Дыши тише

Прежде чем мир исчез в круговороте гремящего металла, глаза резанула синяя вспышка. Молот в руках дрогнул, воздух всколыхнулся, как вода, в которую швырнули булыжник. И — он вынырнул из раскаленного скрежета в тусклый оранжевый свет. Что-то влетело под ноги — стол, взорвавшийся осколками пробирок, стаканов и ворохом взметнувшихся бумаг. В сотрясший пол грохот вплелся короткий вскрик: — Джейс! Он мотнулся на звук — слепо, рычаще, теряясь в неверном свете, неверном голосе. Бой не закончился: в ушах стучит кровь, тело — вперед разума. Сгреб рукой — не плащ, рубашку, — рванул на себя, чуть не столкнулся лбами — остановила только горькая память, сколько раз он расшибал нос о непробиваемый кусок железяки. И — замер. Мысли застыли, как натолкнувшись о невидимую стену. И дело было не в туманящем разум адреналине. Просто — это было невозможно. И невозможное приходилось впитывать по черточке. По волосинке в темной спутанной шевелюре. По миллиметру кожи на бледном скуластом лице, застывшем оторопелой гримасой. По облупленным кусочкам кожи на приоткрытых обветренных губах. По капле янтарного пигмента в распахнутых глазах. Это был Виктор. Это был Виктор, каким Джейс помнил его по долгим часам в лаборатории, по вечерам за пыльными книгами, по разгоряченным спорам и вымотанному молчанию, когда оба уже надорвали глотки, и так друг друга и не переубедили, но посматривали искоса, с плохо скрываемым удовлетворением — плевать, что ты не согласен, по крайней мере, ты понимаешь. — Джейс? — Виктор вглядывался в него, будто видел впервые в жизни. — Что ты... Джейс развернулся и с силой впечатал его в стену. Значило все это только одно: или — очередной проклятый трюк, или — это все-таки Виктор, настоящий, а значит... Рука хлопнула его по лицу — Джейс отклонился, сбив удар, но опасался напрасно — сегодня Виктор бил как младенец. Джейс выпустил рубашку и вогнал ладонь ему под подбородок, сгреб пальцами тощую длинную шею. Виктор трепыхнулся, давясь под удушающей хваткой, ударил каблуком о стену, снова занес руку, но когда Джейс — снова по привычке, — вскинулся, удар пришел не оттуда. Трость — каким чудом не выронил? — хрястнула Джейсу по запястью. Полоса шпарящего кипятка волной взметнулась до локтя. Джейс разжал пальцы лишь на миг, но этого хватило. Виктор, этот проклятый задохлик, с неожиданной силой толкнул его в грудь и вывернулся, метнулся вбок. Джейс вклинил ногу, подсек, но Виктор завалился не вперед, а плечом на него, сбив равновесие. Джейс рухнул на пол вместе с ним, перехватил снова взлетевшую трость, но Виктор уже отбросил ее, как ящерица — хвост, и руками перебросил себя к двери. Ни уцепиться за порог, ни подняться со своей трехногой позы не успел — Джейс перекатился следом и вцепился в отставленную назад ногу. Виктор взвыл, коротко и придушенно. Джейс рванул его к себе. Каблук ботинка впечатался ему в челюсть — Виктор перевернулся на спину, но лягнуть во второй раз не успел — Джейс подмял его под себя. Снова вдавил ладонь в дергающийся кадык. — Дж... — обгрызанные ногти впились ему в руку, попытались расцепить пальцы — черта с два, приятель, не у одного тебя стальная хватка. У Виктора из носа шла кровь — вот уж странное зрелище. Джейс все еще мог разглядеть очертания маски в треугольных скулах, злой рыжий огонь в сощуренных глазах. Это просто — еще одна битва. Еще один день, когда они пытаются убить друг друга. Только сегодня — у него получится. Может быть, только сегодня и получится. Тело под ним извивалось все слабее, ногти уже не соскабливали валики содранной кожи, только покалывали последними конвульсивными укусами. У Виктора посинели губы, дыхание забивалось в смятом горле сиплыми икающими всклоками. Драка — кончилась, сопротивление — подавлено, и теперь, когда кровь не стучала в ушах раскаленным молотом, Джейс слышал это дыхание очень отчетливо. Он знал, что нужно — заслониться от этих звуков другими. Воем покореженного металла — сколько раз он швырял Виктора наземь, разливал молотом оглушительный звон по железным пластинам? Треском костей — сколько раз Виктор их ему ломал? Сколько раз... У Виктора было мягкое горло. Худое, жилистое, с остро торчащим кадыком, но мягкое. Когда Джейс вдавил пальцы сильнее, они не шкрябнули по мертвому металлу, а впились в упругие мышцы, в перетянутые сухожилия, в отчаянно клокочущий пульс, выстукивающий свои последние секунды. Джейс уже не мог разглядеть цвет глаз Виктора, все расплывалось. Только расползшиеся зрачки еще сверлили его двумя сверлами. Черными. Поблескивающими. Задушенное дыхание, как заглохшая труба. Только не труба. Не заглохшая. Горло. Синие губы. Джейс не заметил, как расцепил пальцы. Не заметил, как сжал их снова — в кулак, потому что все в нем рвалось, требовало, умоляло обрушиться на это лицо, измолотить в кровавое месиво, только чтобы больше не смотрел, только чтобы больше не дышал... Он с размаху опустил кулак. Еще. И еще. Слабый сиплый кашель едва пробивался в зазоры между гулкими вспышками боли. Капли крови на полу. Занозы, с каждым ударом всаживавшиеся глубже. Туманящая взгляд красная пелена грозила захлестнуть с головой. Ярость рвалась из груди обдирающим горло рыком. А за ней — что-то черное и такое бездонное, что страшно смотреть. И Виктор... Виктор лежал, ощупывая горло слабыми пальцами, и таращился на то, как он обрушивает на деревянный пол удар за ударом. Стук. Стук. — Джейс... — сипит, как на последнем издыхании, будто последние слова, которые скажет в этой жизни. — Что... с тобой такое... Прохладные пальцы сомкнулись на его запястье. Джейс стряхнул их — яростно. Еще яростнее — обернул оскаленное лицо, навалился на Виктора всем телом. Он потерялся — потерялся в буреломе памяти в тот самый миг, когда врылся пальцами Виктору в волосы, вжался щекой ему в шею и резко вдохнул. Даже спустя столько лет Джейс слишком хорошо помнил его запах. Сухая горечь медикаментов — таблеток и пузырьков у Виктора по карманам хватило бы на переносной медпункт. Анисовая отдушка сладкого молока, которое целыми днями могло заменять ему нормальную еду. Несвежая одежда — верный знак, что кое-кто несколько дней кряду не выходил из комнаты, корпя над очередным проектом. И — тот особенный запах, который у каждого человека свой, описать который невозможно, но от него у Джейса стиснуло грудь, а в горло набилось столько слов, которые он хотел сказать, и не мог, и не стал, потому что было поздно, потому что всегда было поздно, потому что все равно не услышал бы их в ответ, и какая уже разница? Ему было плевать, что он тянет Виктора за волосы слишком сильно, что тот задыхается под его весом, что сердце у него колотится, как у кролика, и эхо этого грохота бьется у Джейса под щекой, бьется, будто хочет прорвать кожу и снова унестись вместе с жизнью, снова уступить место ровному машинному гулу. — Виктор, — он не узнавал себя, сгребающего Виктора в отчаянных объятиях, не узнавал свой голос, почти ласковый, почти жалобный, почти — умоляющий. — Виктор, я должен тебя убить. Я должен. Под грудью заворочалась рука, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. Джейс повернул голову — самую малость, только чтобы встретиться краем глаза с краем глаза. Самое страшное — во взгляде Виктора не было страха. Только тихое озадаченное недоумение. Он тоже повернул голову — так, что их носы соприкоснулись. Раскрыл губы — в сантиметре от губ Джейса. И выдохнул, шепчуще, едва слышно: — Кто ты такой?