зима в двенадцатой палате.

i am a drowned man of my own sea,

and

there is no light at the end of the tunnel.

— 1865, unknown

***

пытаться не сойти с ума или броситься в омут безумства? хвататься за тонкую веточку ясности рассудка или наглотаться болотной жижи, расплываясь в расслабленной улыбке? умереть в здравом уме или жить, слетев с катушек?

        у каждого свой выбор. 

джисон каждое утро брал в руки воображаемый карандаш, открывал воображаемый блокнот и ставил в нем воображаемые черточки: также, как заключенные, отсчитывающие каждый день своей каторги – одну за одной.  сегодня пошел тринадцатый день.  знаете, как ощущается депрессивный эпизод? надеюсь, не знаете. нет, не только, когда ты неделю страдаешь в слезах, потому что она выдалась безумно тяжелой. а когда в твоем черепе происходят такие химические изменения, что мозг натурально каменеет, делая голову неподъемной могильной плитой. когда жизнь может быть переполнена самыми яркими и счастливыми событиями, но ты не сможешь даже мимолетно улыбнуться, не то что искренне порадоваться. когда мысль о том, что планету необходимо избавить от самого себя во имя спасения человечества, настолько громко орет бордовой сиреной внутри черепной коробки, что ты уши закрываешь руками – лишь бы не видеть, не слышать, не чувствовать.  увы, у тебя нет шанса перестать слышать чужие голоса. «просто встань и перестань плакать», «не выдумывай, иди в магазин» или «хватит оправдывать свою лень». все эти слова каждый раз будут выполнять роль последней капли, только чаша твоя давно уже переполнена, а они продолжают капать. капать. капать и капать.  депрессия – это психическое расстройство, диагноз и болезнь. депрессия может схватить тебя за волосы и начать топить в грязной луже пустоты в любой момент, вне зависимости от твоей генетики или удовлетворенности собственной жизнью. ей совершенно плевать, готов ли ты: пора бороться, выживешь ли? да, кстати. именно так депрессия поселилась в двенадцатой палате, где у одного пациента гнило сердце, а у другого – мозг. адская посланница случайно присосалась к ребрам одного из них изнутри, со стороны большого кровавого сердца, с каждой секундой впитывая в себя все больше и больше жизненной силы.  забавно, ведь именно их двоих – таких полярных и побитых, свела судьба. может, её замысел в том, чтобы они из этой ямы выбирались вместе? ну, один другому подставил руки, как ступень, другой протянул свою ладонь в ответ, когда взберется на поверхность спокойствия. например, конечно. интересно, чего все-таки добивается эта коварная субстанция – спасутся ли оба, или кто-то все же уйдет на дно их общей ямы? эти двое, кстати говоря, жутко повздорили на днях, и теперь в палате почти всегда было тихо. хан не вынимал из ушей свои проводные наушники, постоянно записывая что-то в яркую тетрадь. минхо спал: по-крайней мере, джисон так думал. 

***

запись №11

минхо опять спит. мне скучно. хочу повеситься на этой дурацкой шторе. и почему он больше не спрашивает у меня ничего? ждет извинений? но он сам виноват. зачем лезть не в свое дело? не знаю. нужно подарить ему стих, да. 

к солнцу на юг,

и к луне на восток.

я пепел развею тебе в дорогу. 

холодный ветер проникал под кожу,

под скальп,

я поежился – ты рассмеялся. 

от слез соленых щипает глаза,

это пройдёт, я верил. 

на западе град,

на севере снег. 

зима, ты болеешь, 

открой 

пожалуйста 

двери. 

написал. получился бред, опять. не буду ему показывать, чтобы не позориться.

интересно, о чем он все время думает? я думаю не знаю. жаль. 

***

ли больше не читал бумажные книги. может, он просто закончил все, имеющиеся у него в наличии? из нового – иногда он ходил вниз, чтобы поговорить с кем-то по телефону: полчаса посещений или звонков близким в сутки разрешены. и это странно, ведь к ли никто не приходил за это время. ни разу.  нет, джисон не следил за ним, просто изредка сталкивался с минхо в холле, когда тот возвращал телефон сотруднице. он не следил за ним.  собственно говоря, ему совершенно нечего было делать. слушать музыку – в плеере всего около сотни песен, которые вливаются в душу мелодией по кругу, сутками напролет. читать книги – да плевать джисон хотел на книги, они станут только дополнительной местной каторгой. ходить гулять – на улице сквозит ноябрьский ветер, осадки в виде колючего дождя изредка залетают прямо за шиворот, а конечности отмирают в первую же минуту нахождения вне больницы.  поэтому, хану остаётся только один единственный выход – изучать своего соседа, вдоль и поперек. в нем интересностей и противоположностей больше, чем в любой научной инновации, поэтому и манит залезть ему в голову. 

   да, он, возможно, следил за ним. 

и у джисона даже был план.  казалось бы, когда ты настолько запутался в своих мысленных нитях, что оказался в белой палате места для душевнобольных, тебе не должно быть дела до мелочей. например, до дурацких людей, которые сами еле существуют.  но хан пытливо сверлил взглядом чужую пустую постель, пальцами постукивая о свою коленку. отбивая самый нервный ритм и не переставая зубами перетирать трещинки на нижней губе, джисон много думал.  да, он притворялся спящим целую вечность, мышонком выжидая, когда опасный хищник пойдет на ночную охоту. прислушивался к каждому шороху, практически не двигался. и не зря: наконец, слева раздался тихий скрип кровати, шуршание одежды и аккуратные шаги. и как только дверь закрылась, хан распахнул свои глаза.  он хотел спать, но, вместо этого сорвался с кровати, не забыв захватить свою бордовую куртку. на самом деле, он размышлял об этом менее доли секунды. да, ему жизненно необходимо проследить за этим чудиком.  а если он по ночам развращает каких-нибудь детей? или чего похуже? тогда хан станет местным героем, предотвратив череду ужасных преступлений. 

