок! — Да, действительно! — тотчас же спохватилась девушка, в мгновение ока застывшая на месте и принявшаяся с тщательностью таможенника на китайской границе прошаривать недра своей маленькой, но бездонной сумочки. Конечно, она планировала преподнести сей презент в немного другой обстановке — но лучше уж сделать это теперь, чем забыть и не сделать вовсе. А в ее положении уповать на трезвую, адекватную память совсем не следует… Наконец-то поиски увенчались успехом. — Вот, это вам! — все же осмелившись поднять взор на смущенную до предела и от этого такую до щемящего милую женщину, Комахина торжественно протянула ей небольшой, но, как показалось им с дочерью, весьма оригинальный подсвечничек в форме страшнючей летучей мыши, который, по словам Маргоши, «непременно должен был понравиться каждой Бабе Яге». — Миленькая моя… — голос ведьмы звучал настолько мягко и растроганно, что в голове молниеносно всплыли последние кадры «Реванша» с ее незабываемым «душа моя» и грядущими объятиями с Сотниковой. Мысль о том, что этот момент имеет шансы закончиться также, едва ли успела «проскочить» на задворки сознания, прежде чем Виктория так неожиданно и просто ощутила себя в плотном кольце теплых, не по-женски сильных и не по «Бабье-Ежьи» заботливых рук… — Ну зачем же так-то? — таким удивительным, таким позволительным в эту минуту казалось устроить голову на плече колдовки, чтобы неистово, «беспалевно», как говорит молодёжь, пытаться «вдохнуть» ее в себя. Ангелина пахла свежестью, недавно растаявшим снегом и хвоей далеких карельских лесов. Ангелина пахла ладаном едва догоревших церковных лампадок, дымом лесных ритуальных костров, строгостью древних берестяных манускриптов. Ангелина пахла домом — в котором Комахина никогда не была, но в котором, оказывается, так мечтала поселиться. Побывать — хотя бы мгновение, но и тех Господь дал слишком, слишком немного. — А со мной обняться? — конечно же, неугомонная дочурка мгновенно нарисовалась рядом. Конечно же, Изосимова заливисто, совсем не «рабоче» смеясь, аккуратно прижала малышку к себе, впрочем, достаточно быстро освободив ее из объятий. — А у меня для вас тоже подарочек есть, — проводя рукой по забавной Маргошиной шапочке с заячьими ушками, заговорщически подмигнула ведьма. — Вау! И какой? И где же он? — пристала с неминуемым «допросом» малышка. — Дома у меня. Но ты должна будешь сделать его сама, — строго объясняла колдовка. Теперь они снова шагали по чудесному питерскому парку — и, судя по уверенно устремленному взгляду вдаль, шагали в хорошо известном Ангелине направлении. Известном — с самого начала. — Баба Яга это же у нас кто? Ремесленник. А ремесло — всегда работа руками. — Это нужно будет ходить на работу? — едва ли не подпрыгнула не месте девочка. — У нас папа на работу ходит! И мама иногда. А мне рано еще туда ходить… — Ну, значит мама нам и поможет! — совершенно искренне, от души рассмеялась Изосимова, бросая столь же задорно хохочущей Виктории теплый, сыплющий озорными искрами взор. — Маме же не рано? — Маме в самый раз! — Виктория неожиданно ощутила, как за спиной вырастают огромные мощные крылья. Она верила. Она знала, что Ангелина непременно что-то готовила для них — хотя бы для одной Марго, ради которой, по сути, все и затевалась. Знала — хотя и купила ей этот подсвечник только потому, что на этом очень настаивала дочка — а не в надежде получить взамен какие-то блага. Но все же было приятно. Очень. — Ты тут живешь?! Ура, мы пришли! — неожиданно запрыгала на месте Маргоша. — Нет, солнце. Тут никто не живет. Это кафе, — колдовка неожиданно свернула налево и Виктория наконец увидела ее — небольшую деревянную, поистине сказочную избушку, которой в действительности не хватало только парочки курьих ножек. Путь в «избушку» прокладывали снежные фигурки Дедов-Морозов-Леших-гномиков, выстроенных ровным приглашающим рядком. — Кафе? — завороженно переспросила дочурка. — Ну да. Есть будем. — Детей? — в ужасе отшатнулась от Изосимовой девочка. — Меня есть будешь?! В книжках Баба Яга детей в печь кладёт на лопате. А потом вытаскивает и ест! — чуть не плакала Маргоша, прижимаясь к рыдающей — но скорее от смеха Комахиной. — Дитя, тебя дезинформировали, — наконец, утерев слёзы после пятиминутной истерики, отозвалась колдовка, открывая дверь в неизведанное для московских гостей, заведение. — А в печку Баба Яга и вправду закинуть может. Но исключительно в лечебных целях. Или согревательных, коль мороз разыгрался ни на шутку… А мороз-то сегодня действительно был суров. Но печки для «сугреву» не потребовалось — спасибо тарелочке щей и маленькой чашечке кофе (которого, если очень захочется, можно даже в ее положении). Наконец, с трудом, но осилившая половину десерта Маргоша убежала играть в так удачно обнаружившийся детский уголочек и они с Ангелиной смогли остаться наедине. Комахиной необходимо было много чего сказать ведьме — впрочем, подходящие слова как-то совсем не рождались в голове. — Спасибо вам, Ангелина, — странно и комкано начала она, помешивая сахар на дне второй по