one last summer

Ёнджун пробуждается медленно и не по своей воле. Он бы лежал и дальше, но организм, отвыкший от такого долгого сна, кажется, устал находиться в отключке и разбудил его через силу. Сначала в сознании заиграла одна приставучая мелодия, случайно услышанная когда-то. Скоро её вытеснила другая и третья, определяя программу радио в голове парня на весь день. Бомгю часто говорит, что он СДВГшник, но Бомгю в принципе много чего говорит, да и вообще, лучше бы на себя посмотрел. Потом лениво заворочались мысли — сонный мозг зачем-то начал повторять про себя танец, зацепился за какое-то движение и стал подавать беспокойные сигналы: «только бы не забыть, только бы не забыть». Что именно он хотел не забыть и прогнать на следующей тренировке, вылетает из головы, стоит открыть глаза. Ёнджун немного растерянно обводит взглядом светлую спальню. Он не был здесь очень давно, однако всё кажется знакомым и привычным. Но не родным. Уже явно больше двенадцати: маска для сна, как обычно, куда-то съехала, и глаза слепит. Затянутое облачной пеленой небо приглушённо подсвечивает стены с голыми белыми обоями. В подростковые годы Ёнджун никак не украшал свою комнату. Он и своей-то её не особо считал. Парень потягивается, выходит из спальни. Она единственная на втором этаже — Юни тогда ещё даже не было. Думать об этом довольно странно. Ступени под босыми ногами ощущаются приятной прохладой. Ёнджун проводит рукой по гладким перилам из тёмного дерева, поднимая в воздух пылинки. Дом большой, но довольно уютный. Здесь есть всё необходимое, просто давно никто не живёт, и это чувствуется. После его поступления родители вернулись в Чеджу: у Джэюна там садик, мама работает хирургом в больнице, папа руководит отделом безопасности в банке. Если они и приезжают в Хосу, то только на один-два праздничных дня и останавливаются в доме бабушки. Ёнджун тоже собирается туда. С трудом находит в чемодане что-то полегче, пусть всё ещё не доверяет хмурому небу за окном. Надо бы наконец разложить вещи, пока всё не перемялось, но он осознанно откладывает дело на потом. Понимание того, что теперь ему внезапно никуда не надо, размывает границы времени. Зачем спешить? Всё успеется. Впереди ещё почти два месяца. Два месяца в этом маленьком, милом, неторопливом, скучном, тошнотворно тоскливом городишке, застывшем во времени, о котором не хочется вспоминать. Нужно было остаться в Сеуле. Ёнджун отпинывает эту мысль куда подальше вместе с камнем на пыльной дороге. Из кустов испуганно выпрыгивает кошка черепаховой окраски. — О боже! Прости-прости! — парень с не меньшим испугом втягивает голову в плечи и замирает на месте, смотря в круглые светло-зелёные глаза. Камень точно не долетел, но Ёнджун всё равно со стыдом выслушивает возмущённое мяуканье и снова извиняется несколько раз, складывая ладони у груди. Пройди кто мимо, наверняка посчитал бы его поехавшим, разговаривающим с животными. Такой себе новый городской сумасшедший. Хотя почему новый? Эта роль ему вполне привычна. Парень как-то запоздало вспоминает, что может встретить кого-то из знакомых, неосознанно натягивает кепку ниже. Через несколько минут он наконец уходит, а растерявшая всю враждебность кошка остаётся позади, быстро поедая предложенный в качестве знака примирения корм из пакетика.