***

на удивление, за дверью палаты темно и совершенно тихо: не слышно шаркающих шагов каких-нибудь сотрудников, ночных разговоров невнятным шепотом или скрипа десятков дверей.  только одинокая черная тень мелькнула в конце коридора, исчезая за поворотом. и джисон почти бесшумно, часто дыша, крадется перебежками вслед за этой тенью. его сердце колотилось так, словно в этой темноте он выслеживает опасного преступника: один неверный шаг – и ему конец. 

               кому, ему?

он осознает, что кому-то точно, когда влетает своим любопытным носом прямо в поджатые губы поджидающего его за углом минхо. неожиданно, но он оступился. но где? хан хотел было закричать от испуга раздражающей сиреной, однако его рот молниеносно накрывает сухая ладонь. 

     и страшно, и жарко. 

— только попробуй закричать. — темное пятно тычет своим пальцем прямо в нос джисона, который жадно глотал воздух от испуга. —  зачем следишь за мной? ситуация страннее некуда. может, все происходящее – это, на самом деле, один большой социальный эксперимент над шаткой психикой хана? или, может, он снимается в дешевом сериале, сам того не зная? если нет, то джисон точно сошел с ума.  иначе, как объяснить то, что он стоял на ватных ногах в больничном коридоре, плотно прижатый к стене сильными, на удивление, руками и с зажатым ртом? он даже не сразу смог осознать, что прошептал этот загадочный парень, потому что… неизвестно, по какой причине. может, потому что эта ситуация напоминала ему клишированную сцену из любого ромкома? или, потому что от минхо, который держит его мертвой хваткой, разит горькой мятой и мужским парфюмом с самым маскулинным глубоким ароматом? 

    надо было подарить ему стих. 

спустя долгое мгновение, старший опускает свои руки, удостоверившись, что в планах хана нет детской громкой истерики. 

         лучше бы не о(т)пускал. 

— мне стало интересно, куда ты сбегаешь по ночам. — сглатывает нервно, не забывая залезть под рукав своей кофты. так спокойнее, что ли.  — а тебе какая разница? — вдруг ты чем-то прикольным занимаешься, я тоже хочу.  ли сомневался. нет, не в джисоне или его способности хранить людские тайны. в его голове боролись двое: желание жить и желание умереть. если он все же повинуется первому, то в чем-то все же есть смысл. если второму, то и смысла никакого нет. звучит запутанно, как и всегда.  — ни звука. — вслед за хриплым кашлем. эта кроткая фраза означала, что сомнения были забиты в дальний угол шкафов сломанной психики. и рука мгновенно, чтобы не успеть передумать, находит чужую и тянет за собой по бесконечным белым коридорам. минхо решительный, без сомнений.  спустя три поворота, два лестничных пролета и четыре двери, ли остановился перед грязно-коричневой дверью, над которой горели ярко красные буквы.  — написано же, вход запрещен. — хан шепчет, отрицая все происходящее в своей голове.  минхо только хмурится и прикладывает палец к своим губам. наверное, требовал сохранять тотальную тишину. очевидно, если бы их поймали за такими ночными путешествиями, то ли не смог бы больше сбегать. поэтому хан мгновенно замолчал.  мужские руки ювелирно двигают металлический засов, умудряясь не издать даже малейшего скрипа. и дверь открылась, лишь на треть, но этого было достаточно, чтобы человек выбрался из душного здания. с улицы потянулся едва заметный туман, окутывая ноги, твердо стоящие на кафеле, липким холодом. хан ежится, когда как ли аккуратно протискивается сквозь проем.  — куда ты полез, нам здесь нельзя… джисон не успевает договорить: минхо с силой вытаскивает парня через дверную щель, отпуская его руку, как только они оказываются снаружи. хан тут был и не раз – обыкновенный внутренний двор обыкновенной лечебницы.  ноябрьское дыхание касалось каждого уголка забытого сквера, словно стараясь похоронить под серым саваном последние следы жизни. густой холодный туман, тяжелый и влажный, полз по земле, обвивая мертвые деревья, чьи ветви, как тонкие пальцы, тщетно тянулись к небу, умоляя о спасении. мокрая листва, потерявшая всякий облик и цвет, лежала ковром, похожим на истлевшие страницы забытой книги, каждый лист которой — воспоминание о том, чего больше нет. всё вокруг застыло в странной, неестественной тишине. запах сырости, смешанный с горечью гниющей земли, проникал в легкие, и казалось, что воздух здесь живет своей загадочной, чуждой жизнью, проникая в каждый уголок сознания. холод пробирался сквозь кожу, оставляя после себя едва ощутимую боль — болезненно знакомое напоминание о том, что время года, как и всё вокруг, умирает. этот сквер был больше, чем просто уголком земли. он был символом — странным пространством, где между жизнью и смертью, светом и тьмой не оставалось четких границ. будто бы время здесь замерло, застыло вместе с их судьбами, как тени, которые уже давно не шевелятся. — когда совсем паршиво, я выхожу в этот сквер и проветриваю легкие.  ли идет в сторону темной аллеи, где стоят обледенелые лавочки, не оборачиваясь. его голос звучит теплее, чем этот мерзкий воздух полумертвого ноября.  — каждую ночь? — почти.  — сигаретным дымом? — в том числе.  — помогает? — ну, — оба падают на лавочку со слабым грохотом. минхо, как и ожидалось, сразу же щелкает черной дешевой зажигалкой. — я ведь говорю сейчас с тобой, а не разлагаюсь под землей.  кстати, обоим совсем не холодно. на улице конец ноября, щеки грызет колючий мороз, деревянная лавочка пускает разряд ледяного тока по позвоночнику. краем уха, сегодня в холле, хан слышал, как женщина диктовала что даже днём температура не поднимается выше нуля. но им совсем не холодно. 

       бывает же такое. 

