зима в двенадцатой палате.

на костях моих, мокрых и обглоданных, сотни тысяч раз выцарапано твое имя. 

— unknow.

***

запись №18

сегодня на улице пасмурнее, чем обычно. есть ощущение, что солнце уже никогда не вернётся. почему эта зима тянется вечность? 

я чувствую себя лучше. наверное, это из-за таблеток. 

слушай. 

ты знаешь, как пахнет холод?

это твои пальцы,

неосторожно касающиеся моей души,

замораживающие все слова на губах.

ты знаешь, как звучит боль?

это тишина между нами,

разрывающая грудь,

когда я не могу найти тебя в темноте.

но ты знаешь, как чувствуется жизнь?

это мгновение, когда твой взгляд встречается с моим,

и этот ледяной мир вдруг становится теплее,

пусть даже только на один вдох.

твой вдох. 

***

мы абсолютно не умеем ценить.

кто бы что ни говорил, но люди чрезмерно эгоистичны и поверхностны: этому навыку обучиться не суждено ни одному из нас. например, как часто вы обращаете внимание на количество шрамов на коленках вашего близкого человека? или на его глупые и странные привычки, что кажутся неуместными в любой ситуации? а на громкость его смеха в моменты дикого, безудержного счастья? я знаю, что не задумываетесь.  и это странно, ведь никто не вечен. однажды, в любой случайный вторник, вы встретитесь в последний раз, а после вам останется только глазами изучать его фотографию и пытаться вспомнить хоть что-то. и вы будете молить к небесам о том, чтобы хотя бы на секунду снова его коснуться.  это чем-то похоже на дыхание, да? наши легкие сами по себе выполняют всю важную работу, под руководством бессознательного. однако, сейчас вы скорее всего сами контролируете каждый вдох – только потому что вспомнили об этом и придали определенное значение. так и с людьми: в определенное время ты осознаешь, как важен для тебя человек, но только после условного напоминания. чаще всего, это происходит тогда, когда уже времени не осталось. и ценить уже попросту нечего. быть может, вам повезет, и вы осознаете это раньше, чем в ваших ушах раздастся адский реквием. 

***

в темноте мелькают ослепляюще яркие образы, кружат свои бесноватые хороводы вокруг слабой жертвы, зная, что та сейчас сойдет с ума от их адского танца. среди них собрались самые давние, сгнившие под тонной пыли, страхи, что все ещё теплятся надеждой насытиться, забрав очередную жизнь. цепляются за нее своими костлявыми холодными пальцами и топят в фантомной крови.  на костях беглого прошлого разрушены были постройки печального настоящего, что слезами впитались в гнилые останки. быть может, на ветках мертвой сакуры вновь распустятся нежные цветки, а мутная пунцовая жижа в русле реки жизни вновь превратится в очищенную кристальную воду. а может и не быть такого, ведь то, что умерло – более никогда не зацветет и не воскреснет.  в груди разгорается пожар, что смертоноснее средневековых пыток огнем. ребра рассыпаются в костный прах, сосуды лопаются от обжигающего пламени, а сердце заживо горит, покрываясь уродливыми дырами и завывая в агонии. хотелось вскрыть грудную клетку и залить все внутренности остатками живой воды. хотелось выжить. а голоса нет. как бы бедняга в теле жертвы не надрывал связки, тишина могильной плитой накрыла тело, не позволяя даже слабому шепоту пробиться наружу. в бессилии опускаются дрожащие руки, подпуская посланников дьявола ближе. тело слабое, вязкое, бороться нет возможности.  в такие моменты, человек либо сгинет в одиночестве, либо будет спасен кем-то, кому стал дорог.  и тогда его окружает холод. мягкий, обволакивающий, будто сам ледяной океан заключил его в свои объятия. кто-то рядом, и от этого присутствия мороз пробегает по коже, будто его коснулось что-то сверхъестественное. то, чего не существует и никогда не существовало. — тш-ш-ш, джисон, я здесь. дыши, я здесь.  минхо его спас. протянул руку в темную бездну в попытке дотянуться до пропадавшего хана, и успел.  он подставил свое костлявое плечо тогда, когда собственная опора превратилась в желе. подхватил горящее тело своими холодными руками тогда, когда душа почти разорвалась адскими конями на четверти. говорил тогда, когда невыносимость одиночества достигла апогея.  в объятиях ли так прохладно, будто ты в порыве ребячества нырнул в сугроб рыхлого снега. горячая кожа покрывалась мурашками от аккуратных касаний. когда хан растекся в бесформенной луже слабости, ли сгреб его в одну целую кучу, и медленно, часто дыша, укачивал его в ритме старой колыбельной.  — это был кошмар, слышишь? я рядом, ты в безопасности.  да, джисону часто снились кошмары. там умирал он, его близкие люди, вселенные, миры. все умирало. и он совершенно ничего не мог с собой поделать: рыдал сквозь сон от страха, пытаясь выжить. даже когда он пробуждался, реальность не сразу приветствовала его. он мог проснуться среди ночи и до самого рассвета, пряча свою голову под одеялом, задыхаться от слез.  и у него никогда не получалось спастись: в любой ситуации и в любой ночной вселенной он проигрывал. потому что страхи всегда будут сильнее, особенно, если им не угрожает взгляд бесстрашного со стороны.  так было ровно до тех пор, пока рядом с ханом не появился минхо. минхо стал тем самым бесстрашным. он мгновенно просыпался от чужой истерики, несмотря на то, что спал крайне редко и мало, и подрывался со своей постели к соседней, чтобы помочь. он буквально вышибал ногой дверь в чужие кошмарные сны и вытаскивал джисона из вязких лап страха своими руками.  минхо сидит рядом, медленно, с бережной заботой, перебирая его волосы, поглаживая его голову, словно это его единственная задача. в его движениях есть что-то первобытное, как у зверя, защищающего своего товарища от неизвестной опасности. объятия его становятся крепче, словно он хочет, чтобы джисон знал: он здесь, рядом, и никуда не исчезнет.

откуда он знал, что нужно делать?

ли медленно, почти любяще, расчесывал волосы младшего пальцами, едва касаясь чувствительной кожи. старший не переживал, казалось, не терялся. обнимал так крепко, чтобы хан точно почувствовал, что он в безопасности. и шептал всякий детский лепет, пытаясь отвлечь беспокойные мысли младшего от ночного ужаса.  в этой палате появилась даже собственная странная прогрессия: чем чаще джисон вскрикивал во сне, тем дольше продолжались их объятия.  этой ночью джисон держал минхо за грудки, вытряхивая в чужие ребра свой пыльный мешок боли, дольше, чем когда-либо. и не потому, что сон приснился ужаснейший – наоборот, он был терпимее многих. и даже не потому, что парню не хотелось оставаться одному в этой влажной постели. 

он совсем не хотел его отпускать. 

плакал искренне. до боли сжимал ткань чужой кофты в области нагрудной фразы на японском. держался, словно за последние песчинки времени в антикварных часах жизни.  и почему он так в него вцепился? возможно, на это были свои причины. и, возможно, даже уважительные. минхо не осуждал его печаль: никогда не обесценивал частые соленые переживания. он тихо сопереживал его прошлым утратам, боли настоящего и страхам туманного будущего. и даже не оскорблял, бывает же такое. хан совсем позабыл, каково это: чувствовать себя важным и правильным. знаете, то самое ощущение, что ты имеешь право на ту жизнь, которую ежедневно выбираешь.  чувство, будто возвращаешься в свое тело из туманного лабиринта.  поэтому он и раскисал рядом с ним часто и много: потому что чувствовал, что ему разрешают. нет, иначе: чувствовал, что может перестать колотить себя чугунным молотом, дабы выкроить идеальную каменную статую. возможно, поэтому кошмары перестали быть его основным поводом до слез.  будто он дождался того человека, рядом с которым можно выпустить свое почти лопнувшее от чувств сердце из темницы.  и когда соль сухой пылью застыла на щеках, а дыхание практически достигло равновесия, он продолжал сжимать своими ладонями кофту, что пахла ментолом и океанской бездной, лбом упираясь в чужую грудину. ли продолжал укачивать его даже спустя полчаса, а джисон затих, точно ребенок, затаившийся в углу дивана в полночь, только бы родители не вспомнили о том, что тот ещё не спит и все еще смотрит с ними вечерние новости.  — минхо… тихо, как перезвон колокольчиков среди оркестра, и нерешительно, как стажер среди руководителей, шепчет хан. он всегда обращался к ли аккуратно, будто опасался наступить на проклятую мину. а грудь его, в которую продолжал дышать джисон, точно усыпана миллиардами взрывоопасных точек. потому что до чувствительного сердца буквально одно движение.  — м? тот продолжал беззвучной колыбельной успокаивать младшего, опустив глаза на его макушку. он отозвался не сразу, будто дописывал свою мысль до точки.  — давай вместе умрем? — лепечет с безнадежной надеждой.  человеку нужен человек. чтобы сходить за новыми свечами для дома, посмотреть знаменитый бестселлер в кино, повздорить из-за дурацкого цвета новых штор, проводить до дома родителей поздним вечером, менять мокрую холодную салфетку на горячем лбу, перетирать между пальцами чужие волосы, смеяться с родных бессмысленных оговорок, облокотиться на крепкое плечо уставшей головой, испить последний бокал вина в субботний вечер. или просто умереть.  и джисон человек. и минхо тем более.  — что? человек, что все ещё держал глаза закрытыми и не поднимал своей головы, вдыхал полными легкими приятный аромат прикрытой души старшего, то и дело пытаясь пробраться внутрь его грудной клетки. человек, что был щитом и стрелами, склонил свою голову и округлил глаза от странности прозвучавшего предложения.  но объятий они все ещё не разорвали.  джисон не поднял головы, глаза его всё ещё были закрыты, как будто он боялся взглянуть в лицо своему собственному страху. он впитывал в себя аромат минхо, его холодную, но такую надёжную близость. и, несмотря на ужас собственного признания, он нашёл в себе силы продолжить. — ну… не знаю. можем пойти и прыгнуть с крыши. или одновременно выпить месячную дозу нейролептиков. или… просто исчезнуть. разве не прекрасно: я, ты и вечное спокойствие? минхо смотрит на эту растрепанную макушку, и в его глазах мерцает тихая печаль, но вместе с тем и что-то более глубокое, пронзительное. что-то, что должно прозвучать отголоском нежности в этой белой комнате. что-то, что невозможно озвучить.  — нет, джисон, — тихо отвечает ли, и в его голосе – вся нежность, на которую он способен. — тебе нельзя умирать. никогда. — почему? — спрашивает джисон. его глаза, как брошенные тени, взметнулись к лицу минхо. в этом взгляде — всё, что он прятал, вся его обнажённая уязвимость, открытая рана. он так боится услышать ответ, но ещё больше боится не услышать его. проклятая аксиома его проклятой жизни.  хан чувствует себя брошенным щенком: будто его маленькую любовь выбросили вместе с мятой коробкой из под еды быстрого приготовления. от этого чувства плечи сами расправились, а глаза встретились с двумя океанами чужого холода. минхо не отводит взгляд. он позволяет джисону увидеть всё, что скрыто внутри: печаль, смешанную с сочувствием, тьму, смешанную со светом. его голос мягок, но твёрд, как прочная ткань, сплетённая из тысячи нитей.  — ты светлый человек. таким нужно жить, чтобы делать этот мир лучше.  — ты тоже.  хан только на сантиметр отпрянул от чужой груди, лишь для того, чтобы ткнуть пальцем точно меж ребер той. он так яро хотел вырвать его побитую душу и вложить хозяину в ладони, чтобы показать каждый мелкий шрам, каждое яркое пятно и каждый пыльный закоулок её. он хотел показать тому, что его душа очень красива. хотел, чтобы тот перестал её топить в чем-то очень опасном.  — и я тоже. — с мягкой улыбкой.  минхо спокойнее с этим странным парнем. удивительно, но к нему вернулся хромой и почти долгий сон, в котором ему можно было расслабиться и сложить оружие, что всегда поднято в позицию готовности. и мыслей стало меньше: они разрастаются, точно опухоль, в черепной коробке тогда, когда мозг не занят ничем. а рядом с ханом мозг ли всегда был занят, так сказать.  — тогда, давай жить вместе? небесный свод рассекла падающая серебристая звезда, что сгорела в алом пламени атмосферы, выполнив свою космическую миссию. потому что звезды – почти люди, только жизнь каждой из них имела ценный смысл.  — мы живем… …вместе. хан хотел вместе.  но он промолчит. есть ощущение, что на сегодня достаточно. будто минхо и так превысил дозу возможного. позволил больше, чем необходимо.  поэтому до утра джисон будет молчать. а потом вновь, вслед за таинственным солнцем, спрячется под серое одеяло и будет шептать что-то собственной луне. потому что только она его и слышит.  и впервые назовет луну эту: — зима. 

