зима в двенадцатой палате.

я не буду что-то доказывать, 

я же не пастор, чтобы кричать «поверьте, поверьте», 

но, встретив тебя, 

я начал бояться смерти.

— unknown.

***

как люди выбирают себе… место? или человека? дом?

каждый из нас всю свою жизнь стремится к комфорту. осознанно или нет – но мы будем искать такое пристанище, чтобы душа спокойно выдохнула и растеклась по комфортной территории. иначе, как человеку существовать в этом, и без того неудобном, мире? душа не успокоится, пока не найдет свое личное место: будет сеять в груди ростки тревоги, несчастья и удушающей неуверенности, расщепляя человеческий мозг на сотни потерянных мыслей. и ведь каждый находит этот комфорт.  возможно, не с первого раза. возможно, только за секунды до собственной смерти. возможно, место это со временем перестанет быть желанным. возможно, ты не станешь тем самым комфортным местом взамен. возможно, через двадцать лет твоим комфортным местом станет обыкновенная тишина. возможно, даже простое одиночество.  но душа это место обязательно найдет. и совсем не важно, дом на дереве это или человек, верный пес или острая катана, пляж на берегу атлантического океана или личный дневник, полностью украшенный цветастыми наклейками. этим комфортом стать может каждая вещь во вселенной. потому что у души человеческой нет размера, и поселиться она может даже в крошечной плетеной корзине. и даже в чужих круглых глазах.  главное – не запирать душу под сотней предрассудков, а довериться, и позволить ей искать свое место. своего человека. свой дом.

***

"код - 147"

есть место, где все кончается -

ни любви, ни слов, ни света.

там души, как тени, скитаются,

не зная, что ищут ответа.

в этом месте нет боли и радости,

только тишина, как у сладкого моря.

там смотришь в глубину своей слабости

и видишь - за ней ничего не стоит.

и, быть может, печаль - не проклятье,

а мост между нами и вечностью.

мы храним ее, словно знамя,

на краю тишины, в бесконечности.

***

— ну нет… у хвана голос соответствовал внешности: в нем и весенних птиц баллады, и грамм обволакивающей нежности, и лаконичная строгость. каждый звук – всплеск морской, каждое слово – обезоруживающее заклинание. ли часто удивлялся тому, что в одном молодом человеке может уместиться столько прекрасных вещей. хван будто мифическая сирена, созданная слезами девы марии для уничтожения такого злого человечества.  и минхо захотелось телефон отбросить в другое измерение, потому что звуки из его динамика издавались невыносимые: хенджин плакал так отчаянно и так несдерживаемо, будто минхо ему наживую часть сердца вырвал из груди и бросил на съедение помойным крысам. но… ли ведь всего навсего сказал правду – то, что ни один человек не захотел бы услышать от своего близкого человека. честно, как резкая пощечина.  узнать, что твой друг пытался умереть, — это как услышать треск прочного, метрового льда под ногами. ты идёшь, не подозревая ничего несчастного, а потом внезапно проваливаешься в ледяную воду, которая обжигает клетки до самого сердца. в кожу врезаются сотни мелких ледяных осколков с рваными краями, вспарывая душу. больно, тяжело, неправильно.  сначала приходит недоверие. как? когда? почему? мысли хлещут по кругу, разрывая сознание, но ответы на эти вопросы так и не приходят. ты вспоминаешь его голос, его смех, его привычки — всё, что делало его живым рядом с тобой. достаточно странно осознавать, что весь он мог остаться только мраморным изваянием в твоей памяти.  затем приходит боль. тупая, глухая, разрастающаяся внутри грудной клетки. она пожирает тебя, заполняет лёгкие, мешает дышать. потому что ты не видел, не замечал, не слышал, когда он пытался сказать, что ему плохо. ты проклинаешь себя за слепоту, за равнодушие, даже если не был ни слепым, ни равнодушным. даже если навязывал свою помощь, держал его за руку и умолял остаться.  неожиданно – злость. злость на него, на себя, на весь мир. как он мог? почему ничего не сказал? почему не доверился тебе? ты хотел бы накричать на него, встряхнуть его, заставить объясниться. но ты знаешь: это ничего не изменит. он уже пытался уйти, он хотел этого. и, вероятно, до сих пор хочет.  потом приходит страх. липкий, парализующий страх. ты боишься оставить его одного, боишься говорить не те слова, боишься смотреть ему в глаза, потому что в них — небо, в котором едва ли не воссияла чистой звездой его душа. ты боишься, что однажды он попробует снова. и что в в этот раз ему повезет.  и среди этого хаоса ты понимаешь, что больше всего боишься потерять его. боишься того, что уже едва ли не произошло. боишься, что жизнь, которую он всеми силами отпускает, слишком тяжёлая, чтобы ты мог удержать её за него.   но вместе со страхом приходит и решимость. ты не можешь позволить ему снова дойти до этой грани. ты будешь слушать его, будешь стоять рядом, даже если он будет отталкивать. будешь держать его за руку, даже если она будет дрожать. ты не можешь спасти его от мерзких мыслей, от его боли, но ты можешь остаться с ним, чтобы он знал: он не один.   и это не просто дружба. это то, что делает тебя его частью, а его — частью тебя. это обещание быть рядом, даже если он сам не хочет быть рядом с собой. это надежда, что однажды он увидит в себе то, что ты видишь в нём: ценность, силу, красоту и самую чистую любовь. — ты не сказал мне! — его истеричный вскрик походил на мольбы о помощи, не услышанные никем, кроме вечной пустоты. — ты не попрощался. и не планировал, да? — ты бы догадался. — минхо забился в самый темный угол под серыми лестницами, царапая стены. он не хотел причинять хенджину боль. ещё больше не хотел оказаться неудобным.  — и спас бы? отговорил? да, минхо, потому что я не хочу твоей смерти. я не смогу отпустить тебя, ты понимаешь? — судя по звукам, хван голову уронил на свои колени, пока ткань его брюк впитывала соленые слезы. минхо опустился в ту же позу – колени не выдерживали такой смертельной тяжести. — не молчи, минхо. я сейчас приеду и мы спокойно… — не приезжай. пожалуйста. не сейчас. я не смогу посмотреть тебе в глаза.  — я хочу быть рядом. необязательно смотреть мне в глаза. можно я просто увижу тебя живым? пожалуйста, минхо.  ли совершенно не знал, что ответить своему другу. любые слова казались настолько бессмысленными, что проще навечно замолчать.  - молчишь... я лишь хочу понять, юки. хочу быть рядом. хенджин привязан к ли самыми тугими канатами, до такой степени, что не знал, как можно существовать в этом мире, не зная этого человека. ли врос в его кожу, слился с безумной багровой кровью и стал незаменимым дыханием. когда они впервые встретились, хван сравнил красоту парня с персонажем дориана грея. когда они пересекались на занятиях сольфеджио, хенджин восхищался его феноменальной памятью. когда они росли рядом, хенджин с изумлением изучал личность этого подростка, стараясь зафиксировать в своей памяти каждую его выдающуюся способность. когда они закончили школу искусств, хван заставил на крови поклясться минхо, что они всегда будут рядом. когда начал курить, хенджин предложил ему жить в своей квартире, чтобы нескончаемые скандалы в доме бабушки перестали его тревожить. когда минхо неделю лежал в постели, отказываясь от еды, хенджин отправил его на первый прием к психиатру. когда хенджин с отцом основали собственную фотостудию, они лежали на крыше до утра, сбежав от шумного семейного праздника. когда ли перестал улыбаться, хенджин понял, что минхо - его самый близкий человек, гаснет.