а разговор не клеился. хан каждой клеткой своего тела ощущал тяжелую неловкость, облепившую эту ободранную лавочку. ли курил беззвучно, иногда только тихо шмыгая носом. а хан боялся пошевелиться – настолько странной была сложившаяся ситуация. и говорить не о чем, и не хочется на самом деле. с минхо джисону говорить не хотелось. с другой стороны, зачем он тогда за ним пошел? — как ты вообще понял, что я за тобой слежу? — хан поперхнулся глотком колючего осеннего воздуха, прокашлялся и продолжил. — я готовился к этой ночи две недели.  — джисон, ты такой очевидный… ты никогда не ляжешь спать, не надев наушники – только под музыку ведь засыпаешь. а ещё ты каждую ночь, едва заснув, тут же сбрасываешь эту бедную подушку на пол. мешает тебе, наверное. ну, и ещё… — ли медленно выдыхает сизый дым, вперемешку с теплым паром. — ты говоришь во сне, иногда. нет, скорее, шепчешь какие-то древние проклятия на одному тебе известном языке. а сегодня лежал, как труп, не двигаясь. я почти сразу понял, что ты решил снова сунуть свой нос не в свою тарелку. 

    и кто за кем следит вообще?

джисон не находит слов в ответ, только молча кивает холодной головой. ему и спать теперь не хотелось, и мысли не так яро атаковали серый мозг, и жить хотелось чуть сильнее, чем иногда. он улыбнулся, искренне удовлетворенный ответом на свой вопрос.  одна минута тишины сменяет другую, одна потухшая сигарета сменяет следующую, два сердца… — ты пытался умереть? неловкий вопрос, даже бестактный, но других джисону в голову не пришло. сейчас ему не хотелось молчать. значит, сказать что-то было нужно. — у нас ночь психотерапии? — ли в недоумении вскидывает одну бровь, встав в ступор. неожиданная откровенность режет воздух на лимонные дольки, и кислота его раздражает слизистую глаз.   — нет… — вот и отстань тогда.  — ладно, — джисон не возмущается: может, ещё не время. младший молча достает из кармана своей куртки изношенные наушники. — держи.  два наушника – оба жутко потрепаны скоротечным временем, но все так же любимы. провод их хранит в себе бесцветные отпечатки единственных пальцев, брызги от слезных ручьев, бессвязный шепот въевшихся в кожу песен и спокойствие. на плеере наклейка в виде кошачьей лапы, и минхо, замечая это, непроизвольно улыбается. прямо в его руки джисон протягивает левый наушник, с таким взглядом, что можно было подумать, что в его руке сейчас собственное сердце обливается вязкой кровью. кто ли такой, чтобы отказать этому взгляду. он осторожно, как прах любимого воспоминания, забирает белый предмет из чужих рук, не прекращая хмурить брови. минхо музыку не слушал: за исключением моментов, когда хотелось раскрошить свою голову ударами о кирпичную стену, лишь бы бесконечные мысли высыпались детскими конфетами наружу, освободив его самого. да, иногда он её слушал. у него даже был фаворит. та песня, что есть практически у каждого человека: она тягучей пеленой обняла твое тело со спины, когда ты был готов совершить харакири. с этой песней он зашивал рваные раны на душе на живую, топил сотую подушку в слезном океане, курил свою первую ментоловую сигарету. именно она помогала снизить градус любых переживаний, прощать самого себя за очередной прожитый день и позволять душе говорить чуть громче, чем всегда. тем временем, хан нажимает белую кнопку на маленьком гаджете, и прикрывает глаза. он включил песню. а минхо оживает с первых нот: впивается пальцами в рукав бордовой куртки, а на лице его удивление рисуется.  — это моя любимая песня! в этот момент минхо настолько искренне удивился, что его челюсть упала, а глаза превратились в блестящие круглые леденцы. он держался за шуршащую ткань так, как человек держится за последнюю соломинку. его глаза, ставшие вдруг невероятно глубокими, отражали свет фонарей, и джисон на мгновение потерялся в этом странном свечении. каждый жест минхо был пропитан чем-то едва уловимым, непроизвольным, как слабый электрический разряд, который пронизывал всё существо джисона, вызывая у него едва заметное головокружение. его пальцы, коротковатые и мягкие, аккуратно перебирали шуршащую ткань, и это показалось джисону чем-то невероятно откровенным. думалось парню лишь о том, что минхо… да, минхо.  — и моя… — врешь, ты просто пытаешься ко мне подкатывать. — буквально на глазах ли вновь обрастает колючками, смутившись собственной реакции. однако, удивленную улыбку он побороть все же не смог. мелодия лилась в их уши, накрывая туманом мысли. джисон не мог перестать следить за движением губ минхо, которые подрагивали от тихо пробившихся через наушники слов. от его мягких пальцев, перебирающих рукав, исходила странная, почти интимная энергия, от которой стало слишком тепло в груди, даже в этот промозглый ноябрьский вечер. и, почему-то, джисон расплылся в улыбке, полной тишины и спокойствия.  — спасибо, что позволил мне пойти с тобой.  — пожалуйста. с тобой немного легче, чем одному.  — насчет того… — я был неправ, и уже извинился. — его голос прозвучал жестче, чем он хотел. — второй раз не стану. но, правда, я не должен был.  — и ты прости.  — забей, пойдем назад. — старший со скрипом суставов поднялся с лавочки. — у тебя щеки красные. — тихо заметил минхо, ускорив шаг, словно пытаясь скрыться в тумане. шаги минхо были быстрыми, так что джисон подскочил с лавочки и последовал за ним, назад в палату, едва успевая за этим странным, тихим ритмом, который завязался между ними в холодном ноябрьском воздухе.

***

запись № 13

мы, вроде, помирились с минхо. он, оказывается, болтливый парень. 

о себе ничего не рассказывает, но ладно. мы иногда ходим в сквер – послушать музыку на лавочке. наверное, это лучшее, что происходит со мной здесь. да и в целом сейчас в моей жизни. он курит и мне это не нравится. 

хоши тоже курил. они похожи. нет, они разные. у минхо глаза честнее.  

если не думать об этом, то домой не так сильно хочется. 