***

запись №16

сейчас вспомнил, как мама в детстве научила меня принимать решения. она говорила, что нужно только озвучить для себя все варианты и представить, что каждый ты отверг. по итогу, если от какого-то упущенного варианта сердце екнуло так, что свело извилины, значит именно его оно и выбрало. 

я бы выбрал минхо, если честно. но он смотрит на меня так, будто он не выберет меня. мне надоело всё время думать об этом. вот бы прострелить себе эту тупую голову. 

почему он так часто молчит? я делаю недостаточно?

за месяц я открылся ему на три тысячи процентов, а он и одну пятую себя мне не показал.

несправедливо. 

раздражает. 

что мне ещё сделать, чтобы он доверился мне?

***

— зима? — зима.  — значит, я похож на слякоть, отмороженные конечности, мокрую одежду и сумасшедший мороз? — нет.  — тогда почему ты хочешь называть меня так? — ты похож на пар изо рта, кривой узор на окнах квартиры с утра, одинокий снежок, чей-то смех вдалеке, заржавевшие санки, хрустящие следы и самый долгожданный подарок под елкой.  — а, это мило… слушай, а у тебя шизофрении нет случайно? такие ассоциации странные.  — каков объект чувств, таковы и чувства. — в этот момент, с круглыми глазами, ли повернулся на спину, не моргая разглядывая ночное небо.  новый ночник дарил белым стенам теплых звезд, россыпью песка брошенных тусклым светом на их поверхности.  — представь, какие мы крошечные. среди миллиардов этих звезд, — пока ли пилит взглядом потолок, указывает на белые точки пальцем, будто тот обратит на этот жест внимание. — мы – две частицы пыли на огромном шаре. думаешь, в чем-то есть смысл? а ли не ответил. насущный и такой значимый вопрос затерялся среди блестящих проекций, отскакивая эхом в черепной коробке адресата. глаза минхо сияли взрывом кислотных комет, ядом своим уничтожая все вокруг.  он смотрел в бескрайний потолок. джисон смотрел на него. снова аксиома.  ровно тридцать дней – столько понадобилось хану времени, чтобы окончательно утонуть. нельзя сказать, что до этого ноября он плавал с гордо поднятой головой на поверхности воды, но, все же, на плаву держался: с кратковременным уходом на дно, передышками и без сил, но держался. а сейчас захлебнулся окончательно, только немного в другом ключе. 

в каком – «другом»?

они лежали в полумраке палаты, освещённой лишь слабым светом ночника. это был их привычный ритуал — молча лежать, каждый в своей кровати, и просто ощущать присутствие друг друга, словно ни один из них не хотел нарушить тонкую, почти невидимую связь, которая тянулась между ними. джисон был повернут к минхо, не отводя взгляда, и чувствовал, как что-то новое и необъяснимое всплывало на поверхность его мыслей. это было чувство, которое он совсем не способен был разобрать, но от которого совершенно невозможно было отмахнуться. минхо тоже лежал, устремив взгляд в потолок, но в его взгляде было что-то странное, глубокое и отстранённое, как будто он находился где-то далеко, не рядом. быть может, он вознесся к своим сестрам - горящим звездам? джисону казалось, что он может буквально слышать его дыхание: каждый тихий вздох был точно подвешен струнами арфы в воздухе, заполняя пространство между ними. и вдруг, будто по невидимому сигналу, минхо медленно повернул голову в его сторону.

неужели, он слышит его молчание?

их взгляды встретились, и на этом моменте хан потерял связь со своей психикой. осталось лишь безвольное тело, пластом лежавшее на узкой кровати. джисон замер, словно под воздействием невидимой силы, которая удерживала его на месте, не позволяя разорвать этот контакт. что-то дрожало между ними, как тонкая стеклянная плёнка, которая вот-вот может разбиться, но они не осмеливались сделать ни шагу. в этих взглядах было всё — и боль, и сомнения, и нечто большее, нежели легкая дружба. — хочешь полежать вместе? со мной? — хан сам не понял, что и зачем сказал. — мне страшно одному.  у старшего брови едва заметно дрогнули от этих слов, а губы слегка приоткрылись. кажется, он впал в мысленную кому, потому что за его взглядом совершенно ничего не таилось. ни сомнений, ни радости, ни злости. пустое ничего. и хан хотел разрыдаться от возникшей неловкой паузы.  вот бы ли был честен. говорил о своих мыслях также своевременно и прозрачно, как и младший. тогда ему было бы легче составить карту его души в своей голове. и легче признаться самому себе в том, что стало очевидно для обитателей этой несчастной палаты. — хочу. — спустя несколько секунд, слух режет долгожданный бессвязный шепот.  со стороны темного пятна раздалось неуклюжее шуршание одеяла. темное пятно поднялось с хрустом суставов со своей постели. темное пятно остановилось над постелью хана.  эти взгляды сверху вниз хану нравились. ли рассматривал его маленькое тело, как предмет сильнейшего гипноза, с приоткрытыми губыми и полузакрытыми глазами. он молча спрашивал разрешения, чтобы стать еще ближе, стать одним целым темным пятном. а кто джисон такой, чтобы отказывать этому мягкому и неловкому приказу? Правильно, никто. поэтому медленно, не разрывая их зрительного контакта, подвинулся, освобождая часть кровати для соседа, который тут же упал рядом.

сенсорный голод. 

сенсорика – чувства, голод – неудовлетворенная потребность. и когда они сталкиваются, точно две полярные вселенные, в желеобразном мозге, где каждая химическая реакция распалась на сломанные атомы, происходит переливающийся огнем и радугой бензина взрыв. мысли бесконтрольным вихрем пролетают в черепной коробке, так молниеносно, что ни одну схватить не представляется возможным. а по артериям буреломно несется кипящая кровь, раскаленная до температуры самого ядра земного шара, донося свой болезненный ток до каждой клетки.  воздух вокруг натурально плавится и на щеках оставляет румяные ожоги. джисон дышит чаще, чем должен, и беспорядочным стуком собственного сердца заполняет и без того тесное пространство между их телами. для кого-то, 30 сантиметров – это запредельно близко, но для хан джисона, резко оголодавшего, они ощущаются, как дико непреодолимое расстояние между двумя огромными континентами. от нехватки кислорода его конечности подрагивали, но ли будто не обращал на такое странное поведение должного внимания.  он своим острым взглядом рамсал белый потолок, будто разрезая тот на многотонные куски, падающие на их тела с пыльным грохотом. то ли жутко, то ли неловко старшему, но он продолжал прижиматься к краю постели, едва заметно вздрагивая от каждого дерганого движения хана.  а у джисона, в то же время, почти слюна текла изо рта. как исхудавший волк, запертый в клетке с мясистой овцой, он повиновался своим несуществующим инстинктам. тяжело было определить, чего точно хотел его мозг: то ли обвернуться этим человеком, как пуховым пледом, то ли вгрызться ему в кожу на запястьях, чтобы преисполниться всеми возможными чувствами. 