с тех пор он ежедневно молит всем существующим богам, чтобы минхо никогда не погас.

— кицуне хотел на меня повесить? она же меня уничтожила бы: с самой первой секунды ненавидит меня. помнишь, как она через пять минут после того, как ты принёс ее в нашу квартиру, справила нужду на мою пленку для стареньких камер? - полушепотом, на манер чтеца пыльных дневников, хван продолжал говорить. он ждал, когда минхо разрешит ему быть ближе. - я был готов вместе с ней выброситься в окно, но ты так невинно тогда посмотрел на меня и извинился за нее, как за себя, что я полюбил эту девочку мгновенно. потому что она важна для тебя. а ты очень важен для меня, минхо.  сквозь слезы, тупую боль, страх и обиду хван оставался другом. и это всегда минхо удивляло: как человек может так ценить другого человека? ли не считал, что он сам невыносимо красив, талантлив, добр и тому подобное, поэтому особенно часто задавался вопросом: — почему? — почему важен? — да.  — потому что это ты. просто ты, минхо. не должно быть причины, чтобы я ценил тебя. я ценю тебя безусловно.  у ли в черепной коробке пустота, в которой со словами хвана пролетает шепчущее перекати-поле. беспокойное и странное. тихий голос того со скрежетом царапал натянутые нервы, заставлял искриться то, что давно обесточено. — я ненавижу себя за то, что постоянно пытаюсь оставить вас. - ли не плакал, но в его горло намертво вцепилось желание раствориться в рыданиях. - вы заслуживаете гораздо большего, чем вечно умирающего друга. прости меня, хенджин, я так виноват перед тобой. перед всеми.  каждое слово в их разговоре было темнее, чем черная дыра в космосе, поглощавшая свет и истину. минхо чувствовал, как испаряется последняя надежда, как обрывки жизни скользят сквозь его пальцы. и все же, в этих моментальных встречах с хенджином, где бы они ни были — в тишине собственного одиночества или в тени чужих комнат, — он ощущал свет, даже если это был всего лишь слабый отблеск в бездне. — ты мой самый близкий человек, я никогда не стану осуждать тебя. я и представить никогда не смогу, как тяжело тебе и как ты мечтаешь освободиться от этой жизни. и я безумно благодарен тебе за то, что ты продолжаешь бороться. пожалуйста, разреши мне быть рядом.  — прости, приедешь? — да. когда, сейчас? или когда можно? минхо, только скажи, когда я смогу тебя обнять.   — сейчас.  минхо не знал, чем объяснить эту привязанность, эту привилегию оставаться нужным, но, возможно, именно в этом и заключалась самая большая тайна жизни: в том, что оставаться значимым, даже когда ты чувствуешь себя обездоленным, — это и есть истинное чудо.