***

ночь породила откровения. в свете единственного спутника человеческой планеты оковы страхов становятся мягкими, точно кинетический песок в руках ребенка; сердце в темноте кричит о собственной боли надрывно, громче, чем при теплом свете главной звезды; в словах человек не видит смущения и грязи – становится честным и чистым, раздеваясь до исцарапанных ребер и потрескавшегося черепа. ночью говорить безопаснее, потому что тебя не осудят. если солнце подсветит каждую твою ошибку, то луна мягко окутает её в тень. и человек, с кем ты делишь чашу кровавого вина в эту ночь, явно особенный. потому что до ночи не все доживают. и не все хотят разделить с тобой тяготы. джисон молчал слишком долго. ему хотелось, чтобы его услышали, поняли и приняли. да, поломанным. да, далеким от идеала. да, утонувшем в поисках собственного я. но должен быть на свете человек, кто скажет, что его разбитое сердце тоже красиво. и что шрамы на тонкой бледной коже хранят в себе те истории, что не выдержит ни одна бумага. парень хотел почувствовать тот самый порыв. когда хочется другому человеку нашептать каждое свое воспоминание, каждый кризис свой расписать в поэму и каждую слезу уронить в его ладони. такое чувство должно родиться однажды, в ночи, когда ваши особенные взгляды столкнуться. когда оба безмолвно, только дрожащими ресницами, попросят довериться. и интимнее этого момента, как считал джисон, не существует ничего.

ему хотелось, чтобы этим человеком для него стал минхо.

в очередную субботу, проведенную в этом месте, комната была полна тишины – настолько густой и плотной, что, казалось, она способна поглотить любое слово, любое движение. джисон и минхо лежали на своих кроватях, совсем рядом, разделённые лишь полосой спертого воздуха. они были повернуты лицом друг к другу, словно хотели, но боялись прикоснуться. тусклый свет луны пробивался сквозь стеклянное окно, ложился серебристыми пятнами на простыни, озаряя их лица. минхо тихо дышал, его глаза блестели в темноте, как два тлеющих в пыли уголька, всматривающиеся в джисона. и вот, в этот момент, когда тишина почти захватила их полностью, его голос тихо прорезал ночь. — джисон, могу я спросить? — его голос был едва слышен, не громче шороха сухих листьев за окном. джисон чуть повернул голову, его глаза, словно два остывающих угля, встретились с глазами минхо. он не знал, что хочет спросить тот, но что-то в тоне голоса минхо заставило его почувствовать ту самую невидимую связь, как тонкую паутину, связывающую их мысли. — можешь, — ответил он так же тихо, почти не дыша, как будто каждое громкое слово могло разорвать этот момент. минхо замолчал на секунду, собираясь с мыслями, а затем, словно с трудом разрывая пелену молчания, произнёс: — кто? — его слова прозвучали как признание, словно он сам боялся ответа. боялся услышать что-то, что расколет эту хрупкую тишину на тысячи осколков. — человек. — джисон понял с полуслова и разбито улыбнулся. он ждал, когда минхо решится снова влезть в его голову. потому что все было слишком очевидно. потому что в эту яму его кто-то толкнул. не мог он сам снести все стены в своем собственном счастливом мире, устремляясь на девятый круг ада. он не хотел этого. но он встретил человека, который сделал это, не спрашивая разрешения. джисон на секунду закрыл глаза, прогоняя всплывшие в голове образы прошлого, от которых едва ли удавалось отмахнуться. с того самого момента они всегда сидели где-то в глубине его сознания, напоминая о себе в тишине ночи. он медленно перевел взгляд на потолок, будто слова легче было выговорить, глядя в пустоту, а не в глаза минхо. — восемнадцать лет, — его голос был тихим, но не дрожащим, словно он уже тысячу раз пытался заговорить об этом и каждый раз отступал на полпути. — тогда всё и началось. старшая школа. — он слабо улыбнулся, но улыбка эта была горькой, будто в ней не осталось и следа от радости тех времен. — там был один парень… минхо не проронил ни звука. его глаза пристально всматривались в профиль джисона, словно он искал в его лице ответы на вопросы, которые не осмеливался задать. тишина снова накрыла их, будто даже стены чувствовали вес откровений, звучащих в этой маленькой комнате. — он был... всем, — короткая пауза, почти незаметная, но насыщенная эмоциями, которые так трудно было выразить словами. — тот, кто словно спасал меня и, в то же время, толкал в пустоту. я, наверное, даже не понял сразу, что это было. любовь, влюблённость? просто зависимость? — он прикусил губу, ощутив на языке привкус прошлых ошибок. минхо чуть подвинулся, чтобы быть ближе, но всё ещё молчал. его рука на кровати слабо подёрнулась, как будто он хотел дотянуться до джисона, но боялся нарушить хрупкость этого момента. он не знал, есть ли этой ночной магии грань. — это был первый раз, когда я почувствовал себя не собой. как будто потерял контроль над своей жизнью. всё, что я делал, всё, о чём думал — было связано с ним. и когда это всё рухнуло… — джисон закрыл глаза, вспоминая ту болезненную пустоту, которая поглотила его тогда. — я рухнул вместе с этим. минхо всматривался в него, молчал, но его тёплый взгляд был почти осязаемым. он не знал, что сказать, но его молчание не было пустым. оно было полным понимания, возможно, принятия и иных чувств, которые люди крайне редко озвучивают. — с тех пор, — продолжил джисон, чуть поворачиваясь, чтобы снова встретиться глазами с минхо, — я уже не знал, кто я такой. словно какая-то часть меня умерла там, рядом с ним. и всё, что осталось — это какой-то чужой человек. понимаешь? минхо едва заметно кивнул, его глаза блестели в тусклом свете луны, как будто и в нём что-то отозвалось. возможно, он, как и серебристая точка в небе, умел отражать чужой свет. и речь не только о солнечном. в это время за окном пошел дождь. и оба замолкают, как только слышат четкий стук. первый удар. второй, третий, и сотни остальных – капля за каплей расшибалась о землю и стены здания. дождь в ноябре. такой сильный и резкий. тишина разбилась вместе с ударами безнадежных капель, поэтому ли прикрыл влажные глаза. он любил дождь, который своим шумом заглушал часть мыслей. — я не ненавижу тебя больше. — неожиданно для сердца, пронеслось в мыслях младшего. он обращался к тому, кто стал его палачом. более двух лет хан провел в холодном аду. человек заключил его там. он уничтожал его медленно, как и подобает садисту.  по крупицам, почти мелким пинцетом, разбирал его личность до самых основ, и те умудряясь сжечь дотла. да, все что осталось от хана – это пепелище. там разбросаны в хаосе были обугленные чувства, каменные мысли, надежды рядом с разбитыми мечтами, и одно мертвое сердце. последнее побледнело, словно и не питалось более кровью, стало бесцветным, почти прозрачным, как и его обладатель.  последние полгода их отношений джисон едва ли мог вспомнить. память достаточно заботлива: избавляет человека от страданий, просто стирая воспоминания из базы данных, не так ли?