счету (главное, маленькой!) чашки капучино. — Вы извините меня, пожалуйста. Я же все это ради детей делаю. Я и на «Реванш»-то пришла благодаря своей старшей дочери. Сюда вот приехала ради младшей. Страшно представить, на что мне предстоит пойти ради него, — с нежностью взглянула на свой объемный животик Виктория. — Ну как же? — голос ведьмы звучал с беззлобной насмешкой. — Ты уже пошла. Точнее, ушла. Из «Реванша». — Но дело не только ведь в этом, — поджала губы девушка, с вызовом посмотрев на экс-соперницу. — Ты скажи мне, — женщина отвела взгляд в бесконечность галдящих посетителей для того, чтобы после неожиданно метко вонзить его в ясновидящую. — Почему я то? — Ну как… — не смутиться не получилось. Не получилось не отложить в сторону ту несчастную изящную ложечку, чтобы терзать-заламывать вместо нее свои красные, немного отекшие пальцы. — Я же не раз говорила об этом. Но если следует повторить еще раз… Девушка чуть наклонилась вперед, заняв блуждающий взор изучением причудливых старорусских узоров на изящной глянцевой скатерти. — Вы сильная очень, — Виктория все же подняла на ведьму глаза, наткнувшись не на насмешку даже — на стерильный, как оказалось, еще более ранящий скепсис. Ангелина не верила ей — но девушка не собиралась сейчас ничего доказывать. — Дело свое знаете и любите, что сразу видно. Да вы знаете, как будто бы всё на свете! И сегодняшний день был ещё одним тому подтверждением. Вы очень добрая, справедливая, честная не только с окружающими, но и с самой собой. Вы настоящая ведьма, блин! Такая, что и печь натопит, если надо — люлей пропишет, а если захочет — снимет трусы не только с Шепса, но и вообще с кого угодно! В носу неожиданно и очень недобро засвербело, а изображение сидящей напротив собеседницы, начало размываться и терять свои черты. — Вы невероятная, Ангелина. Я очень рада, что узнала вас в этой жизни. Ангелина… — наконец, добравшись до заветного платочка, Комахина впала в небольшой ступор. Оказалось, она, не в меру увлекшаяся переживанием собственных, «выливающихся за пределы», чувств, не успела понять, на каком моменте повествования неверие во взгляде Изосимовой окончательно ушло на «нет». Как болотную зелень красивых насмешливых, будто на самом деле непроницаемо-суровых ведьминских глаз обволокла пелена нечаянных счастливых слез… Слез Веры. Слез доверия. Слез Бабы Яги — сердце которой начало таять — как в самой чудесной сказке… — Все, все в порядке милая, — категорично отмахнулась она от уже выскочившей из-за стола с целью утешительных объятий Виктории. — Не привыкла я просто, не привыкла. Когда тебя на каждом углу «хабалкой» кличут — хорошим словам поверить непросто… — Ну так зачем же слушать их, Ангелина! — отхлебнула уже остывший кофе из чашечки уже благополучно вернувшаяся на место девушка. — Про меня тоже такое, знаете, пишут. Что я страшная, губастая, накаченная. И что теперь, слушать, что ли? И это они еще не знают, как меня сейчас разнесло. А то я бы у них ко всему прочему «слоном» и «бегемотом» стала. — Ну какой же ты бегемот, Викуль? — лёгкая, вполне доброжелательная улыбка однако не могла скрыть серьёзности в голосе ведьмы. Ее тягучий, застеленный странной, загадочной пеленой уже совсем не слез, взор солнечным зайчиком прыгал с губ девушки куда-то вниз, а потом возвращался обратно. — Ты даже не представляешь… — голос женщины вдруг приобрел утробные, хриплые, завораживающие нотки, в одночасье пустившие по спине табун колючих, слишком уж подозрительных мурашек. — Если бы только знала, насколько ты привлекательна… Ангелина дразняще прикусила нижнюю губку. Наконец она смотрела в глаза Виктории. Но выдержать этот взгляд оказалось совсем непросто. Невозможно. Ведь в этом взгляде почти не читалось привычной кошачьей зелени. Ведь в черноте этой, кажется, сами черти вечеринку закатили. Ведь в этом взгляде впору было утонуть — точно в топи северных вязких, вопреки всему затягивающих в самую глубину болот. Ведь в этом взгляде читалось в с ё. Безумие. Страсть. Зов — переходящий в мольбу. В недоумение. Страх. И дикое первобытное, противоестественное любопытство — уже щекочущее низ живота крыльями пестрых волнующих, тянуще-сладких бабочек… — Ой! — не слишком болезненный, но довольно внушительный пинок под дых заставил Викторию поморщиться. Видимо, почуявший неладное малыш решил предусмотрительно уберечь свою непутевую мамашу от крайне необдуманного шага. Только шага… Куда? — Что такое, солнце мое? — бездонную черноту в глазах напротив в мгновение ока сменила первозданная обеспокоенная зелень. — Все. Все нормально, — почва стала постепенно возвращаться под ноги. Но реальность по-прежнему не собиралась в целостный адекватный пазл. Ее осколки — отзвуки, фрагменты, запахи проносимых мимо официантами блюд размывались, плавились, долбили по мозгам, взывая к единственному инстинктивному, самому верному и простому из всех действию. Бежать! — Присмотрите за Марго, я сейчас! — на одном дыхании протараторила она, кинувшись (точнее сказать, стремительно поковыляв) в сторону дамской комнаты…