***

стоя у окна на шатких ногах, в которых дрожащая на ветру солома вместо костей, минхо много думал.  дело было в том, что в хан джисоне было что-то такое, что ли ненавидел. и он не мог понять, что это. это точно не его очаровательные глаза, в которых нет места слезам – только золотистому счастью. не бескрайние переживания, из лап которых так невыносимо хочется вырвать этого человека. и даже не его невинная привычка лезть туда, где история пишется далеко не его руками.  минхо был кошкой, что смотрела в пустой угол и извивалась, шипя. он как бы видел что-то сверхъестественное, что-то, чего не существует. но он чувствовал это. и это сводило его с ума.  особенно сейчас, когда он издалека наблюдает, как этого парня душат ночные кошмары. тот бормотал что-то совершенно бессвязное, пальцами сжимал одеяло и едва ли не плакал сквозь болезненный сон. извиваясь на простыни умирающей змеей, он задыхался. а минхо лишь наблюдал, прикусывая губу до свинцового привкуса. его тело сгорало от желания помочь парню, для которого кошмары сравнимы с изощренными пытками древних египтян. но ноги прикованы расплавленной сталью к холодному полу, не позволяя сдвинуться с места. ли задыхался от пожара, разрастающегося в глубине грудной клетки: внутренняя фемида манипулировала весами правосудия так, что их чаши колебались в безумном темпе, и мозг искрил взрывами электрического напряжения. оттого в уголках зажмуренных глаз защипали слезы, а тело само по себе раскачивалось на фантомном ветру. минхо плакал и много думал. внутри тела его кричала мерзкая сирена, но снаружи была только тишина. он давно привык носить это чувство внутри, прямо как свое старое пальто — тяжёлое, потертое, пропахшее сыростью. иногда казалось, что оно не снимается вовсе, срослось с кожей. но от своего пальто минхо мог избавиться, а от этой печальной инфекции - нет. ее не сжечь в адском пламени, не бросить на растерзание разъяренным зверям, не утопить в ледяном северном море, не измельчить в огромной мясорубке местного животного хозяйства и не оставить на гигансткой городской свалке, где таких пальто разлагаются сотни и сотни тысяч. минхо ненавидел себя за слабость, за эту неспособность дышать полной грудью, за то, что каждое пробуждение на рассвете превращалось в битву с самим собой. его боль была невидимой, прозрачной, но от этого только сильнее жгла, словно соль на открытых ранах, которые никто, кроме тебя самого, не замечает. тихим наблюдателем, тенью бесконечной мучительной ночи, она ждала. ежедневно проникает в твою душу, как старый знакомый, которому нигде не рады, и напоминает - ты еще жив. говорит только тихим молчанием, в котором затухает сотня разных голосов. они шепчут в свои ладони, что так будет всегда: сколько бы ты не извивался в попытках сбросить с себя эту колючую кожу, она продолжит обнимать ядом твое тело. бороться совершенно бессмысленно, потому что она и есть ты. а от себя никак не избавиться. ночью, когда все остальные звуки затихали, звуки собственных мыслей неизбежно заполняли стены, а эта боль становилась почти осязаемой. она заполняла его, как вода — разбитую штормом лодку. ему хотелось кричать, чтобы её выплеснуть, но голос застревал где-то глубоко в груди - в бездонной дыре, и из горла вырывался только шёпот. воздух становился до невозможного плотным, и его неподъемный вес ты мог ощутить всем телом. ведь тишина - это не отсутствие звука, это его крайняя форма. она сочетает в себе все самые жестокие мысли, превращаясь в кривое разбитое зеркало. в том отражение твое, которого ты боишься больше, нежели предсмертных мук. я не справлюсь, я так устал, — хороводом мыслей в черепной коробке. ни с этой тишиной, ни с этой пустотой, что разрослась внутри него, как бескрайний зимний лес. он чувствовал, как холод медленно заполняет его сердце, превращая его в камень. всё, что было в нём раньше, всё тёплое и живое, казалось, осталось где-то далеко, в другой жизни. иногда он думал, что, может быть, и не стоит бороться. разве кто-то заметит? разве кто-то поймёт? мысли об этом были одновременно мучительными и странно утешительными. потому что смысла в том, чтобы лезть каждую ночь на стены от холода, мечтать уснуть и не проснуться и просто застать минуту абсолютной тишины - нет. время заберет наши лица, наш голос, наши воспоминания и наших людей. и каждая нить судьбы, что витиеватыми линиями выстилает дорогу для каждого человека, приводит в одну неизбежную точку. тогда, получается, страдания бессмысленны, если смерть в любом случае заберет твою душу? боль — это не просто ощущение. это место, в котором ты живёшь. минхо жил в этом месте долго. слишком долго, чтобы помнить, каково это — выйти за его пределы.

***

что такое прощение?

прощение — это парадокс. это акт милосердия к другому, что больше всего нужен тебе самому. это момент, когда ты понимаешь: ты не можешь изменить то, что было, но ты можешь изменить то, что будет. простить — значит признать, что рана есть. что она глубока. что её никто не залечит, кроме тебя самого. а в этом признаться способен далеко не каждый. а прощение человека, который вытащил тебя из пропасти, — это самый сложный разговор с собой.   ты смотришь на него и чувствуешь всё и сразу: гнев, вину, благодарность, ненависть. он держал тебя за руку, когда ты хотел отпустить всё. он смотрел на тебя с болью, которую ты не просил видеть. он стал свидетелем твоего слабейшего, самого честного момента, — и ты никогда не сможешь забыть это.  

как просить прощения у того, кто спас тебя? как простить его за то, что он сделал это, не спрашивая?  

ты не знаешь, кто из вас двоих пострадал больше. тот, кто умирал, или тот, кто увидел, как это выглядит.   спасение — это не дар. оно не всегда похоже на свет. иногда оно похоже на ярость, на боль, на цепи, которыми тебя привязывают к чему-то, чего ты больше не хотел.   ты злишься на него, на себя, на то, что тебе дали второй шанс, от которого ты бежал, сломя голову. ты злишься, что он взял на себя ответственность за твою жизнь, когда ты уже решил её оставить. он сделал выбор, игнорируя твой: нагло отнял возможность довести хоть что-либо до конца. но прощение — это признание. признание, что он сделал то, что сделал, потому что не мог иначе. что в его действиях была любовь или страх. или все и сразу. что это его выбор без выбора. это взгляд в его глаза, полные боли, и попытка понять: он не видел другого выхода. он не смог бы жить, позволив тебе уйти.   прощение здесь — это не просто отпустить его поступок. это отпустить свои ожидания, свои претензии, своё «почему ты вмешался?». это понять: да, ты ненавидел его за это. но, может быть, он ненавидел себя больше? это не приходит сразу. ты смотришь на его руки — те самые, которые удержали тебя на краю, — и не знаешь, благодарен ли ты за этот акт проявления привязанности или проклинаешь его.   но, в конце концов, прощение — это признание, что вы оба сломались в тот момент. и, может быть, он спасал тебя, чтобы спасти себя?   прощение — это дать себе возможность жить с этим. и дать ему эту возможность тоже.   потому что, может быть, в его спасении был смысл, который ты ещё не видишь.   потому что он сделал то, чего не смог сделать ты: выбрал твою жизнь.  потому что, может быть, однажды ты сможешь сказать:  