жаль, что совершенно все забыть нельзя. 

хан любил искренне, до самых далеких звезд и до последнего слова. он видел в хоши свой вечный дом, где двери для его сердца будут всегда открыты, а внутри его укутают в пушистый плед и позволят выдохнуть и забыть обо всем том, что тяготит мысли. и он был готов быть таким же домом для него. он на многое ради хоши был готов.

— хан, в этом тексте смысла меньше, чем в инструкции к унитазу. что ты к этой любви вообще прицепился? попробуй написать что-то о… не знаю, о своей маме, — хоши усмехнулся, бросая слова с обычной лёгкостью, совсем не задумываясь о том, какую прочную занозу он только что всадил в трепещущее сердце.

и в тот же вечер, оставшись наедине с самим собой, хан поймал себя на мысли, что, возможно, хоши прав. в тексте том не было никакого смысла, как и во всем остальном его творчестве. и, действительно, таланта у него никакого нет – так, морские всплески.

и с мамой он действительно был слишком близок для взрослого парня. он её любил, конечно, но пора было переставать вести себя, как маленький ребенок.

хоши был прав, как всегда. поэтому джисон с того дня никому свою лирику не показывал, а дома

стал проводить в тысячу раз меньше времени.

и речь здесь идет не только о классической любви, где партнеры принимают друг друга как внешне, так и внутренне, разделяя жизни на двоих. там что-то вселенское и трагичное: как мама медведица позволяет своим детям убить себя, чтобы они смогли поесть во время природной катастрофы; как лилит болезненно разбилась о дно ада, прыгнув из рая вслед за изгнанным люцифером; как океанская вода в шторм переворачивает гигантские судна, только бы защитить своих обитателей от их влияния. он на безусловном уровне доверял, впустил другого человека внутрь собственной грудной клетки, позволив врасти ему в кожу, и был действительно счастлив. он нашел в хоши то, о чем так по детски мечтал, и не мог этому нарадоваться. со временем, дом этот начал дрожать: его половицы истончались, по стенам ползли глубокие трещины, мебель поросла плесенью, да и дверь открывалась с большим трудом. в такое место ходить уже не так сильно хотелось, но хан продолжал. думал, что косметический ремонт скроет прогнившие дыры и сырые разводы, нужно только продолжать сюда приходить. каждое слово объекта любви огненной стрелой пронзало кровоточащие раны на сердце, вызывая землетрясение в грудной клетке. плохое замещало все хорошее, заставляя внутреннее солнце покрываться слоем льда и гаснуть, оставляя за собой лишь догнивающие остатки прежнего света. и чувства, называемые любовью, догорали внутри обветшалого дома.

в один из дней хоши, мельком взглянув на обновки хана, со вздохом бросил:

— и долго ты будешь закупаться на этих помойках? деньги вроде есть, но всё равно по стокам таскаешься. мне уже стыдно за тебя.

хан отвёл взгляд, его пальцы чуть дрогнули. слова хоши резонировали внутри, оставляя неприятный осадок, который он старался скрыть. но, почему-то, ему было важно, чтобы хоши оценил его выбор, пусть даже это звучало как упрёк.

хан начал вставать раньше, чтобы до выхода из дома успеть трансформироваться в идеальную картинку. в такую, чтобы хоши понравилось, чтобы он сделал ему комплимент. он старался заслужить это.

всё, что говорил хоши, проникало в мысли хана, словно ядовитый туман, который он не мог разглядеть, но который постепенно размывал его собственное отражение в зеркале. каждый комментарий, каждый взгляд, каждый вздох хоши — всё было пропитано лёгким пренебрежением, которое хан не замечал, а, наоборот, принимал за проявление заботы. слова хоши словно намекали, что хан должен был быть лучше, стараться сильнее, измениться, и он начинал верить в то, что это правда. что он недотягивает. в глубине души что-то начинало угасать, медленно и незаметно, как слабый огонёк, убитый каплей дождя. самооценка хана была словно тонкая стеклянная пластинка, которой хватало лишь одного грубого слова, чтобы треснуть. но хоши знал, как обращаться с этой хрупкостью, играя на ней с пугающей точностью. хан этого не замечал. он искренне верил, что всё, что происходит, — это нормально. именно так выглядят отношения. каждый раз, когда хоши скользил по нему взглядом, хан чувствовал себя неважным. каждый раз, когда тот не воспринимал его всерьез, в нём что-то надламывалось, но он всё равно продолжал улыбаться. каждый упрёк в его сторону был как лёгкий удар, незаметный, но оставляющий уродливый рубец на молодой коже. в его сердце постепенно разрасталась пустота, но он не понимал её источника. хоши будто рисовал черту за чертой, создавая образ, который хан начинал принимать за правду — что он недостаточен, что его любовь всегда будет чем-то неполным. отношения их были пропитаны безнадёжностью, словно заброшенный сад, которому никогда не суждено было расцвести: отравленная вода просочилась там до ядра земли, убивая каждое взрастающее растение. атмосфера вокруг них сгущалась, как осенний туман, что поглощал даже самый слабый свет. хана медленно захватывало ощущение безысходности, но он всё ещё пытался быть рядом, всё ещё пытался угодить, надеясь, что если он приложит достаточно усилий, то станет тем, кого хоши сможет признать и принять. но чем больше он старался, тем ниже он опускался в собственных глазах, теряя себя: словно отдаляя каждую частичку своего "я", чтобы стать кем-то, кто был бы достоин хоши любви.