***

Светлые деревянные двери раздвигаются тихо, запуская в дом приятный сквозняк. Джэюн рассеянно поворачивает голову на звук, но продолжает смотреть на свои игрушки и тихонько двигать ими в воздухе. Он реагирует только тогда, когда Ёнджун зовёт по имени. На личике появляется улыбка, фигурки животных моментально оказываются забыты, а маленькие ножки быстро скользят по деревянному паркету навстречу. — Хёёён! — Джэюн буквально виснет на нём, обхватывая за пояс. — Бабуля, хён, хён! Ёнджун со смехом поднимает его на руки, целует в щёку, и, получив ответный поцелуй, идёт на кухню. Небольшая комнатка напоминает иллюстрацию к детской книжке про каких-нибудь говорящих кроликов и их уютную нору. На подоконнике стоят длинные поддоны с рассадой и цветы в расписных керамических горшках, под потолком висит лампа в бежевом вязаном абажуре, тут и там расставлены маленькие безделушки и статуэтки, а каждая полка за стеклянными дверцами шкафов занята бесконечными баночками, пакетиками, контейнерами, сервизами… И ещё множеством других, иногда абсолютно неожиданных вещей. Взять ту же металлическую флягу с отделкой из крокодиловой кожи. Откуда она там? Зачем? Загадка. Но Ёнджун помнит её с самого раннего детства. Может, принадлежала дедушке. — О, Ёнджун-а, пришёл? — с улыбкой оборачивается бабушка, не прекращая быстро измельчать на доске зелёный лук. На плите что-то кипит, пахнет варёной курицей и зеленью. Кажется, самгетан. От кастрюли поднимается пар, заполняющий и так душное помещение. Ёнджуну немного стыдно, но он знает, что бабушку не переубедить. Она не перестанет готовить из-за какой-то там жары. Пусть даже тридцатиградусной. — Угу, доброе утро, — парень подходит к ней, нагибается и оставляет поцелуй на щеке. Джэюн повторяет за ним, хоть и был с бабушкой целый день. — Какое там утро? Уже обед, — она отвлекается, чтобы неловко приобнять, стараясь не задеть испачканными руками, и возвращается к прежнему занятию. — Садитесь за стол, сейчас будем есть. — Да я немного залежался… — смущённо признаётся парень, оглядывает кухню, пытаясь найти, чем помочь. — А вы как, хорошо спали? Юни не капризничал без родителей? Зелёные колечки лука отправляются в бульон, кастрюля накрывается крышкой, чтобы докипеть последние минуты. — Нет, Юни у нас послушный мальчик. Нам вместе хорошо живётся, да ведь? — бабушка споласкивает руки, вытирает о полотенце и легонько треплет малыша по голове. Из всей семьи Джэюн, наверное, проводит здесь больше всего времени — с тех пор, как мальчику исполнилось три года, родители оставляют его у бабушки каждое лето. И в этот раз он тоже будет жить с ней, а не с Ёнджуном в пустом коттедже. Ребёнку так привычнее, а взрослым спокойнее. Джэюн гордо кивает и поворачивается к хёну. — Да, потому что я уже большой! Ёнджун умилённо поддакивает с улыбкой — конечно, самый большой, — и опускает брата на пол. Моет руки, помогает отнести посуду, приборы и закуски на низенький столик в зале. Они устраиваются на полу: здесь прохладнее, хотя только что приготовленный самгетан всё равно заставляет покрыться испариной. Есть горячий суп в жару странно, но всё ещё невероятно вкусно. Немного мазохистично, по мнению Ёнджуна, но ему нравится. План сходить после обеда на пляж и повидаться с другом кажется всё менее и менее осуществимым. Парень чувствует, что, как только закончит с посудой и приляжет на пол, он просто растечётся растаявшим желе и перестанет существовать. Внутри как будто кто-то включил