«ты спас меня, а я прощаю тебя за это».  

и даже больше:  

«я прощаю себя за то, что когда-то хотел, чтобы ты не успел».  

я пытаюсь простить тебя. каждый день я говорю себе, что это нужно мне, что прощение — это единственный путь выбраться из этого лабиринта боли. но вместо выхода я нахожу только новые стены. ты спас меня, но этот неизбежный акт разрезал мою душу на части. теперь я не знаю, кто я: человек, которому дали второй шанс, или призрак того, чем я мог быть, если бы ты не вмешался. ты приказал мне жить, но не объяснилил, как это делать, когда внутри всё ещё звучит эхо того момента, когда я был готов исчезнуть.

прощение похоже на холодную воду: я знаю, что должен войти в нее, но даже мысль о прикосновении льда к чувствительной коже вызывает боль. я хочу простить тебя, но не могу. твоё милосердие стало не только моим спасением, но и моим наказанием. ты вырвал меня из бездны, но оставил жить на её краю, где каждый шаг — это борьба с желанием вернуться обратно.

ты поступил чертовски правильно, а я ненавижу тебя за это.

разве ты не понимал, что спасти кого-то — значит забрать часть его свободы? ты держишь меня здесь, на этой земле, своими словами, своей виной, своей любовью. каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не спасителя, а свой крест. и этот крест слишком тяжёл для меня, чтобы нести, но слишком острый, чтобы его сбросить.

я знаю, что прощение — это ключ, который отпустит нас обоих. я понимаю, что нужно просто сказать: "я тебя прощаю". но язык отказывается повиноваться, а сердце стискивает такая боль, будто само это слово вырвет из меня что-то последнее, что ещё остаётся целым.

я смотрю на тебя и думаю: ты спас меня от смерти, но кто спасёт меня теперь от этой жизни?

ты дал мне свет, но оставил жить в тени. ты сказал, что спасение — это новый путь, но этот путь каждый день становится ловушкой, потому что я не могу отпустить тебя, так же, как ты не можешь отпустить меня. прощение должно быть освобождением, но для меня оно — только новая форма кандалов.

возможно, однажды я смогу простить тебя. возможно, однажды я скажу это, не ощущая вины за эту жуткую ситуацию. но сегодня... сегодня я всё ещё не могу. сегодня я остаюсь в этой зиме, среди снега, который скрывает грязь, но не избавляет от неё. и я всё ещё пытаюсь научиться дышать этим холодным воздухом, который режет лёгкие, как когда-то резала меня сама мысль о спасении.

минхо медленно поднял руку, но тут же опустил её, не донеся до плеча джисона. пальцы дрожали, цеплялись за пустоту. минхо снова сделал шаг назад, едва не споткнувшись об собственное колебание. это извечное сомнение его убивало, отравляя самое важное - сердце. где-то за окном завыл ветер, острый, как нож. минхо не отвёл взгляда, не моргнул, просто смотрел, как джисон дергается во сне, как его пальцы судорожно сжимают простыню. тело джисона чуть заметно подрагивало, как у человека, который только что выбрался из ледяной воды. минхо застыл, подобно мраморной статуе, а внутри него что-то клокотало, будто закипающая вода. каждое движение джисона отдавалось в нём, будто это его руки сжимали воздух, его губы шептали что-то неслышное. где-то в углу комнаты часы перестали тикать. их молчание слилось с тяжёлым стуком сердца, отдающимся в ушах. всё, что оставалось минхо, — смотреть. только смотреть.

***

жить ради смысла.

всего тринадцать букв, в которых сочетается весь абсурд этого странного мира. в надписи этой, между острых букв, поселились все самые жуткие мысли человечества. три коротких слова, волнующие людские океаны изо дня в день. потому что жизнь — это дорога, конца которой не знает ни один живой человек на земле. у людей все индивидуально: она может быть прямой, как угол, извилистой, бесконечно длинной или обрываться совершенно неожиданно. у всех эта дорога разная, но она всегда одна: твоя. ты можешь остановиться, можешь свернуть, но путь всё равно продолжает идти, даже если ты стоишь на месте. даже если страшно, даже если больно, щекотно или жутко невыносимо. ты не можешь предсказать, из скольки изогнутых линий состоит твоя дорога. неизвестность будущего при тяжести настоящего - вот, что самое ужасающее.

как у неизвестности может быть смысл?