однажды, завязывая шнурки в коридоре, хан услышал позади себя шаги. он ожидал очередного насмешливого комментария, но услышал нечто иное.

— а кто сказал, что ты куда-то поедешь? — голос хоши прозвучал неожиданно мягко, но в нём было что-то властное, что заставило хана замереть. — не подумал о том, что я освободил для тебя целый вечер? хочешь сказать, что эти два чудика важнее меня?

хан остолбенел. слова хоши прозвучали как нечто большее, чем простое приглашение. в этом был какой-то приказ, ожидание, что хан поставит его на первое место, даже если сам не понимает, почему.

— отношения должны быть всегда на первом месте, хана, — добавил хоши, и его голос был спокойным, с привкусом чего-то неотвратимого.

хан слабо кивнул, чувствуя, как тишина заполнила всё вокруг. её нарушали только его несмело затянутые шнурки и эхом звучащие слова хоши.

джисон слишком поздно понял, что далеко не каждый дом подлежит ремонту. особенно, если владельцу его глубоко наплевать на образовавшиеся в полу дыры.

он виноват.

***

а дни шли. даже, бежали, точно ежедневно соревновались с жизнью в марафоне. за окном вечная мерзлота: по утрам на окнах можно было разглядеть ранимые поцелуи ледяных душ, летящих с порывами промозглого ветра; деревья умоляли пустить их в драгоценное тепло, скребя голыми острыми ветками о стекла; солнца видно больше не было, только иногда мерцающую в далеком космосе луну. ли все ещё не вернулся к своему любимому занятию. на тумбе пылилась кипа книг, жаждущих быть услышанными. но их не трогали. ли был занят другим. в палате тишина наступала лишь ночью, когда один из её обитателей отправлялся путешествовать в другую, утопичную реальность. в остальное же время, два человека говорили друг с другом. бесперебойно, точно обретавшие столетие назад утраченный голос, они пели друг другу бессвязные песни о своих ранах, воспоминаниях и мыслях. как два черных лебедя, встретившие друг друга среди белоснежного океана; как атомы со сместившимися полюсами; как два единственных носителя исчезнувшего языка. возможно, они помогали друг другу. как минимум, комната эта горела теплом и светом, несмотря на адский мороз снаружи. друг с другом им было тепло. — даже если знаменитости – это только пешки в игре тех, чьих имен мы не знаем… — пальцами джисон перебирал край своей теплой кофты с яркой вышивкой в виде пестрых лилий, подбородком уперевшись в свои колени. он в задумчивости отвел взгляд от ли, сидящего на своей кровати, только на секунду. — пускай, мной никто не управляет. — ты думаешь так, но ты очень управляем. как и я, и другие люди. откуда, например, ты знаешь, что тебе нравится есть? минхо небрежно бросил свою голову на свое острое плечо, по-хитрому ухмыльнувшись. ему до чертиков нравилось заводить младшего в тупик вопросами, которые когда-то замучили его самого. — еда вкусная, поэтому мне нравится. — но, ведь изначально, голод – это физиологическая потребность человека. вкус не важен, важно быть сытым. тогда, почему ты предпочитаешь определенные продукты? может, потому что тебе сказали, что можно любить сладкое и ненавидеть острое? хан иронично обхватил свою голову руками, изображая удивление. как и всегда, он отмахнется от этих философских вопросов сейчас. но, когда голова его коснется подушки, готовясь ко сну, он загрызет себя сомнениями о том, есть ли у него вообще личность. есть ли выбор.

свой выбор.

— минхо, я сейчас с ума сойду. достаточно на сегодня твоих теорий заговора. они смеялись тихо, не отводя друг от друга взгляд, но этого было достаточно для того, чтобы у обоих в грудной клетке вскипал тягучий мёд. — спорим, что на ужин сегодня будет рис с кимчи? — думаю, ты прав. потому что мы только это и едим. — ура! значит, ты признал, что я могу быть прав. — можешь, джисон, — едва слышно ответил минхо, не поднимая взгляда. в этот момент джисона охватило странное, почти неуловимое чувство, тонкой волной прокатившееся по всему телу. слова минхо, такие простые, сказанные почти полушёпотом, казались чем-то значимым, проникновенным, словно невидимая граница была переступлена. как будто он оказался на шаг ближе к чему-то давно желанному, но неизведанному. лицо его чуть покраснело, лёгкий румянец залил щеки, и он замер, ощущая, как стеснение приковывает его к пушистой кровати. джисон почувствовал, как по спине пробежал холодок, но сердце в груди отозвалось теплом, которое он тщетно пытался скрыть. его губы замерли в едва заметной улыбке, взгляд опустился к полу, словно именно там он мог найти укрытие от тех чувств, что нахлынули на него с неожиданной силой. мысли смешались, заполнили его сознание словно плотный туман, и ему хотелось просто остаться в этой тишине, разделённой с минхо, где даже малейший вздох казался значимым. — не хочешь сходить со мной до регистратуры? — нарушил он молчание, лишь бы вернуть себе спокойствие. нарушил таким тоном, словно он и не пережил только что остановку сердца. минхо посмотрел на него, а затем, не говоря ни слова, указал пальцем на книгу, лежащую на прикроватной тумбочке. движения его были неторопливы и исполнены какой-то утончённой меланхолии. — хочу дочитать ту книгу, — сказал он, его голос был мягким, как лёгкий вечерний бриз, проникающий в комнату. внутри что-то продолжало дрожать, будто бы этот простой обмен словами оставил после себя нечто большее, чем он мог выразить. — ту, где писатель и дьявол флиртуют друг с другом на протяжении… — да, именно её. джисон слегка улыбнулся в ответ, его губы дрогнули в попытке скрыть что-то едва уловимое, тёплое, что зарождалось где-то глубоко внутри. он медленно поднялся с кровати, словно боясь нарушить невидимое равновесие, и направился к двери. шаги его были бесшумными, но в каждом движении чувствовалась внутренняя сосредоточенность, словно он пытался собраться с мыслями, рассеянными по комнате, как утренний туман. ему нужен был телефон, поэтому мысли уже унеслись далеко за пределы этих больничных стен. воспоминания, желания и ожидания смешались в его голове, словно лёгкий дым, от которого становилось немного легче и спокойнее. перед глазами словно вставали образы — дом, тёплый свет лампы, уютные звуки привычного быта, в каждом из которых заключалось ощущение покоя и тихой радости. его разум скользил по этим картинам, а ноги, сами того не осознавая, двигались вперёд, туда, где в далёком эхо памяти звучало знакомое, манящее «домой». он так скучал по дому. дома его любили. там он был важен и нужен, безусловно. в любых состояниях и с любым количеством шрамов, его ценили. он скучал по растекающемуся: «доброе утро»; по тем взглядам, от которых хотелось мурлыкать на кошачьем; по слезам, роняемым на материнские колени.