бойлер. Остудиться получится, наверное, только если залезть в холодильник, но он, к сожалению, слишком маленький. Даже вода бежит чуть тёплая, сколько ни выворачивай синий вентиль. Первые несколько минут Ёнджун борется с краном, и лишь потом вспоминает, что здесь так бывает. Огромные цистерны, через которые вода подаётся в этот район, слишком нагреваются за день. Да уж, к нормальному водоснабжению привыкаешь быстро. — Я же говорю, оставь! — бабушка не оставляет попыток отвадить его от мытья посуды. Ёнджун поворачивается к ней с притворно непонимающим лицом. — Ничего не слышу! — прибавляет напор воды, берёт в руки очередную тарелку. — Иди отдыхай, бабуль. Вздохи, ворчание, всплески руками, и после ещё нескольких минут пререканий бабушка наконец уходит в зал. Парень провожает её взглядом. Бабушка тоже изменилась, гораздо сильнее родителей. Густые чёрные волосы давно превратились в короткие седые завитки. Расписанные дедушкой деревянные гребни и крабы, с которыми Ёнджун так любил играться в детстве, лежат забытые в стареньком трюмо. Быстрая широкая походка сменилась осторожными хромыми шагами, а тело как будто стало слишком мешковатым для ломкого скелета внутри. Болезнь определённо взяла своё, но бабушка никак не хочет это признавать. Ни перед другими, ни перед собой. Может, именно поэтому постоянно что-то готовит, печёт, вяжет, изредка выбирается на рынок, ухаживает за растениями и возится с землёй на маленьком участке во внутреннем дворике. Хотя, на самом деле, Ёнджун всегда помнил её такой: вечно занятой, активной, жизнелюбивой. На фотографиях, что стоят за стеклом шкафа в зале, бабушка тоже всё ещё здоровая, высокая и сильная — точь-в-точь неизменный образ из его детства. Вот только теперь она кажется маленькой, худой и хрупкой, из-за чего парню не хочется позволять ей по привычке брать все домашние дела на себя. Капли тёплой воды стекают с посуды на светлые кухонные полотенца. Ёнджун, ожидаемо, тоже стекает на прохладный деревянный пол в большой комнате, наслаждаясь сквозняком из приоткрытых раздвижных дверей. Пытается переварить обед, чтобы потом всё-таки суметь подняться. Неподалёку возится Юни, вернувшийся к своим фигуркам, — кажется, играет в ферму. Парня всегда поражает, как младший брат может увлечься игрой на несколько часов. Он даже не требует компании, если что-то ему сильно нравится. Животные вот, например. Весь в хёна. Ёнджун находит довольно странным то, насколько они похожи, несмотря на большую разницу в возрасте. И дело даже не во внешности: иногда он как будто смотрит на себя в прошлом. Раньше, будучи ещё совсем ребёнком, до переезда в Америку, он точно так же приезжал сюда на летние каникулы. Правда, в отличие от Джэюна, ещё успел застать дедушку. Сейчас фрагменты воспоминаний уже не такие ясные, уступили место более недавним и болезненным событиям, но те времена в памяти Ёнджуна — как залитая солнцем лужайка или рябь ярких бликов на мелководье. Дни уюта, спокойствия и беззаботности. Истории про хэнё, походы в поле за травами и на рыбалку, бабушкины горячие блинчики чон в дождливую погоду и дедушкины страшные истории при свете газовой горелки. Конечно, родители тоже любят его, всегда любили, сколько бы размолвок между ними ни произошло, но только здесь Ёнджун чувствовал такую любовь — безусловную и абсолютную, несмотря ни на что. Просто за то, что он есть. Он и сейчас её чувствует. Тепло от еды наливает конечности тяжестью и навевает сонливость. Ёнджун медленно моргает и