жизнь. как книга, которую ни один человек не успевает дочитать до конца, и как письмо, которое никогда не получит точки. страницы эти пишутся не нашими руками, но мы всегда надеемся, что сможем хотя бы понять смысл. а может быть, никакого смысла и нет? может быть, смысл жизни — в самой жизни? в том, чтобы чувствовать боль, любить, падать, вставать и снова чувствовать? — дурацкий плакат. — ли тычет пальцем в стену напротив, указывая на пестрые буквы. и на лице бесконтрольно проносится гримаса брезгливости. так его мимика реагировала на любые банальные мотивационные цитаты из фантастических книг. авторы этих фраз никогда бы не высказали чего-то подобного, зная, каково это – потерять всякий смысл. — почему? — в ответ на резкое высказывание очки на носу женщины пошевелились. — у жизни нет никакого смысла, разве что – сама жизнь. — даже если и так, то разве это плохо? плохо, если ты оказался в ситуации, где из счастья – только редкая радуга в дождливом небе, едва различимая сквозь грязь на стеклах, а из чувств – только ненависть к своим неконтролируемым мыслям и бессилию. мир будто насмехается, бросая вызовы, создавая хаос, чтобы потом заставить искать порядок. говорят, смысл — это свет в конце туннеля, но что, если этого света нет? или что, если, добравшись до него, ты обнаружишь, что это всего лишь новая тьма, ещё глубже, ещё безысходнее? жить ради смысла. но что, если жизнь — это не про смысл? что, если жизнь — это просто набор мгновений, где ты чувствуешь? любишь, падаешь, поднимаешься, теряешь? что, если смысл — это не цель, а процесс? не что-то, что нужно найти, а что-то, что нужно прожить? но тогда возникает другой вопрос: что, если этот процесс — это боль? боль, которая не уходит, которая становится частью тебя? ты живёшь, ощущая её в каждом вдохе, в каждом взгляде, в каждом шаге. и тогда смысл — это просто продолжать, несмотря на неё. может быть, жизнь — это игра без правил, где единственный победитель — тот, кто просто не сдаётся. может быть, смысл — это не счастливый финал, а сама борьба, сама попытка жить, даже когда кажется, что нечего проживать. и, возможно, в этом и есть самый жестокий абсурд существования. минхо сидел в глухой тишине кабинета, напряжённый, словно стальной прут, натянутый между линиями электропередач до треска нитей. его взгляд блуждал по стенам, не задерживаясь на других бессмысленных картинах, расписании или неприметных тёмно-серых обоях. свет из окна был тусклым, словно тоже устал от обязанности быть частью этого мира. перед молодым человеком, за белым столом, сидел врач — женщина в очках с тонкой металлической оправой. лицо ее было спокойным, почти безмятежно равнодушным.   — итак, ли минхо, — начала она, перелистывая страницы в серой папке. её голос был ровным, профессиональным, но минхо казалось, что он режет его слух. — как вы себя чувствуете сегодня?   он промолчал. её вопрос повис в воздухе, как снежинка, растаявшая в атмосфере, так и не коснувшись земли. — не хотите говорить? — продолжила она, не поднимая глаз от букв в документах. минхо прищурился, его губы сжались в тонкую линию. он ненавидел это. всю эту процедуру, эти вопросы, эту вынужденную близость с человеком, которого он видел впервые в жизни. как он мог так откровенно беседовать о своих демонах со случайным человеком, если даже с собой он говорить боялся? — нормально. — бросил он, опираясь локтями на подлокотники. его голос прозвучал хрипло, точно прорвался сквозь ледяную стену.   она оторвала взгляд от бумаг и посмотрела на него сквозь очки.   — нормально? что это значит для вас?   он чуть двинул плечами. этот вопрос был таким… бессмысленным.   — не знаю. просто нормально. — тон его голоса стал раздражённым.   — а как вы спите? — спросила она, пропустив его ответ мимо ушей.   минхо чуть напрягся. его лицо оставалось каменным, но глаза выдавали усталость, которая не могла быть только по причине недосыпа.   — сплю.   — сколько часов?   он снова пожал плечами.   — пару. три.   врач тихо вздохнула и отложила ручку. её движения были размеренными, словно она не хотела спугнуть его.   — а еда? аппетит?   — нормально ем. — с вызовом ответил минхо, хотя знал, что это ложь. его тошнило от самой мысли о еде.   она не отводила от него взгляда, но в её глазах не было обвинения, только внимательность. минхо же ее взгляда избегал с самыми показательными усердиями. — вы много времени проводите один, верно?   минхо на мгновение замер, затем резко отвёл взгляд в сторону выхода. он так хотел выйти из этого душного помещения на улицу, где он смог бы раскрыть свои прокуренные легкие, точно измученная птица - крылья.  — да, и что?   — а с другими пациентами? общаетесь?   он усмехнулся инстинктивно, защищаясь от этого бесполезного диалога. — нет. зачем?   — а зачем вы в ту ночь вышли на улицу?   её слова прозвучали так спокойно, что минхо не сразу осознал, что она сказала. его тело напряглось, пальцы вцепились в подлокотники кресла. по венам прыснул шокирующий яд, заставляющий тело жертвы онеметь. — я просто… — он запнулся, голос сорвался. парень пытался прокашляться, пока цикл сердцебиения ускорялся в геометрической прогрессии.    врач ждала, давая ему время для ответа.   — просто хотел быть один. — наконец выдохнул он, но его голос дрогнул.   — вы думали, что вам станет легче?   он не думал. ни о чем, если быть честными.   ли смотрел в пол, но перед глазами стоял другой образ — холодные звёзды, застывшие в зимнем небе. в ту ночь они казались до боли понимающими, как будто кто-то смотрит свысока, с соседней планеты, и сочувствует лично тебе, разделяя этот интимный момент. снег падал медленно, как мёртвые мотыльки, оседая на его волосы, на лицо, на руки, обнажённые до красных пятен.

как объяснить то, что не имеет объяснения?  