он животным образом желал почувствовать его. 

стать ближе, прорасти ему ветвями сухого дерева под кожу, проткнув насквозь сердце. быть рядом, да настолько, чтобы стать его полумертвым дыханием, неразличимым сердцебиением и слабым артериальным давлением. быть с ним, во всех смыслах.  хуже, чем тяга к самому пагубному наркотику, и сильнее, чем вера в самую древнюю религию – вот как можно описать разливающееся по сосудам желание. и джисону даже почти страшно, потому что он этого желания действительно боялся и не мог контролировать его. выглядело все это для его больного мозга так, словно глаза наяву наблюдают за концом всего света.  и, неожиданно для обоих, ли бросил красную тряпку прямо в лицо джисону. его тяжелая рука неуверенно дрогнула и протянулась ближе к младшему. и, не осознавая до конца, что делает, джисон подался навстречу, его пальцы осторожно встретились с пальцами минхо. их руки замерли, слегка переплетаясь, и это прикосновение было странным и невероятно личным, как будто они касались не только друг друга, но и чего-то, что лежало глубоко внутри них, обнажая скрытые слои внутренностей. в этот момент джисон ощутил, как дыхание стало частым и прерывистым, словно его сердце билось не в такт с его мыслями. минхо скользнул взглядом по его лицу, а затем, будто решившись на что-то, медленно подался вперёд. их лица оказались так близко, что джисон мог почувствовать холод его дыхания на своей коже, и на секунду ему показалось, что весь мир вокруг затих, оставляя их наедине с этим невыносимо напряжённым, нереальным моментом. настолько нереальным, что оба перестали дышать, будто отпечатались красками на полотне великого художника эпохи ренессанса.

я, ты и вечное спокойствие.

медленно, почти болезненно осторожно, губы минхо коснулись губ джисона. это было неуверенное, неловкое прикосновение, словно они оба боялись, что этот шаг станет началом чего-то, что нельзя будет остановить. чего-то, что уничтожит не только их, но и весь свет во вселенной. их губы соприкоснулись на миг, но этого касания оказалось достаточно, чтобы волна тёплого жара прокатилась по телу джисона, оставляя огненные отпечатки в каждом его нерве. поцелуй был лёгким, но в этом невыразимо интимном жесте было столько мучительной нежности и страха, что джисону казалось, что он не выдержит этого ощущения. каждая нервная клетка, коих насчитывалось в организме хана гораздо больше, чем миллион, взорвалась цистернами радиоактивных смесей, пуская вместо крови яд. не обычный – тот, что сводит с ума, изводя мысли до виселицы, и блокируя все остальные импульсы.  ли минхо. человек, который лишил хана рассудка. его прохладное и редкое дыхание щекотало кожу. губы, в которые въелись вкус дешевых сигарет и колючей перечной мяты, таяли от чужих прикосновений, точно случайно найденный в заброшенной снежной пустыне снеговик. запах скорби и тяжелого парфюма разъедал рецепторы, как и ледяная поверхность его мягкой кожи. на тонкой, худой шее прощупывалась ровно одна крупная артерия, которая выступала единственным доказательством того, что это обыкновенный человек, а не труп из белого мрамора. как испуганная жестоким ранением от человеческой руки лань, ли дрожал на кровати хана. и этот вид, открывающийся его ощущениям, взрывал сгоревшие звезды в их космосе.  он так боялся спугнуть его своим безумным желанием. но он хотел больше, глубже, сильнее и ближе. и тело отказывалось слушать остатки ясного разума, поэтому его руки были развязаны – они подминали чужое слабое тело под свое, беспорядочно исследовали каждый сантиметр чужого тела, задерживаясь на особенно чувствительных местах, и пытались просочиться под эту холодную дерму, чтобы раз и навсегда слиться в одно единое целое.  минхо чуть крепче сжал его руку, и джисон почувствовал, как его сердце замерло на долю секунды, а затем забилось с новой силой. в их поцелуе было столько несказанных слов, столько противоречий, что джисон не мог удержаться от мысли, что они стоят на грани пропасти, не осознавая, куда этот шаг их приведёт. когда они отстранились, джисон заметил, что лицо минхо стало ещё бледнее, а в его глазах светилось что-то странное — холодное, как ледяная вода, и одновременно тёплое, как огонь. только его мягкие губы обладали оттенком - пунцовым, мягким и размытым розовым оттенком. он смотрел на джисона с такой безмолвной тоской, что у того внутри что-то болезненно сжалось. минхо не произнёс ни слова, но взгляд его говорил о тысяче вещей, которые он пытался скрыть: о страхе, одиночестве и глубокой, мучительной привязанности. — не уходи, минхо. пожалуйста.  тот промолчал. опять. но хан уже научился общаться с этим черным пятном, у которого губы со вкусом перечной мяты, без слов. он уловил едва заметный кивок головы, нервное сглатывание вязкой слюны, перетирание пальцами чужой кофты и невесомое движение. ли подвинулся к нему ближе на долю миллиметра, но это было победой для обоих.  этого было совершенно достаточно, чтобы хан преодолел оставшиеся двадцать сантиметров и накрыл чужие губы своими. опять.  и снова, снова, и снова. 

***

когда хан только поступил в начальную школу, он начал посещать церковь по вторникам, вместе со своей матерью. это был их единый ритуал: ровно за десять минут до полудня ребенок уже топтал землю у выхода из школы; по дороге к храму, в одной его руке теплилась мамина горячая и мягкая ладонь, а в другой – кекс с апельсиновой начинкой; на входе в запущенное здание ребенок с удовольствием орошал руки в крапильнице со святой водой, чтобы поприветствовать бога, перекрестившись; во время служения сидел на деревянной лавке, положив ладони на колени, и только изредка цеплялся за однотонную юбку матери, перебирая рюши крохотными пальцами. несмотря на то, что хану не было и семи лет, он беспрекословно соблюдал все правила церкви: не нарушал тишину, не изводил окружающих от скуки, не врал в кабине для тайной исповеди. он переступал порог чистой душой, и выходил из здания таким же чистым, и даже более счастливым, потому что мама, плывущая рядом с ним, сияла после службы ещё ярче, чем до нее.  поэтому хан с шести лет всей душой обожает вторники. такая привычка.  — зачем кошкам исчезать? — джисон, не суди книгу по названию. — минхо почти рассмеялся такому ребяческому отношению к произведениям искусства. — там совсем не про кошек. джисон сидел на чужой кровати, лениво перебирая обложку книги. а рядом, положив свою голову на чужие колени, минхо растянулся, словно сонная кошка, рассматривая мелкую трещину на потолке. они болтали неторопливо, впитывая в себя проведенные вместе минуты. минхо в очередной раз пытался поделиться с младшим своими мыслями через бумажную книгу, хан все ещё противился, но только из-за своей ненависти к чтению. будь любимые книги ли музыкой, джисон бы скупил каждый диск и каждую пластинку с мелодиями, разбивающими тому сердце. — не знаю, звучит скучно. — там смысла явно больше, чем на этикетке освежителя воздуха. я клянусь, тебе она точно понравится. возьми почитать. или, если хочешь, я почитаю её нам. — хочу. — перебил на полуслове, потому что предложение старшего звучало приятнее, чем любая человеческая мечта. ли прикрыл свои глаза и, почти мурча, мягко хихикнул. — я знал, что ты согласишься. в такой медовой патоке проходили их дни. когда солнце озаряло стены палаты, они грели свои сцепленные руки в его лучах. когда тучи сбрасывали тяжелую артиллерию в виде пушистого снега, они рассекали спертый воздух в белых коридорах. это было особенно нежно: медленно бродить там вдвоем, обретя друг друга, среди таких одиноких и разбитых людей. джисон старался чаще обнимать минхо, потому что ему казалось, что тот все время дрожит от холода. и ли позволял, не сопротивлялся, будто подтверждая, что с джисоном ему значительно теплее. когда дверь палаты открылась, джисон вздрогнул. и минхо тоже, как по команде, подорвавшись с чужих колен. — джисон! — голос матери ворвался, наполнив комнату звуком тепла и тревоги. она рванулась к сыну так, что пакет с гостинцами выскользнул из рук, упав на пол с глухим шорохом. в следующий миг её руки обвили его плечи, прижимая к себе слабое тело сына так крепко, что он почувствовал её дрожь. она пахла домом, ванилью и чем-то едва уловимым, знакомым, словно аромат самого раннего детства. — я так скучала… — женщина с мягкими чертами лица, чьей копией и был хан, аккуратно обхватила его растерянное лицо руками. — ты чего такой бледный? как ты? боже, как же я скучала... — её голос дрожал, будто она старалась не расплакаться. джисон чувствовал, как ей страшно. но что он мог сказать, чтобы её успокоить? он не хотел им врать. ненавидел, если быть точнее. в большей степени - себя, потому что количество ужасающей тревоги, которое он принес своим близким, отпечатывалось на их телах морщинами в уголках глаз, новыми седыми волосами и шрамами на сердце. и хотелось бы исчезнуть из их мира, никогда в нем не существовав, чтобы перестать причинять им боль своими страданиями. или, как минимум, стереть и себе, и им, те несчастные воспоминания, чтобы все было как раньше. но ничего из этого не было возможным, поэтому хан тонет в очередной волне горячего стыда, пытаясь спрятать взгляд в потертых половицах. — мама, всё хорошо. правда. — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой. он невесомо убрал её руки со своего лица и взгляд его снова скользнул к минхо. тот молча поднялся, его глаза были внимательными, но он не сказал ни слова. лишь окинул светлое помещение быстрым взглядом, шумно сглотнул и коротко кивнул отцу, который зашёл следом. дело в том, что ли из этой картины, мягко говоря, выбивался. не вписывался, хоть убей. среди рожденственских подарков он был пыльным камином, что не использовался веками. среди огней теплой гирлянды он был перегоревшей лампочкой, вслед за которой потухают и остальные. среди скульптур эпохи античности на международной выставке он был разбитой статуей аида безымянного творца, которую за ненадобностью вынесли на темный склад. он был морозной тенью инея на этой картине, поэтому, чувствуя очевидность этой неурядицы, он выбрал избавить присутствующих от своей компании. — добрый день. — отозвался отец, так же сдержанно, почти формально. зрелый мужчина наклонился, поднимая пакеты, и минхо - спокойно и безмолвно, в своей манере, предложил свою помощь. хан с искрами в глазах наблюдал за такой милой сценой: его отец держал полупустой пакет, а минхо сгребал рассыпавшиеся продукты в свои руки, постепенно закидывая их в бумажный пакет. он прикрыл глаза и растворился в объятиях матери. только, спустя долю секунды, по его слуху проехалось резкое шипение. — апельсины? у вас аллергия? — отец сопроводил вопросом действие минхо. — да, смертельная. простите. тот бросил все, что успел собрать до того, как коснулся закатившегося под кровать фрукта оранжевого цвета, в пакет, ответил мужчине лёгким поклоном головы и вышел. дверь за ним незаметно закрылась, проскрипев лишь один раз. старший всегда передвигался скрытнее, чем самый загадочный преступник двадцатого столетия. джисон проводил его взглядом, чувствуя странную тяжесть. он хотел, чтобы он остался. чтобы они были вместе. чтобы минхо не уходил, чтобы родители могли увидеть, кто был рядом с ним всё это время. будто хотел поставить его на стул и прокричать всему миру о том, какой сильный человек спас его в этой темной дыре. но тот ушел молча, и теперь он снова один. — тебе стало лучше? — отец сел на край кровати, положив ладонь на его плечо. прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём ощущалась вся любовь, которую он не мог выразить словами. — врачи говорят, что я справляюсь. — тихо ответил джисон, не отрывая взгляд от бездвижной двери. его голос звучал натянуто, как струна, готовая порваться от одного неверного слова. мать всё ещё обнимала его, пальцы ее чуть дрожали, когда она провела рукой по его волосам. — джи… — она осеклась, будто не решалась продолжать, но потом, выдохнув, спросила о том, что терзает её душу без устали. — можно я посмотрю на твои руки? джисон напрягся. он уже знал этот вопрос, ждал его, но от этого легче не стало. парню хотелось обрубить эти несчастные руки, и не только для того, чтобы мама не ужаснулась вновь. но и для того, чтобы даже он сам никогда этого не видел. тем не менее, к самостоятельной ампутации он готов не был, поэтому медленно, будто это требовало всех его сил, он вытянул кисти вперёд. её глаза задержались на каждом порезе, на каждой новой линии, на каждом шраме, которые ему казались уже частью себя. невесомые касания пронеслись пуховым пером по предплечью и одна тихая упавшая слеза одной только каплей разлила горящий океан прямо в его руках. она ничего не сказала, лишь крепче сжала его пальцы в своих. — я больше не буду, мам. — прошептал он, опуская голову. она ничего не ответила, только потянула его к себе, снова прижав так, будто хотела защитить от всего мира. она не станет ругать его или читать нотации о том, как неправильно причинять самому себе боль. потому что доверяет: знает, что её сын сам поймёт это тогда, когда причин наносить себе увечия не останется. — ты ведь наш сын, — губы матери ожогом отпечатываются на горящем лбу. — и мы всегда будем рядом. слышишь? всегда. — ты должен бороться, джи, — голос отца придавал ситуации строгости, но некая дрожь в нем заполняла трещины в сердце чувством вины. тот был мягким, но твёрдым, как подтаявший снежок. — ради себя. ради нас. ради того, чтобы всё это закончилось. ты справишься. — я знаю, пап. — ответил джисон, но голос его едва дрожал. он не был уверен, справится ли. не был уверен, что сможет снова вернуть потерянный свет. но когда мать держала его руки, а отец смотрел на него с такой тихой уверенностью, он чувствовал, что у него есть дом. пусть и где-то далеко. он скучал по этому чувству — по их теплу, по их голосам, по прикосновениям. он скучал по тому времени, когда они собирались вместе за ужином и смеялись. по их надеждам и простым, ежедневным радостям. тогда всё казалось таким лёгким, правильным. ровно до того момента, как хан все испортил. и сейчас, когда их руки снова обнимали его, он понял, насколько был одинок. этот момент был почти невыносимым — потому что он знал: родители уйдут. как и всегда, он останется здесь, а дом останется только воспоминанием. далеким, потому что казалось, что прошлое тепло более никогда не озарит светом их дом. только аромат мяты и тяжелого мужского парфюма, пропитавшего это помещение, вызывал улыбку. быть может, теперь и это место парень мог считать домом?