он скучал по родителям.

неожиданно, его грубо вырвали из этих мягких мыслей. прямо на выходе из палаты ему пришлось столкнуться лбами с очередным произведением искусства. с приоткрытых губ цвета весенней сакуры срываются прерывистые выдохи, глянцевая кожа местами заалела от быстрого темпа ходьба, изящное, почти идеально пропорциональное, тело галантно кланяется в знак извинений за столкновение.  — простите, не заметил вас.  джисон напрягает слух, стараясь впитать мелодию этого голоса. похожа она была на размеренный шум морского прибоя, нежно окатывающего песчаный берег пенистыми волнами. этот голос хотелось украсть, прямо как жадная урсула, только бы хотя бы на минуту почувствовать себя чьим-то идеалом. с такими данными этому молодому человеку точно предписано быть чем-то значительным в этой многоатомной вселенной.

почему кому-то так везет?

— ничего страшного.  невесомый скрип двери раздается в голове, пока джисон прислоняется к маленькому окошку в двери. стоя в коридоре, он наблюдает, как темная фигура буквально плывет в сторону ли, который, в свою очередь, замечает её и едва заметно вспыхивает крошечными искрами. приподнимается на локтях, откладывая книгу в сторону, даже не закинув цветастую закладку меж страниц, и окидывает спокойным взглядом переполненные пакеты в руках юноши.  не менее восхитительный, чем сам минхо, парень присаживается на край белоснежной кровати и валится всем станом на чужие бедра. обнимает худые ноги, сжимая их как самую заветную мягкую игрушку, пока их обладатель треплет его черные волосы, мягко улыбаясь. джисон прилип к стеклу, точно жвачка, не в силах оторвать взгляд от этой сцены. почему-то, безумный интерес к тому, кто этот парень и какое у них прошлое и настоящее, щекотал мозг. из пакетов, беспорядочно упавших на пол, посыпались какие-то шуршащие упаковки и ещё меньшие пакеты. завороженный джисон лишь на секунду перевел взгляд на беспорядок на полу, как на него тут же уставилась пара вопрошающих глаз. ли, как всегда, все замечает. вероятнее всего, для минхо джисон выглядел как минимум странным сейчас.  за секунды, точно нашкодивший котенок, он отлипает от стекла и уносит ноги, позабыв, куда хотел пойти изначально. теперь ему думалось лишь о том, что происходит в двенадцатой палате и почему его это вообще интересует. 

***

к руке прилип телефон, точно врос в кожу, потому что из его динамиков доносилась самая дорогая сердцу мелодия. хан слушал голос матери, и что-то болезненное сжалось у него внутри, как тугая петля, которую он сам себе затянул на бледной шее. в её голосе было столько тепла, столько настоящей заботы, что каждый её вздох и каждое слово будто бы обжигали его. она всегда так говорила, словно ничего не изменилось с тех пор, как он был ребёнком. словно всё ещё могла защитить его, как раньше, укрыть от всего, что казалось страшным и невыносимым. и в этом, как ни странно, хан находил свою боль. так тяжело стерпеть, когда любящий человек смотрит на тебя с такой надеждой.

особенно, когда ты настолько безнадежен.

— мама, я в порядке, не переживай, — он старался говорить спокойно, но знал, что она почувствует фальшь. она всегда знала его лучше, чем он сам. — не могу, — ответила она мягко, но её голос дрогнул. — я люблю тебя и до конца своих дней буду переживать о своём ребёнке. — ладно, — едва слышно произнёс хан, стараясь скрыть свою растерянность, но её слова отдавались в нём гулом, как эхо в пустом доме. — скажи, чего тебе хочется? мы с папой сможем приехать во вторник, привезем всё, что скажешь. — её предложение было пропитано отчаянной заботой, и он понимал, что они просто хотят видеть его. знать, что он в безопасности. — мой ответ тебе не понравится, — он знал, что его отказ заставит её страдать. чувство вины за то, что он отстраняется, всё больше давило на него. — джисон, ну… — её голос становился тише, словно она понимала, что может не получить желаемого ответа, но всё же надеялась. хан замолчал, разрываясь между желанием быть с ними и тяжестью отстранённости, что росла внутри. он чувствовал себя виноватым за то, что не мог принять их заботу, не мог открыться, словно сам себя закрывал за стеклянной стеной. — не знаю, я ничего не хочу. да и зачем вам ездить сюда, я ведь в порядке, — произнёс он, стараясь скрыть дрожь в голосе. на самом деле он нуждался в них, в их присутствии, но чувство вины за то, что они видят его таким, словно не даёт ему права на искренность. — во вторник приедем, — сказала она твёрдо, будто знала, что он не откажет, даже если ответит молчанием. — хорошо, спасибо, — прошептал он, чувствуя, как внутри поднимается горечь. после короткого звонка хан сидел, держа телефон в руках, будто искал в его холодной поверхности какое-то спасение. он знал, что они приедут, знал, что снова увидит её взгляд, полный любви и неослабевающего беспокойства. но чем сильнее он ощущал её любовь, тем глубже погружался в чувство вины, как будто под этим весом он всё больше терял себя.