он вспомнил, как сидел на своей койке в полутёмной палате, глядя на стены, выкрашенные в спокойный, безликий цвет. небо за окном было серым, как затянувшаяся боль, как усталость, что гнездилась в его груди. казалось, что комната стала ещё меньше, что стены вот-вот сомкнутся, раздавив его тело. он слышал сбивчивое дыхание джисона, его беспокойный шёпот во сне, но этот звук только усугублял чувство одиночества, делая его еще более зримым.   в тот вечер он смотрел в окно слишком долго. что-то в этом пейзаже, покрытом тонким слоем инея, звало его. белый снег лежал ровным ковром, таким тихим и мирным, что хотелось стать его частью. и в какой-то момент это желание стало сильнее, чем всё остальное.   он встал, будто во сне. оделся механически, не замечая, что дорогое сердцу пальто осталось висеть на крючке, что ботинки были обуты на босую ногу. просто открыл дверь, медленно, чтобы не разбудить одного важного человека, и шагнул в ночь, где дышало что-то большее, чем стены и чужие голоса.   первый глоток морозного воздуха обжёг лёгкие. его дыхание замерло, но он пошёл дальше. шаг за шагом. ступив в снег, он почувствовал, как тот хрустит под ногами, ломкий, как его собственное сердце. шелест шагов растворялся в тишине, а внутри что-то поднималось — не гнев, не боль, а чистая пустота, как глубокая яма, в которую срываются все звуки и мысли. холод закрадывался под кожу, цеплялся за кости, но это было лучше, чем то, что он чувствовал внутри — постоянное, липкое ощущение беспомощности, словно всё внутри давно сломалось.   он не думал. просто шёл, пока ноги не привели его к тому месту, где свет фонаря вырисовывал одинокую лавку. там он опустился, чувствуя, как сила постепенно покидает его тело.   он решился на это не в тот момент, когда вышел. нет, решение пришло раньше. оно не было внезапным — оно копилось внутри, как долгий, упрямый дождь, который наконец затопил всё вокруг. он устал бороться с этим. устал объяснять самому себе, что все ещё может быть иначе. потому что шанса, даже полупрозрачного и крохотного, не было. он закрыл глаза, и всё вокруг исчезло. снегопад, звуки города, даже собственное тело — всё растворилось в этом умиротворенном хаосе. там, на лавке, он впервые почувствовал что-то вроде покоя. снег ложился ему на плечи, руки, ресницы. он сливался с этим белым безмолвием, растворяясь в снегу пятнами бензина. мысль о том, что это конец, была пугающе лёгкой, как пёрышко, летящее в зимнем ветре.   он сидел там, просто позволяя всему происходить. не было ни страха, ни боли, ни сожалений. только тишина. тишина, которая обнимала его, как старый друг, которого он не видел годами. тишина, которая шептала ему, что всё наконец остановится. и он ей верил.

***

минхо лежал на кровати, уставившись в потрескавшийся потолок палаты. таблетки, которые он принимал дважды в день под строгим надзором медсестры, оставляли во рту горьковатый привкус и странное чувство тяжести в груди. каждый раз, проглатывая очередную порцию, он ждал какого-то изменения, но всё оставалось прежним.   пустота внутри была бездонной. она не кричала, не выла — она просто была. неподвижная, как замёрзшее горное озеро зимой. мысли, когда-то такие резкие и хаотичные, теперь текли медленно, словно по вязкому кленовому сиропу.   ли не мог понять, что хуже: мучительный водоворот мыслей, который душил до недавнего времени, или эта сковывающая пустота, разливающаяся по всему телу. раньше ему казалось, что депрессия — это боль. теперь он понял, что боль хотя бы даёт ощущение жизни. или забирает, всегда по разному. пустота же не даёт ничего. — минхо, — доносился до него голос медсестры, или врача, или кого-то ещё, кто всегда смотрел на него с жалостью. — как ты?   он ненавидел этот вопрос. ненавидел себя за то, что не мог ответить. он даже не знал, чувствует ли что-то.   таблетки обещали облегчение. но вместо этого они накрыли его тучным одеялом, приглушив даже то немногое, что у него оставалось. слова других людей — и врачей, и даже джисона — теперь звучали так, будто он слушал их через толстую стену дорогого бункера.   ночами он лежал без сна, чувствуя себя беспомощным пассажиром в своём теле. мысли медленно прокручивались в его голове, бесцветные, как веками назад утерянные пленочные фотографии. он вспоминал тот сквер, тот снег, холод, от которого не хотелось спасаться. пытался вспомнить, почему он хотел замёрзнуть, но не находил ответа.   иногда, в эти моменты, приходил страх. не за жизнь, не за будущее — за то, что он никогда не сможет вырваться из этого состояния. что пустота станет вечной.   он пытался говорить об этом с врачом, но слова застревали в горле. каждый раз, когда он пытался объяснить, ему казалось, что язык не может передать того, что происходит внутри. всё звучало неправильно, неполно, абсурдно.   эта пустота была не просто безысходностью. это была неведомая бездна, в которой все мелкие и громкие мысли затухали, терялись в пустоте. минхо ощущал их звёздами на небесах — у каждой была своя орбита, свой цикл, свой путь, но всё было не на своём месте. он чувствовал, как всё вокруг отдаляется, как будто его присутствие здесь — случайное, неуклюжее. никому не нужное, даже ему самому. эта пустота была вечной, как беззвёздное небо, как вечный снег на промерзлой планете , который никогда не растает. и минхо чувствовал себя таким же — неразрушимым, холодным, пустым. он не мог выбраться, не мог убежать — только ждать, пока лёд не поглотит его целиком.

вот он – вкус безысходности.