***

после прихода родителей джисон долго не мог прийти в себя. воспоминания о прежнем доме, о тепле и заботе накатывали морскими волнами, и каждую ночь он засыпал с этой болезненной смесью тоски и облегчения. он чувствовал себя чуть легче, чуть крепче, но при этом что-то другое, едва уловимое, начало рушиться вокруг. его новый дом рушился. ли изменился. он заметил это сразу, но сначала не придал значения: может, ли просто не выспался или его что-то разозлило. у людей ведь бывают плохие времена, почему у минхо не могло случиться чего-то подобного? джисон был уверен, что это пройдет, как проходили все их мелкие недомолвки. но на следующий день этот холод стал слишком явным. минхо избегал его взгляда, прятался за своей замкнутостью, словно за щитом. его ответы становились всё короче, а прикосновения, когда они случайно сталкивались в узком пространстве палаты, стали самой ценной редкостью. джисон старался не думать о том, что что-то изменилось. он цеплялся за воспоминания о днях, когда они смеялись вместе, когда ли читал ему книги, а его голос был таким мягким, что казался частью тёплого воздуха. теперь всё это казалось ему чужим, далеким, как прошлое, к которому нельзя вернуться. этот холод был словно туман, пробирающийся в каждый уголок их крошечной палаты. джисон не знал, чем вызвано внезапное молчание, но его разрывало изнутри. на сотни тысяч рваных звезд и миллионы потерянных атомов. дни тянулись бесконечно, и каждый взгляд минхо, направленный куда-то мимо, в пустоту, становился для джисона ножом, который вонзался всё глубже. то ли в алое сердце, то ли в саму разорванную душу.

почему?

они почти не разговаривали. раньше их голоса были как нити, связывающие их друг с другом, но теперь эта связь оборвалась. ли сидел у окна почти всё время. джисон ловил себя на мысли, что ненавидит этот момент: когда минхо замирал, словно статуя древнего бога смерти. а его взгляд, тёмный и пустой, впивался в стёкла, за которыми простиралось такое же безжизненное небо. было в этом что-то мучительное, как будто минхо пытался раствориться в этом свинцовом пейзаже, стать его частью, чтобы исчезнуть. джисон пытался вернуть ощущение дома этому месту — начинал разговоры, приносил чай, шутил, но ли отвечал короткими фразами, которые звучали словно эхо, уходящее в пустоту. — может, пойдём на терапию вместе? — однажды предложил джисон, надеясь выудить хоть каплю живого интереса из этой зимы. ли лишь качнул головой, даже не обернувшись. ночами холод ощущался сильнее. когда они лежали в своих кроватях, тишина становилась почти ощутимой, заполняя собой каждый вдох. джисон больше не слышал тихого шуршания страниц, не чувствовал лёгкого тепла, которое всегда исходило от ли. он был рядом, но казался настолько далеким, что это пугало. как звезды, падающие в неизведанном космосе, которые ты так яро пытаешься поймать своими ладонями, безуспешно, конечно же. «почему? что я сделал не так?», — его мысли крутились по замкнутому кругу, пока он смотрел на тонкую спину ли, которая вдруг казалась непреодолимой стеной. каждый изгиб - граница острого лезвия, каждая ровная линия - горязий след от безвозвратно улетевшей космической ракеты. на шестой день джисон почувствовал, как в крови его закипает злость. это было непривычно — его терпение, казалось, было безграничным, но теперь он просто не мог больше сдерживаться. он хотел только знать, что он не виноват в том, что ли погас. он бы не перенес этого - быть виновным. — ты ведь понимаешь, что я всё замечаю, правда? — резко сказал он вечером, когда ли снова замер у окна, точно статуя. — ты ведь можешь мне сказать, что происходит? ли медленно повернул голову. его лицо было бледным, глаза — тёмными, как ночь за стеклом, как разлившиеся мимо тетради чернила. — ничего. — ответил он ровно, словно отмахиваясь. — ничего? — голос джисона задрожал. — ты молчишь уже неделю, ли! ты избегаешь меня, как будто я чем-то обидел тебя. если это так — скажи. я заслуживаю хотя бы объяснений. минхо, прости, но мне правда очень тяжело, и я не знаю, что делать...

убийственно тяжело.