смотрит в белый потолок, бродит взглядом по деревянным балкам и тихо рассказывает истории под мерное тиканье старых часов на стене. Бабушке всегда интересно всё про него. Она слушает, задаёт иногда повторяющиеся, а иногда вводящие в ступор вопросы и удивляется таким мелочам, что Ёнджун несколько раз заходится смехом. «Нет, никто не обижал на работе, я же не один там официантом работал, да и всем всё равно, правда». «Вот, можно заказать еду в интернете, и привезут прямо домой, в магазин ходить совсем не надо». «Да, Бомгю хороший парень, конечно, он не воровал мои вещи. Почему он не с девочкой жил? Ну… просто…» — Смотри, вот команда, с которой я выступаю. Это мы на конкурсе в начале июня, — Ёнджун кое-как встаёт с пола, садится рядом на диван и показывает фото на телефоне. — Помнишь, я рассказывал про парней? — Ну-ка, ну-ка, сейчас посмотрим, — бабушка суетливо оглядывается по сторонам в поисках очков. Ёнджун поджимает губы, снимает их с её головы и осторожно помогает надеть. Бабушка щурится и по дальнозоркой привычке отклоняется от телефона назад. — Это, что ли, Бомгю твой? Парень с мягкой улыбкой переставляет её палец на нужное лицо. — Нет, вот он. А то был Уён. Я про него тебе тоже рассказывал, мы на одном потоке учились. Бабушка ещё немного всматривается, качает головой. — Ну и чудны́е вы все. Лохматые, косматые, — естественно, длинная шевелюра Бомгю не осталась без внимания. — И ты, Ёнджуни, такой же. Разве это удобно? Она касается металлических колец в его ушах, легонько треплет за отросшие пряди на шее. Он и правда давно не стригся. Парень со смешком ложится ей на колени, убирая телефон в сторону. — Не знаю, мне не мешает, — отвечает тихо и прикрывает глаза. Бабушка всегда удивляется его новым причёскам, цветам волос, пирсингу и одежде. Но никогда не осуждает, хотя ей, наверное, это совсем не нравится. Она защищала Ёнджуна перед родителями, когда он вернулся из Америки и отказывался с ними разговаривать. Готовила его любимую еду, когда парень появлялся в её доме раз в несколько недель, мрачный, молчаливый, убитый подготовкой к экзаменам. И даже когда о нём судачил весь городок, она переругалась со всеми соседскими аджуммами, хоть и тихо вздыхала потом, глядя на него. Ёнджун не знает, откуда в пожилом человеке из другого поколения больше деликатности, чем у некоторых его сверстников. Каждый раз, когда он думает о бабушке, его сердце разрывается от чувств — благодарности, жалости, вины. От любви, которой слишком много. Руки ласково гладят по голове и по щекам. От них всё ещё пахнет луком, а кожу иногда царапают шершавые мозоли. Слёзы вдруг подступают близко, и Ёнджун упорно держит глаза закрытыми: так легче. Бабушкин голос тихо спрашивает, когда он успел так вырасти. Ёнджун не знает. Себе он всё ещё кажется ужасно маленьким и глупым. Где-то снаружи над ним оглушительно громко смеются цикады, а здесь, в светлой комнате, неспешное тиканье секундной стрелки берёт под контроль его дыхание, помогает сглотнуть ком в горле. Тихий детский лепет на полу смолкает, и через несколько мгновений раздаётся восторженный звонкий голосок: — Уаа, хён, ты совсем как малыш! Ёнджун открывает глаза, поворачивает голову и натыкается на любопытный взгляд. Джэюн, на время отложив игрушки, с любопытством наблюдает за старшим братом на коленях у бабушки. Парень со смехом трёт переносицу, украдкой смазывая слёзы. Конечно, кто, как не Юни, поймёт его лучше всех. В душе Ёнджун тоже ощущает себя примерно на пять.