***

а джисону хотелось умереть.  нет, не так. джисону хотелось сердце и душу свои бросить к ногам этого ледника, лишь бы он улыбнулся. если ли попросит, хан незамедлительно заключит сделку с самим дьяволом, проклиная весь свой род навеки и соглашаясь страдать в ледяной вечности, взамен на любое его желание.  таким, как минхо, нужно жить. и не просто как остальные восемь миллиардов, а незабываемо, богемно и бесконечно. каждая клетка его идеального тела должна быть занесена в красную книгу, как минимум, или стать обязательной повсеместной религией, как максимум. он ведь состоял из блеска бессмертных медуз в океанской бездне, сияния звезд, что взорвались от собственной энергии миллионы лет назад, и шелеста опавших поздней осенью листьев.  а лучше бы всем этим великим ученым досконально изучить мозг этого парня, потому что он какой-то особенный. может он и не умел перемножать в уме шестизначные числа, но он знал гораздо больше. парень этот понимал, что такое человек и его психика, не отрицая ничтожности обоих. для него не существовало секретов: казалось, он погружен был в каждую земную тайну с головой. только такой человек - всезнающий, мог так сильно заблудиться в лабиринтах собственной души. когда джисон случайно задевал оголенный участок кожи минхо, то тут же покрывался жгучими мурашками. она у ли была белая-белая, как рассыпающийся мел в руке старого учителя. каждый кровавый сосуд – кобальтовая дорога к обескровленному сердцу, припорошенная снегом. а на ощупь та походила на самый мягкий южный персик, тающий в горячих руках.  а голос его? была бы воля джисона, так он отключил бы все звуки мира для того, чтобы каждый мог услышать эту дьявольскую мелодию. потому что такая брутальная хрипотца от многотонной усталости доводила слух до истомы, при этом обволакивая все твое тело в тягучий теплый мёд, что впитывается в душу, сквозь кожу.  об эти острые выпирающие кости на скулах и ключицах хотелось вскрыть себе вены: и вдоль, и поперек. или просто случайно порезаться и попасть в сочувствующие объятия их обладателя. только бы все учебники и атласы о людском теле состояли из описаний этого идеального человека. весь он такой эфемерный, что совершенство кажется вполне себе реальным. даже несмотря на то, что вместо сердца у ли - разложившийся на мертвые атомы гроб, в котором и сердца то никогда не было, он был живым. да настолько, что хан без угрызений совести отказался бы от всего, что его окружает, только бы минхо смеялся. потому что его рассыпчатый смех – это вечный двигатель для сердца джисона. 