в груди боролись сразу двое: демон вины и демон ненависти. первый кричал о том, что джисону необходимо посильнее разбежаться и разбиться о белую стену, чтобы жизнь свою отдать во имя ли. заслужить прощение, искупить вину - что угодно. ибо он и только он виновен в том, что ли сгорает в своем собственном ледяном пожаре. поэтому и остается только вымаливать прощение, валяясь и извиваясь у подножья этой ледяной крепости, что рассыпается глыбами. второй свирепствовал в своей ярости, разрушая остатки разума в этом слабом теле. он нашептывал хриплым голосом мольбы о том, что того нужно выпотрошить наизнанку, чтобы получить ответы на свои множественные вопросы. в чем причина, почему хан должен страдать, для чего вообще все это было нужно? зачем так крепко привязывать к своей пропащей душе алыми канатами, а после обрубать их древней катаной, будто и не зарождалось в этих канатах ничего теплого и алого. это так жестоко, поэтому хотелось быть жестоким в ответ. — это не из-за тебя. — голос минхо был тихим, но в нём слышалась такая смертельная усталость, что джисон замер. — тогда почему? почему ты молчишь? почему ты так со мной? с нами? ли отвернулся обратно к окну. молча и тихо, точно сама смерть управляла его лаконичными движениями. — я просто устал. — сказал он через паузу. — от меня? — голос джисона дрогнул, и ему пришлось с усилием сдерживать подкатившие слёзы. но ли ничего не ответил. джисон смотрел на его затылок, на плечи, которые казались слишком хрупкими, и чувствовал, как внутри всё рушится. демоны поедают друг друга, и джисон гниет изнутри. хан бессильно рухнул на свою кровать, чувствуя, как пустота заполняет всё внутри. да и снаружи - повсюду пустота. он думал, что их связи хватит на то, чтобы выстоять даже в таких моментах. но сейчас ему казалось, что ли строит между ними стену — высокую, неприступную, которую джисон не может преодолеть, даже если найдет очень длинную палку для прыжка. ночью джисон снова лежал в темноте, зажав руки между колен, чтобы хоть немного согреться. ему было холодно. так холодно, что он больше не мог согреться даже под двумя одеялами. но не физическая стужа разъедала его, а это невыносимое ощущение одиночества — одиночества рядом с тем, кто за короткий период времени стал для него всем. религией, надеждой, светом, теплом. и темницей, арктической пустыней, смертью и палачом.

стал любовью.

их отношения, если их так можно назвать, внезапно стали похожи на мост, покрытый инеем. джисон боялся ступить слишком резко, боялся, что всё разрушится, треснет, и они вместе упадут в пустоту. но ещё больше его пугало другое: что этот мост уже разрушен, и любые попытки его починики только глубже загоняют их в вязкие сугробы. что холод, который захватил ли, стал ледяным дыханием их последней зимы. он не мог не думать о том, как они дошли до этого. что пошло не так? когда тепло, которым минхо щедро делился, обратилось в ледяную безмолвную стену? они ведь стали друг для друга спасением, хотя бы на короткий миг. если это было спасением, то куда делась жизнь? сейчас ли дышал, но казалось, что его здесь уже нет. как и нигде. любовь — если это было любовью — почему-то всегда пахла болью. тёплой, трепетной, но всё же болью, от которой не убежать, не спрятаться. джисон это знал. в его жизни не было иной любви: только та, что обжигала, что калечила, что оставляла после себя пустоту. и всё же он не мог остановиться. он вспоминал всё: как они говорили ночами, как смеялись над нелепостями, как молчали — и это молчание обволакивало их, словно безопасный кокон. теперь это молчание стало другим, жёстким, как наждачная бумага, сдирающим кожу. «если это конец, почему я всё ещё пытаюсь его удержать?», — думал джисон, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. расчесывал старые раны на предплечьях, стараясь не задохнуться от тихих рыданий.

«почему не могу уйти? почему не могу заставить себя отпустить его?».

где-то внутри него теплилась надежда, такая крошечная, что казалась почти ненастоящей. он не знал, как бороться за минхо, но всё же цеплялся за этот ледяной мост, который их связывал. и даже если тот был готов треснуть под его весом, джисон уже не мог отступить.

***

кошмары перестали посещать их сны. они стали явью. именно с этой мыслью джисон проснулся в очередную одинаковую среду.  так внезапно, будто его выдернули из какого-то чужого, затухающего сна. глаза медленно привыкали к темноте, а в груди глухо стучал неясный, но уже тревожный ритм. мир вокруг казался нереальным: палата утопала в сером сумраке, ветер за окном стонал, словно пытался пробиться внутрь. возможно, он кричал о чем-то тревожном, но никто его не слышал. и всё же хан сразу понял, что дело не в этом. что-то более важное, более страшное уже нависало над его телом в воздухе. он повернул голову, и этот тихий, мучительный страх обрёл форму. ощущаемую, физическую форму.

кровать минхо была пуста.  

простыни скомканы, брошены как попало, словно он не ушёл — вырвался. от ощущения этой внезапной пустоты внутри стало холодно.   он точно не в ванной, не в коридорах или где-то в темном углу огромного здания. но и не на улице – изношенное пальто развевалось на хлипкой вешалке, а последняя пачка сигарет с ментоловым ядом скомканным куском валялась у подножья кровати. без двух этих атрибутов минхо ни за что не вышел бы за порог тепла. или вышел бы?

и с этого момента счет пошел на секунды.

он встал, босые ноги коснулись ледяного пола, но физические боль и холод почти не ощущались. интуиция, как острие ножа, направляла его шаги. минхо исчез, а это и было главным кошмаром потерянного джисона. джисон вышел в коридор, окружённый длинными, бесконечными белыми стенами. эти стены, эти строгие, стерильные коридоры больницы всегда давили на него, но сейчас они стали темницей. глухие, безмолвные звуки шагов растворялись в пустоте.   он приоткрыл ту дверь, которую пару недель назад для него открыл минхо, и оказался на улице. холодный, хлёсткий ветер ударил в лицо. небо над ним было чёрным, беззвёздным, а снег падал такими мягкими, безжалостно бесшумными хлопьями, будто пытался скрыть под собой всё живое. аллеи больничного сквера выглядели чужими: серые деревья склонили головы, дорожки покрылись тонким слоем снежного покрывала. ветер разил смертью — обжигающим холодом и сыростью, которая залезала в лёгкие. зажмурившись от снега, летящего в лицо, он услышал это страшное, звенящее молчание. его взгляд блуждал по аллеям. серые, безжизненные деревья стояли словно стражи, изогнувшиеся в молчаливом почтении перед холодной ночью. дорожки утонули под слоем свежего снега, их линии терялись в темноте. ветер завывал, как призрачный хор, поднимая в воздух мелкие снежные вихри, которые резали кожу, словно тысячи крошечных лезвий. ночь была чернее чернил, а небо, лишённое звёзд, казалось необъятной пустотой, способной поглотить всё. снег падал медленно, беззвучно, будто специально, чтобы скрыть своей пеленой любые следы жизни. и тогда он увидел его. минхо сидел под одиноким фонарём, чьё слабое жёлтое свечение едва прорезало густую снежную завесу. его силуэт был неподвижен, как оледеневшая фигура. он склонил голову, словно памятник самому себе — чужому, потерянному в этой снежной пустоте. его фигура выглядела неподвижной, словно навеки окаменевшей. тонкая больничная пижама облепила тело, промокшая хлопковая ткань прилипала к коже. волосы, сбившиеся в тёмные пряди, покрылись инеем, а ресницы, тяжело опущенные, замерзли под грузом снежных хлопьев. он сидел на их одинокой лавочке, обняв себя за опустившиеся плечи, словно пытаясь защититься от окружающего холода. его пальцы сжали ткань рубашки, кисти побелели, как мрамор. ноги, босые, упирались в заснеженный асфальт. он выглядел так, словно слился с этой ночной пустотой, словно стал её частью. лицо минхо было лишено эмоций. бледное, обветренное, с посиневшими губами. его глаза — закрытые, неподвижные — выглядели так, словно он больше никогда не собирался их открывать. джисону показалось, что он смотрит на самое роскошное воплощение смерти, её олицетворение. такой красивый, такой хрупкий, но такой страшный в своей безмолвной решимости. всё вокруг, казалось, замерло. деревья, покрытые снежной коркой, стояли, как застывшие стражи, немые свидетели этой сцены. свет фонаря, сквозь снежную пелену, казался тусклым и беспомощным, не способным согреть даже уголок этого холодного мира. джисон застыл на долгое мгновение, словно прикованный к мерзлой земле этим видом. его сердце сжалось так, что он едва смог вдохнуть. джисон застыл. мгновение, два, три — время потеряло значение. в груди кольнуло ощущение, что он смотрит на смерть. настоящую, неподдельную. такую красивую, божественную, что хотелось тут же собрать всех творцов земного шара, только бы они запечатлели эту ужасающую красоту. — минхо… — прошептал он, но его голос утонул в завываниях ветра. он сделал шаг. затем другой, чувствуя, как страх сковывает его тело. холод пронизывал до костей, снег впивался в босые ступни, но это было неважно. перед ним было нечто ужасающее и прекрасное одновременно: человек, которого он любил, выбравший смерть с такой болезненной красотой, что это ломало душу. снег лип к босым ногам, но боль казалась далёкой, как будто происходила не с ним. каждый шаг был как будто шагом по тонкому льду. мир вокруг медленно терял краски, все его звуки — от ветра до слабого шороха деревьев — сливались в белый шум. он подошёл ближе, и каждое движение давалось с трудом. минхо выглядел, как статуя, как воплощение хрупкости и безнадёжности. его дыхание — если оно ещё было — было таким слабым, что джисон не мог его уловить. снег продолжал падать, невесомыми хлопьями укутывая всё вокруг. каждый его шаг, каждый шорох превращались в глухое эхо, но теперь эти звуки тонули в белоснежной пустоте. казалось, что ночь стерла все границы между жизнью и смертью, и джисон стоял на самом краю этой пропасти, глядя прямо в бездну. он медленно опустился на колени перед этим олицетворением уходящей жизни, крепче прижимая минхо к себе, словно это могло вернуть его в реальность. снег продолжал падать, ложась на плечи минхо, как белый саван. джисон протянул руку, осторожно коснулся его лица. ледяная кожа обожгла его, словно предупреждая, что это уже не место для тепла, для жизни. руки дрожали, пальцы теряли чувствительность, но он продолжал. пытался растереть его ледяные руки, обхватить его плечи, обнять — любой ценой вернуть его в мир тепла, света, боли. снег налипал на волосы, холод пробирался под кожу, как будто сама смерть впивалась в них своими ледяными когтями. хан снова и снова взывал к его душе, шёпотом, рыданиями, словно пытаясь разорвать эту завесу между ними, вернуть минхо из этого безмолвного, снежного забвения. — ну, нет… только не так, зима. — голос сорвался, слёзы тут же замерзали на щеках. «так вот как смерть забирает», - мелькнуло в голове. без шума, без цвета, без звука. смерть медленно заполняет пустоту в человеке, пока он сам не становится её частью.   его слова превращались в пар, растворялись в ночи, будто их вообще никто не слышал. снежные хлопья садились на волосы минхо, его ресницы, на его руки, превращая его в часть этого молчаливого, безразличного пейзажа.   джисон пытался отогреть его, растирая пальцы, укутывая собственным свитером, прижимая к себе. и всё это было таким бесполезным, таким ничтожным на фоне того, что стояло между ними.   любовь, жизнь, смерть — всё это сливалось в какую-то бессмысленную, неразрешимую борьбу. джисон понимал: минхо выбрал холод, выбрал ночь. он хотел исчезнуть тихо, безмолвно, как этот снег, который ложился вокруг них.   но он не мог позволить этому случиться.   — пожалуйста… пожалуйста, открой глаза… если ты уйдёшь, я… я… — он запнулся, потому что не знал, что сказать. все слова казались пустыми, все обещания бессмысленными.   он снова обхватил его, прижался лицом к его шее, чувствуя, как холод пробирается внутрь, как их двоих затягивает этот безжалостный мороз. где-то вдали, за чертой их мира, продолжался снегопад.   дыхание джисона было сбивчивым, словно он бежал, хотя двигался так медленно. грудь сдавливало отчаяние, и каждый вдох отдавался уколом боли, невыносимым, почти физическим. он шептал что-то несвязное, выдавливал из себя слова, которые тут же тонули в снежной пустоте. — не надо… не уходи… не сейчас… но минхо оставался холодным, неподвижным, будто уже стал частью этого безмолвного пейзажа. снег ложился на его лицо, его ресницы, окутывал его руки. в этом был какой-то жуткий, жестокий покой, как будто сама смерть выбрала его для себя. джисон чувствовал, как уходит время. как оно истончается, утекает сквозь пальцы, как песок в часовом стекле. и в этот момент его накрыло осознание — страшное, разрывающее:

минхо не боялся смерти - он ждал её. искал её.

она была для него не врагом, а спасением. тихим, безболезненным избавлением. он принял её, впустил в своё сердце так же легко, как снег ложится на землю. его усталость, его отчаяние были глубже, чем любые слова. и от этого становилось ещё больнее. джисон сжал его рубашку сильнее, как будто мог защитить, мог закрыть его собой от этого холодного мира. но тепло его собственного тела казалось ничтожным, бессильным. мороз пронизывал до костей, а холод, который он чувствовал в самом себе, был ещё страшнее.

как ты мог выбрать это?

— я не позволю. ты слышишь? я не позволю тебе уйти. он говорил это для себя, не для минхо. потому что внутри него всё кричало, всё разрывалось, всё рушилось. смерть забирала его, но джисон не мог отпустить. он просто не мог. боль, страх, бессилие смешались в единую массу, которую уже невозможно было разделить. время и пространство исчезли, остались только двое. и снег. этот бесконечный снег, который падал мягко, жестоко, безжалостно, стирая всё, что было живым. время текло странно, как будто его больше не существовало. джисон не знал, сколько прошло — минуты? часы? он только слышал собственное хриплое дыхание и видел, как всё вокруг становилось всё более белым и тихим. снег продолжал падать, укутывая всё вокруг невесомой, безразличной белизной. он заполнял каждую трещину, каждую пустоту, создавая иллюзию чистоты и покоя. но этот покой был ложью, такой же, как и всё, что мир пытался вложить в сознание о жизни и смерти. джисон смотрел на минхо, его безжизненные черты, его закрытые глаза. лицо, некогда живое, полное эмоций, теперь выглядело как мраморная маска, холодная и бесчувственная. в этот момент джисон понял: минхо никогда не видел смысла в жизни, как видел его он сам. для минхо всё это — борьба, страдания, попытки удержаться на плаву — было не более чем бессмысленной агонией. а что такое жизнь, если не вечный страх потери? это же чувство сейчас душило джисона, разрывало его изнутри. страх, что он потеряет его навсегда. страх, что его тепло не достигнет минхо, что его слова никогда не дойдут до него. что он останется в этом мире один, окружённый белыми стенами и холодной, бесконечной пустотой. — ты нужен мне, — выдохнул он в отчаянии, пальцы дрожали, продолжая тереть ледяные руки минхо. — ты… ты не можешь просто уйти. ты же не можешь. и в этих словах был весь его мир. его любовь, его ненависть к этой боли, его неспособность отпустить. всё это смешалось в один бесконечный крик, который никто не услышит. джисон знал, что смерть была для минхо свободой. но он не мог принять это. для джисона минхо стал смыслом. смыслом существовать, бороться, дышать, жить. а без него — что останется? пустота, такая же бесконечная и ледяная, как этот снегопад. он стиснул зубы, прижался лицом к его шее, чувствуя, как его собственное тепло исчезает, утекает, словно оно тоже бессильно перед этой тишиной. но несмотря на всё, что происходило, несмотря на эту боль, он не мог ненавидеть его. его тепло к минхо было таким же необъяснимым, как сама жизнь. таким же бесконечным, как смерть. джисон не хотел жить в мире, где этого тепла не будет. и тогда он понял. если минхо мог увидеть в смерти свободу, то он сам видел её в некой любви. любви к тому, кто был слишком сломан, слишком устав, чтобы верить в неё. и всё же, несмотря ни на что, джисон цеплялся за эту любовь, как за последний шанс спасти их обоих. он стиснул его ещё крепче, почти шепотом выдавив: — если ты уйдёшь, ты заберёшь всё, что у меня есть. я не отпущу тебя. никогда. снег продолжал падать, всё гуще, всё тише. в этом безмолвии, окружённый холодом, джисон чувствовал, как его сердце колотится в груди, отчаянно, настойчиво, громко. это был звук жизни, который боролся с равнодушием зимней ночи. звук его любви, которая отказывалась угаснуть.

шаги раздались внезапно, как гром среди этого безмолвия.  

джисон поднял голову, не выпуская минхо из своих рук. кто-то пришёл, но он уже не мог понять, спасение это или новый виток кошмара. ресницы предательски слиплись комками снежинок, а голос затерялся в бесконечном зимнем пейзаже. он лишь знал одно: пока он держит его, пока он рядом, он не отпустит. потому что в этот момент минхо был всем его миром.  

получается - нет минхо, нет мира.

***

запись №21

с запахом ночи — у меня ассоциируешься ты.  

как шёпот забытых слов под светом луны,  

как холодный туман, застилающий рассудок,  

как путь, что ведёт, но таит лишь пропасть.  

с привкусом стекла — у меня ассоциируешься ты.  

как раны от слов, что не заживут,  

как горечь во рту после сотен разлук,  

как мгла, где обрывается свет.  

ты был для меня главным смыслом и болью,  

началом конца и последним шагом вперёд.  

и всегда ночью и стеклом был я.  

прости, что признал это только в конце

когда твой свет затерялся среди тонны снега.

***

за белыми, стерильными стенами, где царила тишина, почти плотная, как лёд, оттаивал ледяной минхо. в специальном отделении для людей, которые так настойчиво пытались освободиться, и которых не отпустили туда, где боли больше нет. джисон знал, что туда никого не пускают, что даже взглянуть на него невозможно. но он не мог избавиться от образа: минхо лежит один, отстранённый от мира, будто замёрзший навсегда. один, потому что те палаты - это самое жестокое наказание. ты пытался умереть - теперь подумай над своим поведением. и это даже в мыслях звучало настолько мучительно, что любому человеку захочется освободить тех заключенных. это ведь несправедливо, да? человек, очевидно, страдает, а ему не то что освободиться от собственных мук не позволяют, так еще и порицают, наказывают, точно нашкодившего малыша. им нужна помощь, поддержка, понимание и любовь - больше, чем кому-либо. джисон рвался к ли, чтобы подарить все это, но ему не позволяли нарушать правила игры. он проводил дни в их палате. всё вокруг кричало о его отсутствии: пустая кровать напротив, покрывало, сложенное идеально ровно, как будто так и должно быть, книги, в которых потерялись закладки. но джисон всё равно чувствовал его невидимое присутствие — в воздухе, в тишине, которая стала невыносимой, в собственных мыслях. каждый вечер он ждал. глупо, бессмысленно, как будто мог что-то изменить. ждал, что дверь откроется, и минхо вернётся. что он снова будет здесь, в этой комнате, в этом мире, который казался таким чужим без него. каждый день он покупал кофе медсестре, которая отводила взгляд, когда он подходил. — скажите, он… он как? — шептал он. и в ответ слышал только пустоту. — стабильно. но «стабильно» не успокаивало. оно пожирало его изнутри, заставляя придумывать самые ужасающие сценарии.

минхо был там, но был ли он ещё жив? был ли он?