***

Иногда Субину кажется, что внутри каждой из кружащих над городом чаек установлен динамик с записанным смехом Хюнин Кая. Звучит очень похоже. Например, сейчас хохот парня раздаётся на весь пляж и очень гармонично смешивается с криками птиц. Не отличить. — То е-… то есть… он просто сказал тебе «пидора ответ» и ушёл? — Кай задыхается на каждом слове, с трудом договаривая предложение. Субин невпечатлённо смотрит на его веселье, складывает руки на груди. Другой реакции ожидать не стоило. Он лишь слегка морщится, когда громкость друга достигает запредельных высот. — Боже, я его фанат… — Вот и дружи с ним, — Субин закатывает глаза и демонстративно отворачивается, чтобы внимательно осмотреть пляж и береговую линию. Занятие, в общем-то, бесполезное, людей почти нет. И даже не потому, что Хюнин распугал их своими чайкоподобными звуками. Несмотря на жару, сегодня снова пасмурно, штормовое предупреждение. Буро-зелёные волны с шумом разбиваются о берег, оставляя за собой серую пену. Ветер чуть разбавляет повисшую духоту, треплет красную ткань флага, одиноко возвышающегося над пляжем. Сегодня флаг поднимал Кай, а погодную сводку в журнал заносил Субин — завтра они поменяются. Утром парни, как обычно, расставили лежаки и пляжные зонты, которые вечером так же вместе уберут на склад. Они смотрят за порядком, за водой, за купающимися, в теории, даже могут кого-нибудь спасти. Вот только некого. Работать спасателем звучит довольно круто и рискованно, но на деле это лишь просиживание в маленьком деревянном домике — ведь смотровой вышки на их пляже нет — и слежка за инвентарём и погодой. По крайней мере, в Хосу. Именно поэтому Субину здесь нравится почти так же, как в магазине. Целый день смотришь на море, болтаешь с лучшим другом и получаешь за это деньги. Красота. — Ну как я променяю тебя на какого-то левого чела? Будешь плакать без меня каждую ночь, — сюсюкает Кай, обнимая его со спины и поглаживая по животу. Парень лишь усмехается и выворачивается из объятий — жарко. Ну да, будет. Субин вообще не представляет, что делал бы, если бы его друзья вдруг перестали с ним общаться. Да ещё и учитывая, что у него их всего двое. Субин ужасно дорожит ими, но вслух об этом, конечно, не говорит. Тем более, Кай вон и так всё знает. — Хотя, — Хюнин вновь принимается за бинсу, облизывает ложку и указывает ей на старшего, — судя по финалу этой шикарной истории, парень оказался не так уж и плох. Это всё твоя предвзятость, как обычно. Субин фыркает, тоже возвращается к своей порции десерта. Ледовая стружка моментально тает во рту, оставляя нежное молочное послевкусие. — Я не Банни, чтобы меня едой подкупать. Он всё равно вёл себя невежливо. Он пытается поддеть ложкой кусочек манго, но тот постоянно выскальзывает, скатываясь по стенке металлической пиалы. — Вежливо, невежливо, зато еды подогнал. Ты же по-любому всё съел, — Кай беспечно толкает его в плечо как раз тогда, когда зацепить фрукт почти удаётся, сводя все старания на нет. Субин с глубоким вздохом прикрывает глаза. Ради восстановления вселенского баланса толкает в ответ. — Съел. Было вкусно. И всё равно… Младший вдруг подаётся вперёд, с подозрением осматривая его лицо. — Ты, кстати, нормально себя чувствуешь? Какой-то бледный. Субин вскидывает брови, мысленно прикидывая свои ощущения. Да вроде бы нормально. Жарко только. — Всё хорошо, — пожимает плечами и наклоняет голову. — А что? Кай ещё несколько секунд оглядывает друга, после чего опять переключает внимание на подтаявший бинсу. — Ну мало ли, — Субин откладывает ложку в сторону, когда запоздало замечает ехидную улыбку. Кай пытается спрятать её, уткнувшись в свою миску. — Вдруг он тебе за вредность туда что-нибудь подсыпал. Я бы так и сде-… От визгов Хюнина звенит в ушах, но Субин прекращает