***

просидев на потрепанном диване с двадцать минут, искусав незаживающие ранки на губах и выпив пару стаканов отвратительной воды из кулера, ноги все же тащат парня назад. почему он вообще должен уходить из своей комнаты и бездельничать в коридоре? — анекдот №256, — минхо пытается взглядом пробурить дыру в глухой стене, мечтая о побеге от собеседника, который продолжает звонко смеяться с собственных шуток. — шел как-то раз косоглазый человек, куда глаза глядят. шел-шел, и порвался.  вместе со скрипом двери от стен отскакивает звук слабого смеха джисона, переступающего потертый порог.  — спасибо за поддержку. — темноволосая фигура благодарно склоняет голову, окидывая вошедшего хана лучезарным взглядом. — видишь? у некоторых людей все же есть чувство юмора.  — да, я не сомневаюсь в этом. — минхо обращается к собеседнику, но взглядом следует за фигурой хана, забирающегося с ногами на свою низкую кровать. — у меня, потому что я не засмеялся с этого.  два человека перебрасываются безобразными, на первый взгляд, колкостями. но чувствуется их связь на физическом уровне. стоит им посмотреть друг другу в глаза, как палату заполняет аромат свежего парного молока, овсяного печенья с шоколадной крошкой и самых старых книг. такая атмосфера соответствует, как минимум, уровню самых близких друзей.  — так, ладно. анекдот №… — да понял я, понял! больше не буду оскорблять твои сборники с анекдотами, ты крут. — минхо натурально воет, на что его друг реагирует мягким смехом. — расскажи лучше, как дела у кицуне? кицуне… кицуне – лиса из японской мифологии. — конечно, юки, тебя только бестия твоя интересует. — парень обреченно вздыхает, отыгрывая роль разбитого сердца. — как у меня дела ты никогда не спрашиваешь… юки – обращение, которое режет слух.  — рассказывай или проваливай. я прекрасно знаю, что студия твоя цветет и пахнет, клиенты в очередь выстраиваются и девушки штабелями к твоим ногам валятся.  минхо и с ним тоже груб. — прав, как всегда. — самодовольно улыбается и выпрямляет спину. — кицуне уже восстановилась, ветеринар на последнем приеме выписал только какие-то витамины. все по старому: она меня терроризирует, я боюсь жить в собственной квартире.  точно вернувшийся на родину с победой воин, минхо гордо улыбается. любит её, кем бы она не была. и скучает. по глазам видно – он адски скучает. — горжусь моей девочкой. слушайся её и выполняй любые прихоти. — наказывает так, словно это его предсмертное желание. — ты как будто и не уехал. она прекрасно выполняет твои обязанности. я все ещё раб семьи ли. 

раб?

***

ли исчезает за дверью ванной комнаты, поэтому могильная тишина крепко сжимает тело джисона. он остался наедине с незнакомцем, поэтому глубже взрывается носом в книгу, которую несколько минут назад стащил с чужой тумбочки. — у тебя книга вверх ногами… незнакомец слегка щурит глаза, наклонив свою хрупкую голову вправо. он всматривался в джисона своими стеклянными глазами, будто пытаясь считать его энергетику, отчего тому захотелось поежиться. — эээ, да. так и надо.  тяжело говорить что-то внятное, когда тебя рассматривает само произведение искусства. — ну конечно же. у ли такой же странный сосед, как и он сам. — брюнет расслабляет плечи и обворожительно смеется, протягивая свою искусную ладонь странному соседу своего друга. — меня хенджин зовут.  — приятно познакомиться.  хан аккуратно двигается, чтобы дотянуться до чужой руки. пальцы у той были длинными, почти идеальными, а запястье было не толще осиновой ветки. он сжал её крепко, стараясь продемонстрировать уверенность, но сразу после моментально отодвигается на прежнее свое место, вновь поднимая книгу к глазам. — но мы же не познакомились… свое имя не скажешь? — а, джисон. — ответил, пытаясь сохранить видимость непринуждённости. — ты забавный, джисон.  — всё так говорят. — наконец, быстро убирает книгу от лица, отбрасывая её обратно на тумбу, и щурит глаза. — вы друзья? хенджин чуть качнул головой, звонко цокнул и улыбнулся, почти как загадочный чеширский кот. — друзья – это как-то оскорбительно. мы соулмейты. он мой самый близкий человек.  — о, так вы… пара? — боже упаси. — голос минхо раздается где-то сбоку, отчего джисон, нервно ожидающий ответа, вздрагивает. — я, все же, не настолько в безвыходном положении.  под драматичные вздохи старший падает на свою кровать. — ну чем я хуже тех мальчиков из порно в твоем теле… — ой, да заткнись. — его брови выстроились в прямую грубую линию, но в голосе сквозило легкомыслие. — джи, не обращай на него внимание. депрессия лечится, а вот умственная отсталость… — всё, молчу! — хенджин поднял руки в притворной сдаче, но глаза его всё ещё светились весельем. — джисон, я тебе тоже принёс кое-что.  он порылся в пакете и, вынимая небольшой свёрток, подал его удивленному джисону. — держи. я подумал, что тебе может понравиться. джисон молча взял подарок, искренне ошарашенный, а между тем минхо и хенджин обменялись мимолётными взглядами. странная теплая искра пробежала между ними, как будто в этот момент неловкость уступила место чему-то более значимому, даже простому. — вау… откуда ты…? — юки говорил, что тебе тяжело заснуть в полной темноте, а у вас здесь нет маленького света. с ночником тебе будет легче, я надеюсь. там ещё всякие приколы есть, типа проекции звездного неба и всяких планет! — спасибо огромное, хенджин… почему ты зовешь минхо – юки? — осторожно, почти шепотом, спросил джисон, глядя круглыми глазами на хенджина. хенджин рассмеялся тихо. его улыбка была немного насмешливой, но в ней чувствовалась искренняя нежность: — потому что он ледышка, — пояснил хенджин, глядя на минхо с мягкой усмешкой. — юки на японском означает «снег», и это ему идеально подходит. джисон усмехнулся, держа в руках подарок, и, оглянувшись на минхо, понял, что каждый из них — это часть какой-то странной, но удивительно цельной картины.

***

тянемся друг к другу,

словно края самой глубокой раны.