однажды, отчаявшись, он сделал шаг, который сам считал низким и неправильным. он подкупил медсестру. отдал ей деньги, свои, чужие, взятые в долг — неважно. — я хочу, чтобы он вернулся сюда. в эту палату. ко мне. женщина нахмурилась, посмотрела на него с укором. — это решаю не я. и вообще, вам лучше держаться от него подальше, он же и вас порезать может... но деньги исчезли в её кармане. и теперь он просто ждал. ждал, что его решение сработает. ждал, что дверь откроется, и минхо снова будет здесь. не важно, каким — сломанным, холодным, отстранённым. лишь бы здесь. он больше не боялся ни тишины, ни боли, ни даже вопросов, которые терзали его. он боялся только одного: что минхо не вернётся. его будни слились в ком бездействия и слез. голову хотелось обрубить деревенским топором, чтобы она перестала раскалываться от жужжащего роя мыслей, но, вместо этого, он вновь и вновь царапал себя до глубоких ран, потому что так он занимался хоть чем-то. ведь он больше не чувствовал себя живым: так, едва передвигающийся труп в ожидании панихиды. когда ли был рядом, он готов был выходить за пределы этого маленького помещения, говорить с другими людьми, даже читать ненавистные книги. а сейчас минхо оторвали от него, как отклеивающийся пластырь от старой раны, и теперь он снова кровоточит. тихий стук прервал очередные вопли души. в палате стояла удушающая тишина, которая с каждым вдохом вгрызалась в грудь хана. он сидел на кровати, его плечи поникли, а руки, обессиленные от нервного напряжения, покоились на коленях. занавески были приоткрыты, и оттуда сочился тусклый свет, размытый зимней метелью. комната, такая маленькая, будто сжимающая их изнутри, дышала неуютом. чан вошёл аккуратно, будто крадясь к человеку, стоящему на краю крыши высотного здания. шаги его были тихими, почти неслышными, но хан почувствовал присутствие сразу. чан сел рядом, но не слишком близко, оставляя тонкую грань между ними. его слова, казалось, висели в воздухе, прежде чем обрушиться на хана. — чанбин всё ещё на чеджу. — голос его был ровным, но от этого только холоднее. — волокита с наследством всегда долгая. хан лишь кивнул, не поднимая глаз. ему казалось, что любое слово оторвёт его от этого странного, болезненного состояния, и он потеряет последние остатки себя. — его мама заботится о нём, это ведь хорошо. — да, — чан на секунду замолчал, словно взвешивая свои слова. — а ты… — он нарочно протягивает фразу, а может, просто не знает, как её закончить. этот тон вызывал в джисоне нервное напряжение, которое он не мог скрыть. — как? хан медлил с ответом. внутри всё тлело. боль и вина перемешивались, как снег с грязью за окном. он хотел соврать, но даже для себя не мог придумать ничего убедительного. — он почти умер. словно эти три слова были молотом, который обрушился на их головы. чан напрягся, но не прервал молчание, позволив хану продолжить. — да, но ты успел спасти его… ты по этому поводу переживаешь, да? этот вопрос словно выстрел. хан сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, а пальцы ползут все глубже рукавов старой кофты. — не знаю, — ответил он наконец, сухо, будто чужим голосом. — мне не стоило, наверное. это же вмешательство в чужую судьбу. чан нахмурился, его брови сдвинулись, как если бы он не верил услышанному. — вдруг, ты и есть ключевой человек в планах его судьбы? — произнёс он, немного резковато, как будто хотел встряхнуть хана этими словами. — всё происходит так, как должно происходить. возможно, ваша дружба станет спасением для обоих. хан усмехнулся. эта усмешка была натянутой, будто его лицо уже не подчинялось ему. — он поцеловал меня за несколько дней до этих событий, — вдруг тихо вырвалось из его уст, словно этот факт был из другой жизни. и даже не прошлой, прочто - другой. — и я знаю, что это тупо и неправильно, но я так ждал этого. пальцы хана нервно теребили край его рубашки, он не смотрел на чана, только продолжал, словно уже не мог остановиться. — думаю, он нравится мне. нет, я влюблён в него. думаю, да. чан поднял голову, но ничего не сказал, ожидая продолжения. и оно последовало — больное, вырванное, как рёбра из груди. — да, очень глупым решением было влюбиться в человека ещё более пропащего, но… — хан запнулся, и воздух между ними стал тяжёлым, будто невидимые стены давили на их сердца. — блять, чан, я уже ничего не знаю. его руки дрожали. он уронил их на колени, словно больше не мог сдерживать себя. хан замолчал, словно исчерпал последние жизненные силы. его плечи поникли, а взгляд упал куда-то вниз, в пустое ничто. слова оставили горькое послевкусие — он не знал, что хуже: произнести их вслух или продолжать носить внутри. чан медлил. он смотрел на хана, наблюдая, как тот разрушается прямо перед ним. его друг выглядел так, словно любая попытка прикоснуться к нему могла бы окончательно сломать его, но оставлять его одного было ещё более неправильным. чан медленно потянулся вперёд, его пальцы нерешительно коснулись рук хана. — ты не один, ты ведь знаешь это? — тихо сказал он, переплетая свои пальцы с чужими. его голос был мягким, как снег, падающий на стекло, и тёплым, как утреннее солнце, пробивающееся сквозь занавески. хан поднял взгляд. его глаза покраснели, но в них всё ещё была эта пустота, словно он давно разучился верить в... во все. — что ты хочешь от меня, чан? — его голос дрогнул, но в нём не было злости, только усталость и боль. — ничего, — чан чуть сильнее сжал его ладони, словно показывая, что не отпустит. — просто хочу, чтобы ты это знал. ты не один. хан закрыл глаза, словно пытаясь убежать от этой фразы. но вместо темноты он ощутил тепло. оно шло от рук чана, сильных, надёжных, уверенных, как будто они могли удержать хрупкий мир хана на месте, хотя бы на миг. — тебе больно, я знаю, — продолжал чан, его голос звучал приглушённо, но твёрдо. — я не могу заставить тебя чувствовать иначе. не могу облегчить всё это. но я могу быть здесь, хан. всегда. хан почувствовал, как слёзы невольно катятся по его щекам, но он даже не пытался их смахнуть. этот момент был слишком хрупким, чтобы его прерывать. его руки, сначала напряжённые, медленно расслабились, позволяя чанy удерживать их. — я не заслуживаю этого. — прошептал он, но голос его уже не звучал так уверенно, как раньше. чан чуть сильнее сжал его ладони, наклоняясь ближе. — это не твоя вина, — ответил он, его голос был полон решимости, словно он пытался убедить самого себя. — ты можешь не верить в это, хан, но это правда. в комнате повисла тишина, но теперь она казалась другой — мягкой, обволакивающей. хан почувствовал, как тяжесть в груди стала чуть легче. этот момент не изменил ничего, не развеял мрак, но дал крохотную искру света. чан продолжал держать его руки, его пальцы переплелись с пальцами младшего так крепко, словно он боялся, что тот может выскользнуть. это было необъяснимо, нелогично, но в этом было всё, что хан сейчас мог принять. — просто останься, ладно? — прошептал хан, сам не веря своим словам, но цепляясь за это. — я останусь. сколько нужно. — твёрдо сказал чан. они сидели так долго, пока за окном снег всё падал, стирая очертания всего вокруг, словно пытаясь создать новый светлый мир, в котором не будет места старым демонам.

***

когда они забрали минхо, джисон остался наедине с собой и с тем, что казалось невозможным: с ощущением вины, с осознанием того, что не успел — не успел предупредить, не успел остановить. его всё ещё мучил тот образ, как минхо сидит в снегу, как тень его, затуманенная холодом, исчезала в ночи. он мог бы понять это, мог бы почувствовать, что будет, но не успел. и вот, когда дверь снова открылась, всё вокруг как будто остановилось.

минхо вернулся.