безжалостную щекотку только тогда, когда их вдруг окликают. Кажется, они всё-таки кому-то помешали. Парень оставляет в покое задыхающегося друга и оглядывается назад. Там, через несколько метров от их спасательной станции (если её можно так назвать), расположена единственная достопримечательность пляжа Хосу — небольшой открытый бар. Постройка напоминает маленькую пагоду: выгнутая крыша и резные столбы, цветные бумажные фонарики и амулеты на стенах, несколько изящных фуринов, свисающих под козырьком. Однако при всём при этом главное внимание редких посетителей привлекает далеко не интерьер. А бармен, который сейчас направляется в их сторону. Помимо бара, Кан Тэхён содержит свой тату-салон, изучает японистику, умеет поддержать разговор на любую тему, всегда отвечает «хай» вместо «да» и очень тепло улыбается, хоть и выглядит немного суровым. Это всё, что известно о нём Субину и Каю из собственных наблюдений и отрывков чужих бесед. Парень явно хороший и доброжелательный — сегодня с утра вот угостил их бинсу за счёт бара («Всё равно продавать некому»), — но дальше коротких обменов повседневными фразами и рабочих вопросов общение между ними как-то не заходит. Просто Кан сложен как греческий бог, у него крутые пепельно-серебристые волосы, а оба рукава забиты какими-то иероглифами, сложными узорами и сюжетами из японской мифологии. А ещё он женат, и всё вместе это слишком взросло и устрашающе, хоть Хюка и утверждает, что они одногодки и учились в параллельных классах. Кай вообще часто говорит, что хотел бы узнать Тэхёна поближе, но он слишком стеснительный, чтобы внезапно заводить дружбу. — Ребят, сорри, что отвлекаю, — Кан ещё издалека небрежно машет с лёгкой улыбкой, быстро приближаясь к ним. Друзья неловко машут в ответ. — Но видите вооон того? По-любому уснул. Субин прослеживает направление жеста загорелой татуированной руки и замечает вдалеке парня, с которым бармен болтал предыдущие два часа. Они с Каем бросили предостаточное количество любопытных взглядов в их сторону, пусть и видели только незнакомую спину у барной стойки и смеющееся лицо Тэхёна. Вообще-то, обычно Кан не особо следит за безопасностью на пляже, в конце концов, это работа спасателей. Но тот парень — первый клиент за неделю, и, возможно, сегодня на радостях Тэхён случайно его споил. А потом заметил, что тот завалился спать прямо на пляже. Субин кивает. — Я проверю. — Только не резко, он пугливый, — добавляет Тэхён с какой-то сентиментальной улыбкой, продолжая смотреть вдаль. Брови Кая взмывают вверх. Субин тоже слегка озадачен. Они что, настолько хорошо узнали друг друга за разговором в баре? Или уже были знакомы? Ладно, неважно. — Хорошо. Спасибо, что сказал. Кан улыбается шире, мол, без проблем, и уходит обратно. Стоит Субину обернуться к Каю, тот сразу же отскакивает на шаг назад и принимает оборонительную позицию, обхватывая себя руками. — Считай, что тебе повезло, — вместо продолжения щекоточной мести Субин щёлкает его по лбу и отправляется в сторону расставленных лежаков. Кай показывает вслед язык и, когда друг оказывается на безопасно далёком расстоянии, громко напоминает, что некоторые яды начинают действовать только через несколько суток. Субин фыркает про себя. И кто из них ещё демонизирует туристов. Чайки продолжают громко подражать Хюке, где-то волны уже прибили к берегу тёмно-зелёные водоросли. Под ногами забавно щёлкают и стучат друг о друга небольшие плоские камни. Серый, черный, коричневый, бурый, красный, голубоватый, бежевый… В глазах рябит, и Субин перестаёт смотреть вниз. По гальке ходить не очень удобно, а в солнечную погоду ещё и довольно горячо, но парню нравится: песок в обувь не попадает, вода у берега чище, и отдыхающих немного — большинство предпочитает широкие песчаные пляжи неподалёку