***

палата была погружена в полумрак, лишь тусклый свет луны пробивался через грязноватые стёкла окна, заливая комнату холодным серебристым сиянием. минхо лежал на кровати, неподвижный, словно его тело стало частью этого спящего, беззвучного мира. он не мог спать. не хотел. не чувствовал необходимости. пустота внутри не оставляла места даже для усталости.   джисон сидел рядом, на краю кровати. его руки нервно сжимали уголок покрывала, губы дрожали, будто он всё ещё искал правильные слова. воздух между ними был таким густым, что его можно было бы разрезать ножом, но от этого тишина казалась только тяжелее.   — минхо, — наконец, прошептал он. его голос прозвучал тихо, но с отчаянной дрожью. — я… я не знаю, как говорить с тобой сейчас.   минхо не ответил. его глаза оставались прикрытыми, а дыхание было таким ровным, что могло показаться, будто он спит. будто он погрузился в криокамеру, чтобы переждать вечный полет в другой мир, на другую планету. джисон наклонился к его телу чуть ближе, почти касаясь своим теплом той ледяной пустоты, которая окутывала старшего.   — мне жаль, — продолжил он, голос его сорвался в пустоту. — за всё. за то, что я был слишком слаб. за то, что не заметил, как тебе больно.   эти слова упали в пустоту, не вызвав никакого отклика поверхности спокойного моря. минхо не шелохнулся, но его пальцы, покоившиеся на покрывале, сжались совсем чуть-чуть — едва заметное движение, которое мог бы заметить только тот, кто отчаянно искал признак жизни.   джисон нервно сглотнул.   — я всё испортил, правда? — спросил он, не ожидая ответа. — я не смог помочь, не смог удержать тебя.   тишина разлилась снова – холодная, вязкая. казалось, она будет вечной. она была тяжёлой, как лёд, готовый треснуть под ногами. джисон чувствовал её, как физическую боль — она давила на грудь, оседала в лёгких, мешала дышать. каждый беззвучный вдох минхо ранил глубже, чем можно было представить, но не криком, не яростью. эта боль была другой — тихой, вязкой, растекающейся по венам, словно древний яд. — джисон, — вдруг раздался хриплый, почти неузнаваемый голос минхо. его глаза оставались закрытыми, но в голосе звучала такая усталость, что джисон сжался. — хватит извиняться. всё равно ничего не изменится.   эти слова ударили сильнее, чем любой крик. джисон почувствовал, как его грудь стянуло от боли, но не отвёл взгляда.   минхо был похож на человека, который стоял у края мира, где не было больше времени, только бесконечная пустота. и в этой пустоте не существовало ничего: ни боли, ни света, ни воспоминаний. только гулкая тишина, отражающая его собственное бессилие. он не бежал от смерти — он ждал её, как ждущее глаза забвение, которое обещало тёплый, обманчивый покой. — но я должен что-то сделать, — сказал он, тихо, почти умоляюще. — ты не понимаешь. я… я не могу смотреть, как ты... исчезаешь.   минхо открыл глаза, посмотрел на него. в этом взгляде не было ни злости, ни обвинений. только бесконечная усталость.   — я уже исчез, джисон, — где-то в глубине длинных коридоров хлопнула тяжелая дверь. — ты просто не хочешь это принять.   — нет, — упрямо возразил младший, чуть сильнее сжав покрывало. — ты здесь. ты жив. я чувствую это.   минхо смотрел сквозь него, словно сквозь пустоту, которой давно стал сам. это было хуже всего — осознание, что он уже ничего не ждёт, ничего не хочет. его слова звучали так, будто их не произносили губы, а выталкивало изнутри что-то тёмное, медленное, неизбежное, как сырость, просачивающаяся сквозь трещины. он говорил о своей смерти так, будто она уже произошла. и это разрывало джисона на части. потому что, глядя на минхо, он видел его — всё ещё живого, дышащего, с тонкими, бледными пальцами, которые холодили даже через ткань одеяла. он был здесь, но всё его существо — где-то далеко, за стенами этой больницы, за снежной пустыней, куда джисон не мог добраться. — жизнь — это не просто дыхание. — тихо сказал старший. — это что-то большее. что-то, чего у меня больше нет.   джисон закрыл глаза, сдерживая слёзы. он чувствовал, как внутри всё сжимается, как он теряет его даже сейчас, в эту самую секунду.   минхо не плакал, его лицо оставалось странно спокойным, почти безмятежным. но это спокойствие было не утешением, а напоминанием — о той лавке под звёздами, о снежной тишине, в которой он хотел раствориться. джисон знал, что внутри него всё рушилось, медленно, мучительно, как обвал горы, который нельзя остановить. — тогда я буду твоей жизнью. — вдруг произнёс джисон. голос его был твёрдым, но дрожал от эмоций. — я буду бороться за тебя, даже если ты сам не можешь.   минхо говорил: "жизнь — это не просто дыхание". и джисон чувствовал, как в этих словах дышит ледяной ветер, который всё сметает на своём пути. это был не просто отказ от жизни, это было отрицание самой ее сути. для минхо жизнь потеряла смысл, стала чем-то пустым, как засохший цветок, от которого остаются лишь ломкие лепестки под ногами. минхо долго смотрел на него, словно пытался понять, серьёзен ли младший. затем закрыл глаза, повернувшись лицом к стене.   — ты не понимаешь. — прошептал он.   джисон не ушёл. он остался сидеть, его тёплая рука легла поверх холодной руки минхо. он сжимал ее с усилием, словно та ускользала в тишину. — может и не понимаю. — хан делал все, чтобы минхо ему поверил. чтобы в его глазах загорелась крохотная лампочка надежды, что он эту бурю переживет вместе с человеком, а не один. — но я хочу. хочу понять. хочу помочь.   — понять? как? мы из разных вселенных. в моей нет ничего, в твоей есть все. мне там нет места. как и нигде. перестань пытаться, оставь меня.  джисон не ответил. только болезненно вздохнул, словно от этих слов ему стало ещё тяжелее. и всё же он не убрал руку. как и минхо.  он чувствовал, что слова ничего не изменят. что его голос — всего лишь крошечный огонёк, пытающийся пробиться сквозь снежный буран, но исчезающий, не достигнув цели. и всё же он продолжал говорить. не потому, что верил в чудо, а потому, что молчание означало бы сдаться. — прости меня. — ли заглянул в глаза хана, искренне понимая все. он знал, что джисон до последнего вдоха будет бороться за свет, которого минхо уже давно не видел. и он понимал, что для младшего это – самая честная и верная миссия жизни. — я не хочу делать тебе больно.  минхо был человеком, выгоревшим дотла. не потому, что огонь был слишком ярким, а потому, что он горел слишком долго, оставляя за собой лишь серую золу. но в этой серости была своя правда: ведь если всё умирает, то, может, сама смерть — это и есть свобода? джисон знал, что люди рождены, чтобы гореть. но как научить гореть того, кто больше не видит в этом смысла? как вернуть пламя в того, кто превратился в пепел? ведь любовь, сколько бы сильной она ни была, не может оживить мёртвое дерево, не может вернуть тепло умирающему солнцу. — минхо, я тебя не отпущу. я так долго не ощущал себя нужным, понимаешь? с тобой ощущаю. моё место здесь, рядом с тобой. пожалуйста…  минхо казался бесконечно далёким. его взгляд — словно затянутое льдом озеро, под которым давно нет ничего живого. джисон хотел пробить этот лёд, кричать, бить кулаками, согревать его до тех пор, пока он снова не почувствует тепло. но он знал, что если надавить слишком сильно, лёд треснет — и всё уйдёт в глубину, в темноту. навсегда. и всё же он не отступил. его рука, тёплая и дрожащая, оставалась поверх холодных пальцев минхо. это тепло казалось ничтожным, почти бессмысленным. но для джисона оно было всем, что он мог дать, единственным, что связывало их сейчас, в этой комнате, где мягкий снег будто застывал в воздухе между ними. но можно ли оживить того, кто сам выбрал стать тенью? можно ли вернуть к жизни того, кто видит в ней только обломки и серый пепел? джисон не знал. он только чувствовал, что, если отпустит, то сам погрузится в эту тьму, следом за минхо. туда, где нет ни света, ни тепла.

я не позволю тебе мерзнуть. 

***

запись №30

что делает жизнь настоящей?

разве это не борьба с болью?

не преодоление тьмы?

разве сама боль не является её частью?

но что, если боль становится настолько глубокой, что стирает всё остальное?

может ли она полностью заменить смысл?

***

смерть — это не конец и даже не начало. она — пауза, холодная и безмолвная, как вдох, который так и не превратился в выдох. в ней нет ни обещаний, ни угроз — только пустота.

люди бегут от неё, думая, что она что-то отнимает. но разве можно украсть то, что мы сами давно потеряли?