он вошёл в палату, но этот его взгляд, его шаги — это был не тот же человек, которого джисон знал. лицо минхо было бледным, глаза пустыми, и всё в нём казалось чужим, отдалённым. это был не тот минхо, которого он обнимал и пускал в свое сердце. и всё же — это был он. тот самый, живой, хотя казалось, что смерть уже проросла в его груди черными ветвями гнилой яблони. джисон остался сидеть, его тело будто отняли, слова у него застряли в горле. он не мог пошевелиться, не мог сказать ни слова. он смотрел на него, но не видел. видел только того, кого потерял, кого пытался спасти, и кто теперь вернулся, но вернулся уже другим.  минхо подошёл к своей постели, сел, и всё вокруг стало тихим. слишком тихим. тишина, которая давила на него, на джисона. он не знал, что сказать. каждое слово, которое мог бы произнести, казалось неуместным, ничтожным. даже попытка спросить, как он, вызывала лишь тяжёлое молчание, которое всё-таки стало ответом.  минхо молчал. его взгляд был пуст, как снежное поле, которое, казалось, не имело конца. джисон пытался увидеть в нём хоть какую-то жизнь, хоть какой-то огонёк, но было только безмолвие, которое забирало его, как мрак, поглощающий свет. — минхо… — джисон наконец сказал, едва слышно. — ты… ты…  не знал, что сказать дальше. он хотел сказать «ты жив», хотел обнять его, но всё его тело словно было парализовано. он боялся, что если дотронется, если скажет что-то не так, всё снова разрушится. минхо поднял голову и посмотрел на него. его глаза были безразличными, но в этом безразличии было что-то пугающее. в его взгляде не было ни боли, ни вины, только холод. знаете, пустота, точно разъедающая роговицу мгла ада. — я не могу больше… — его голос был тихим, как шёпот снега, падающего на землю. — не могу больше. в этих словах была такая усталость, что джисон почувствовал, как его сердце сжалось, как будто и его самого лишили сил. он знал, что минхо был близок к тому, чтобы сдаться, и эта мысль убивала его. минхо вновь опустил голову, и на мгновение в палате стало ещё тише. джисон не знал, что ему делать, как быть рядом, как помочь, когда единственное, что оставалось — это холод. они оба были как два полярных льда, пытающихся встретиться, но не имеющих на это сил.   джисон смотрел на него, на того минхо, который был с ним в тот момент в сквере, и понимал, что он снова потерял его. может, и не навсегда, но этот момент был таким страшным, что он уже не знал, как жить дальше.   ли оставался молчаливым, словно весь мир вокруг поглотил его. джисон не знал, сколько времени они сидели так — тишина, как огненная пустыня, сжигала всё вокруг. он наблюдал за каждым движением минхо, каждый его выдох был как последний след на снегу, который исчезал мгновенно, как только на него падал первый луч света. — почему ты не сказал мне, что тебе так плохо? — тихо спросил джисон, не зная, что чувствовать. боль? злость? отчаяние? или может, всё сразу? в его голосе скользила тонкая нить боли, которую он не мог скрыть. но минхо лишь снова отвернулся, его лицо было будто вырезано из камня, безэмоциональное и беспощадное. — потому что ты бы не понял, — ответил минхо, и в его голосе не было того жестокого отторжения, которое было в его словах раньше. но и тепла не было. он говорил, как человек, который уже не верит ни в что. и каждый его звук был как удар молота по ледяной поверхности. джисон ощутил, как что-то внутри него ломается. он знал, что не может переломить этот холод, но не знал, как быть. как оставаться здесь, рядом с этим человеком, когда этот человек — уже не тот, кого он знал. каждый его взгляд, каждое его слово — это была пропасть, в которую джисон едва не падал. — ты ведь не хотел умирать, правда? — спросил джисон, боясь услышать ответ, но зная, что он обязан его услышать. минхо посмотрел на него, и в его глазах, среди всех теней и боли, была какая-то туманная тоскливая пустота, которая затягивала.  — не знаю, — ответил минхо, и эти слова были такими тяжёлыми, что джисон почувствовал, как вся тяжесть мира села ему на грудь. — не знаю, джисон. может, я хотел… может, я просто хотел исчезнуть, чтобы не чувствовать этого больше. он снова отвернулся, глядя в окно, где свет из-за туч пробивался сквозь мороз. снежные хлопья падали вниз, как те самые обрывки надежды, что они когда-то были близки друг к другу. джисон молчал, не зная, что ответить, не зная, как продолжать. он чувствовал, как его душа разрывается от того, что не может спасти его, не может вернуть того минхо, которого он знал. тот минхо был уже мёртв, похоронен где-то в пустоте, оставшейся после его исчезновения. минхо снова заговорил, но его голос был таким слабым, что джисон едва различал слова. — помнишь, ты что-то говорил про любовь, но я… я не знаю, что это. и, может быть, я уже никогда не узнаю. джисон услышал в этих словах ту же холодную бездну, ту же страшную пустоту, которая не оставляла минхо с самого начала. и вдруг ему стало так больно, что ему захотелось закрыть глаза и забыть всё. но он не мог. он не мог закрыть глаза на минхо. — любовь — это не про спасение, — наконец произнёс джисон, не зная, правда ли это, или просто что-то, что он должен был сказать. — любовь — это про то, чтобы быть рядом, даже если ты не можешь изменить ничего. минхо не ответил, и, может быть, это было даже лучше, чем если бы он что-то сказал. потому что джисон знал, что слова теперь ничего не изменят. всё было сказано, но ничто не могло вернуть назад. минхо сидел, не двигаясь, и тишина в палате становилась всё тяжелее, как весомая завеса, разделяющая их. джисон наблюдал за ним, и сердце его сжималось от беспомощности, потому что то, что он видел, было не тем, что он хотел бы увидеть. минхо, казалось, растворялся в пустоте, как снежинка, которая исчезает, едва коснувшись земли. — зачем ты сделал это? зачем спас меня? — этот вопрос наконец прорвался из уст минхо, и его голос был ледяным ветром, который пробирает до костей. — зачем, джисон?  в словах минхо было столько боли, что джисон почувствовал, как ему не хватает дыхания. этот вопрос был не про спасение. этот вопрос был про пропасть, которая образовалась между ними. про то, что когда-то связывало их, а теперь — ничего. и этот вопрос был не в том, чтобы получить ответ. он был в том, чтобы выразить свою безнадёжность, своё отчаяние.  джисон замер, его губы не могли произнести ни слова. почему он спас его? он сам не знал. был ли это долг? был ли это страх? или просто то, что он не мог позволить себе оставить его, даже если минхо уже не хотел быть спасённым? он смотрел на него, но ответа не находил. — я не мог оставить тебя, — наконец вырвалось из его груди, с трудом, как если бы он вытащил эти слова из самого сердца. — я… я не могу позволить тебе исчезнуть. минхо отвернулся, его взгляд был холодным и пустым, и джисон понял, что, несмотря на все слова, он всё равно был от него далеко. где-то в межгалактическом пространстве, где на сотни миллиардов световых лет ни одной живой души нет. между ними была пропасть, которую нельзя было пересечь. эта пропасть была больше, чем все их разговоры, больше, чем всё, что могло бы связать их.  — ты думаешь, что если спасёшь меня, всё изменится? — тихо произнёс минхо, его слова были как шёпот тумана, который исчезает, не оставив следа. — ты думаешь, что всё станет лучше? что я буду другим? джисон смотрел на него и не знал, что сказать. он не знал, как разрушить эту пропасть, как перестать быть чужим, как заставить его поверить, что всё ещё возможно. он не знал, почему его спасение не могло стать спасением для них обоих.  — ты не понимаешь, — прошептал джисон, его голос был полон боли и отчаяния. — я не знаю, как быть с этим, но я не мог тебя оставить. я не мог, минхо. я не хочу изменить тебя, и не хотел. я просто чувствую к тебе что-то. минхо молчал. его глаза были закрыты, как будто он не хотел больше видеть, не хотел больше чувствовать. но джисон знал, что он всё равно остаётся рядом. что этот взгляд, хоть и скрыт за тенью, всё ещё направлен на него. и это был единственный шанс, который они могли бы попытаться ухватить, хотя бы на мгновение. и между ними всё ещё оставалась эта пропасть. пропасть, которую они, возможно, не могли и не должны были преодолеть. пропасть, в которой каждый из них тонул, несмотря на всю свою силу и желание быть рядом. 

они рядом. но никогда оба более одиноко себя не чувствовали. снова проклятая аксиома.

***

warning: dream!

сердце сжимается, пропуская удар, когда минхо осознает, где он находится. этот день — проклятый. и он снова переживает его. снова. — мама, не уходи! мальчишка, с темными глазами, полными неукротимого страха, цепляется за цветастую юбку женщины, которая мягко развевается на теплом ветру. её движения, такие уверенные и спокойные, не могут скрыть того, что она уже решилась на свой выбор. она не замечает, как её сын, с израненной душой, теряет её, шаг за шагом. её лицо излучает усталость, и он видит, как она сдерживает раздражение, пытаясь не выдать всё, что болит внутри. она разворачивается и смотрит на него, и её глаза, полные тревоги, наполняются искусственным светом.  — сынок, не плачь, — её рука, мягкая и такая непостижимо чуждая, стирает слезы с его румяных щек. — будь сильным. я вернусь. слова, не более чем пустая утешительная ложь, которая уходит в воздух, не оставляя следа. но он верит, верит в эти слова с таким отчаянием, с которым верят только дети. — мамочка, я все-все сделаю! и учиться буду хорошо, и баловаться перестану. — его голос дрожит, в нём есть что-то надломленное, что-то, что не сможет исчезнуть. — только не уходи, не оставляй меня! мама, пожалуйста. он тянется к ней, слезы капают на её платье, но она, снова, разрывает его мир на части. запах апельсинов — такой родной, такой тёплый — щекочет его глаза, когда она сжимает его в объятиях. и он задыхается. так тепло и так щекотно было только рядом с мамой, но она ведь собирается уйти. не сейчас, но скоро. и этот момент — самый страшный для ребенка, что прежде не встречал холода. — так нужно, минхо, — её голос, такой нежный, но в нём всё равно есть отчужденность, холод, который начинает просачиваться в его сердце. — я буду приезжать часто-часто, а через пару месяцев заберу тебя обратно. не плачь. ты должен быть сильным. — папа тоже приедет? — он смотрит на неё, глаза полны непонимания. у него нет сил понять, что её слова — это не больше чем пустая надежда. её взгляд не отвечает ему. её помада чуть смазана, но мама всё так же красива, как и всегда. — и папа приедет. — она улыбается, но эта улыбка не может скрыть правды, что вскоре разобьет сердце мальчика. — помни, чему я тебя учила, ладно? работай хорошо, слушайся бабушку. терпи, если что-то не нравится. он щурит глаза, пытаясь понять, что с ним не так. почему он не может остановить её? — но я не хочу терпеть, бабушка злая и всегда ругается… — есть такое слово - надо, минхо. — её голос становится холодным, чёрствым, как снег, который касается его сердца. — не разочаровывай маму, будь хорошим мальчиком. будешь себя хорошо вести - заберем тебя с папой раньше. всё понял, хоша? — понял, мама. я буду хорошо себя вести, честно! — он шмыгает носом, пытаясь не показывать, как сильно он страдает. но внутри него всё кричит от боли. — умный и хорошенький, ты никогда не пропадешь. — её губы оставляют прощальный розовый поцелуй на его лбу, и она уже уходит. серебристая машина поглощает её фигуру, и вот её нет. нет. будто и не было никогда. минхо стоял, и мир вокруг него как будто утратил форму. он размашисто машет ей своей крохотной ладошкой, теряя всякую надежду на то, что она вернется, и слёзы замерзают на его щеках. становится холодно, но он по-прежнему верит, что она вернется, что она не оставит его. он верит, потому что ребёнок не может иначе. мама ведь никогда не станет лгать своему ребенку? потом ее машина исчезает за поворотом, и с этим исчезают все слова, которые она когда-то произнесла. и мир становится пустым. — твоя мама никогда не вернется, — взрослый минхо, уже давно потерявший эту веру, смотрит на мальчика из своего сна. он смахивает с собственных впалых щек противные слезы одним резким движением, оставив свой взгляд на том проклятом повороте. горькая усмешка проскальзывает на его лице, когда он видит, как ребенок, ещё не осознавая всего ужаса, бредет к старому дому. он хочет крикнуть, предупредить его, но понимает: этот мальчик его не слышит. и никогда не услышит, к сожалению.

***

но смерть моя тоже была бы лишней.

лишним был бы мой труп, моя кровь на камнях, среди этих растений,

в глубине этого улыбчивого парка. и моя изъеденная плоть была бы лишней в земле,

которая её приняла бы, и наконец мои кости, обглоданные, чистые и сверкающие,

точно зубы, всё равно были бы лишними:

я был лишним во веки веков.

- 11:11 РМ.