от Чеджу, а не маленькие галечные в какой-то глуши. Ну и не надо, им же лучше. Из двух десятков лежаков, что они с Каем расставили утром, заняты лишь три. Субин здоровается с госпожой Ким, женщиной лет пятидесяти, которая, как обычно, что-то вяжет спицами в тени зонта. Через несколько метров место заняли две девочки-подростка, увлечённо склонившись над телефоном и прислоняя ладони ко лбам, чтобы было лучше видно экран. Субин мысленно сдерживает бумерское ворчание: может, они и сидят в своих гаджетах, зато, технически, на свежем воздухе. Третий посетитель пляжа, на которого указал Тэхён, расположился в самом дальнем конце, куда парень и направляется. Он обходит пустые белые лежаки, иногда подталкивая их, чтобы стояли ровнее, и наконец останавливается возле последнего. Субин мнётся, неуверенный, как разбудить и не напугать человека. Он и сам не любит, когда его резко вырывают из сна. На тихое покашливание незнакомец не реагирует. На громкое тоже. Субин нерешительно опускается на корточки рядом. Странно, но запаха алкоголя не чувствуется. — Эм, простите? — в ответ только глубокий вздох и поёживание плечами. Кажется, он действительно просто крепко уснул. Субин раздумывает несколько секунд, после чего максимально осторожно касается чужого локтя. — Извините, на пляже нельзя спать. Тело слабо вздрагивает. Раздаётся слабый недовольный стон, незнакомец медленно поворачивает голову. Кепка, закрывающая лицо, падает вниз. Парень щурится от света несколько секунд, фокусирует сонный взгляд на Субине. После чего вдруг морщится и стонет снова. — Господи, опять ты? Непонимающее «что?» тает на языке как стружка бинсу, когда Субин внезапно узнаёт того самого позднего посетителя магазина. Крики чаек напоминают ехидный закадровый смех, поверх которого теперь уже знакомый мягкий голос неразборчиво мямлит: — Я же вернул зонт, зачем ты меня сталкеришь… Слова расплываются, расслышать их удаётся с трудом. Парень закрывает глаза предплечьем и роняет голову набок, будто снова отключается. Субин растерянно открывает рот и выдавливает первое, что приходит в голову: — Я не… я не сталкерю, просто… Но нет, стоп, почему он оправдывается? Ещё и заикается, кошмар. Не успевает он оправиться от обвинения, как парень вяло отмахивается: — Неважно… просто отстань… — он скидывает другую руку вниз, лениво пытается нащупать упавшую на камни кепку, чтобы снова закрыться от солнца. Субин поднимает её и зачем-то отряхивает, но не отдаёт. Наконец поднимается с корточек и выпрямляется в полный рост, перекрывая солнечный свет своей тенью. — На пляже нельзя спать, — повторяет он. Незнакомец отнимает руку от лица и недовольно щурит сонные глаза. — С чего это? Законом не запрещено, — с неохотой приподнимается на локтях, слабо тянется, чтобы выдернуть свою кепку. Субин поднимает её выше и еле сдерживает смешок от того, каким возмущённым взглядом его награждают. — Законом нет, а правилами пляжа — да. Вон там информационный стенд, можешь почитать, если не веришь. Собеседник, кажется, и правда не верит, из-за чего его брови забавно выгибаются. Субину впервые удаётся хорошо его рассмотреть. Острый пронизывающий взгляд он запомнил ещё вчера, но в целом черты парня кажутся по-странному мягкими. Бледная кожа, необычный разрез глаз, плавный изгиб век, слегка курносый нос и пухлые губы. Кажется, будто сон всё ещё окутывает его едва заметной дымкой, застряв в складках рукавов большой сиреневой рубашки, скрывающей ладони, и в прядях чёрных волос, встрёпанным маллетом спадающих на шею. Субин настолько увлекается, что теряет бдительность. Парень встаёт с лежака и быстро выхватывает кепку. — Если ты весь такой правильный, мог бы и одеться для приличия, — тихо бурчит под нос, надвигая козырёк так низко, что почти полностью скрывает лицо. Субин как-то испуганно оглядывает себя. — Я и так… Естественно, он одет. В шорты и рубашку с короткими рукавами — ну да, расстёгнутую на все пуговицы, жарко же — но одет. Совершенно нормально для такой духоты, в отличие от этого приезжего, который до сих пор во всём длинном. Полегче, чем вчера, конечно, но всё ещё имеет все шансы испечься заживо. Субин начинает слегка раздражаться. — Короче, слушай. Даже если сейчас пасмурно, это не значит, что ты не можешь перегреться или заработать солнечный удар, а моя работа — сделать так, чтобы этого не произошло. А ещё у нас штормовое предупреждение и скоро будет гроза, так что хватит со мной спорить. Иди спи дома, раз у тебя зонта нет. Парень фыркает, снимает с нагрудного кармана и надевает солнечные очки, огрызаясь: — Это у вас в магазине ничего нет. Субин немного смущается, потому что, по сути, он прав. Просто хозяйственные товары завозят раз в неделю, а не каждое утро, вот и случается порой дефицит тех или иных вещей. К счастью, парень не даёт ему начать оправдываться: — И вообще, тебе какое дело? Ты, типа, местный хранитель пляжа или что? Он обходит лежак и направляется в ту сторону, откуда пришёл Субин. Может, снова в бар. Субин нерешительно двигается следом. — Ага. Спасатель называется, слышал о такой профессии? Незнакомец быстро оборачивается. В отражении тёмных очков видно только собственное нахмуренное лицо, но Субину кажется, что его сейчас окидывают недоверчивым взглядом. — Как остроумно, — а теперь, наверное, ещё и закатывают глаза. Остаток пути идут молча, передразнивая шаги друг друга шуршанием гальки. Субин переводит взгляд с мятых складок широкой рубашки на море. Волны стали ещё выше, ветер заметно усилился. Скоро быть дождю. Вовремя он согнал этого любителя поспать. Парень быстро минует деревянный домик, проходит дальше, к бару. Кажется, Тэхён его ждал. Субин присаживается на ступеньки рядом с Каем. — Чего так долго? — друг не обращает на него никакого внимания, провожая парня взглядом. Действительно. Они препирались там минут десять, даже не будучи знакомыми. Субину становится неловко. Обычно он не ведёт себя так с чужими людьми. Он пожимает плечами. — Да просто. Это он, кстати, — младший непонимающе мычит, и Субин поясняет: — Вчерашний, из магазина. Кай округляет глаза и начинает всматриваться ещё активнее. Тэхён негромко смеётся, пока незнакомец что-то рассказывает, изредка тряся головой. — По-любому над тобой ржут, — как-то чересчур довольно сообщает Хюнин. Субин закатывает глаза и несильно тычет его в бок, но сам тоже украдкой посматривает в сторону бара. Через пару минут доносится непринуждённое «Бай, Тён, ещё увидимся!», и парень не спеша уходит с пляжа, всё ещё как-то сонно спотыкаясь и потирая лицо руками. Кай удивлённо поворачивается к старшему. — Похоже, они всё-таки знакомы? Или даже дружат. Может, он тоже из нашей школы? Субин молчит, ощущая, как крутятся в голове шестерёнки. Вот почему Кан так долго болтал с этим парнем. Вот почему знал о нём даже мелочи вроде пугливого характера. Вот почему он остановился не в гостевом доме. Похоже, Субин ошибся, и он не простой турист, попавший в Хосу по ошибке или из-за скуки. Пазл складывается, но Субин почему-то чувствует себя обманутым. Не может быть, чтобы он был местным. — Он такой… красивый… — задумчиво произносит Хюнин, глядя вслед удаляющейся по набережной сиреневой рубашке. — И такое чувство, будто я его тоже откуда-то знаю. Субин фыркает, но больше для виду. — Да вроде обычный. Вторую часть он игнорирует намеренно — Каю наверняка просто кажется. У Субина хорошая память на лица. Он бы обязательно запомнил, если бы когда-то видел в Хосу этот пронизывающий серьёзный взгляд и пухлые розовые губы, с которых так легко и колюче срывается язвительная холодность.