Тень клинка

      Юзуки осталась стоять в дверях, с деланным вниманием разглядывая картины на стенах, словно она что-то понимала в живописи: кляксы да и только — в чём смысл? В квартирке, которую снимала скромная человеческая семья, было бедно и скучно. Цепкий взгляд наёмницы ни за что не цеплялся, даже в худшие свои дни она побрезговала бы умыкнуть здесь хоть что-то. По ощущением семья «господина Смита» уже жила в свои худшие времена…       — Не уверена, что госпожа телохранительница должна здесь стоять, — наверное, в сотый раз повторила Маргарет Смит, сухая женщина, которая выглядела определенно старше, чем ей было на самом деле. Каштановые волосы она аккуратно убирала в причудливую причёску, простое платье из плотной ткани без украшений и вставок не подходило её бледно-жёлтому лицу, старя ещё сильнее. — Всё же вы, друзья, наша единственная надежда на справедливость! Кто-то… Кто-то должен ответить… — и она замолкла, поникнув.       — Всё в порядке, — отозвалась Юзуки, скрестив руки и оперевшись на стену. — Продолжайте так, словно меня здесь нет.       — Церковь оказалась права, — Чарли Смит, отец семейства, внешне чем-то похожий на затихшую хозяйку дома, крутил на пальце перстень — единственную свою явную драгоценность. Что эти бедняки вообще забыли в Белфасте? Искали лучшей жизни? А нашли только смерть. — Эти элиры не заслужили прощения! Стоило нам поверить в их улыбки и обещания, пожить немного под одной крышей, как эти скоты вонзили нам нож в спину… Если бы не мой возраст, я бы нашёл каждого и…       — О, господин Смит, это танцовщица — творение мастеров севера?       Юзуки дёрнула губой, переведя взгляд на Кристера, который лыбился всё то время, пока они находились здесь. Его компания крайне сильно выводила лису из себя: он был беспринципен, дразнился так, словно выменял у Даны девять кошачьих жизней… Но хуже всего казалась его осведомлённость о том, что именно она скрывала под капюшоном.       — Это… подарок на день рождение Кристи… — Маргарет не выдержала, поднялась и с извинениями сбежала из гостиной.       Полупустая гостиная пропустила вдох, когда из коридоров послышались глухие рыдания. Хотелось уйти, сбежать прочь от давящей тишины и закрытых портретов родителей с единственной дочерью. Кристи Смит недавно исполнилось десять — она разменяла последний год своей короткой жизни. Ее душа скорее всего уже ускользнула из мира в так называемую Завесу, о которой рассказывал Кристофер. Юзуки хотелось верить, что маленькая Кристи не зацепится за это место, как полотно за торчащий гвоздь, потому что в противном случае некому будет проводить ее… Больше некому. Лисов не осталось, а она не знала как.       Чарли вздохнул, протёр лицо и сцепил руки перед собой. Плечи его оставались опущенными, синяки почти почернели под тусклыми глазами. Одежда мужчины была мятой, ворот съехал, волосы растрёпались, а щетина разрослась в неухоженную бородку — весь его внешний вид говорил о том, что Чарли пытается делать вид, что всё в порядке, когда на самом деле всё было так себе.       — Удивительная вещица! — Кристер поднялся из-за стола, успев допить стопочку крепкого лесного эля. Он словно и не замечал царящей в квартире подавленной атмосферы, потому смеялся, неуместно лыбился и гримасничал. — Мои предки жили в Акреции! Знаете, при виде этих творений я всегда ощущаю щемящую тоску по дому, который никогда не видел. Мне не понять, зачем было перебираться сюда, в этот пропахший рыбой город?       — Белфаст — город многих мечтаний и возможностей, — повторил известные всем слова Чарли и в очередной раз вздохнул. — Или так говорят.       — Бесплатный сыр, господин Смит, увы, только в мышеловках, — Кристер постучал по прозрачному куполу над танцовщицей. — Исходя из услышанного, правильно ли я понял, что в грядущем смутном будущем вы не поддержите элиров в их притязаниях на свободы и права?       Едкий смешок взъерошил лисью шерсть:       — Животные — вот кем они оказались, — Чарли растянул сухие губы в улыбке, не тронувшей щелочки глаз — они погасли, как прогоревшая свеча. — А как известно, псина, бросившаяся на хозяина, должна умереть.       Юзуки осклабилась, но вовремя отвернулась, якобы увлеченная событиями на улице: волчата дурачились с парочкой человеческих мальчишек — зрелище из разряда вон выходящих. Мгновение спустя мамочки сцепились и испуганно утащили своих деток в разные стороны…       — Раньше вы были иного мнения, — тихо произнёс Кристер, попрощавшись с застывшей в вечной мерзлоте танцовщицей и повернувшись к хозяину дома. — Помнится мне, вы даже хотели примкнуть к «сторонникам мира». Так вроде сейчас старики развлекаются? Мир! Какое слово чудное…       — Что было, то прошло, — Чарли встал, неохотно расправил жилет и закончил: — Выпьете ещё?       — В иной раз не смог бы отказать, но сегодня меня ждёт утомительный день в компании той хмурой женщины, а это, уверен, вам известно, страшнее любого проклятия!       Чарли чуть улыбнулся, пожав плечами.       — Найдите этого ублюдка, — он налил себе терпкого напитка и осушил стакан в два глотка. Глубоко вдохнул и прошептал: — И пусть его сожгут живьём, да поглотит Хаос его душу.       Юзуки выскочила из здания как ошпаренная. Так и подмывало сказать что-нибудь гадкое или ударить этого «господина Смита», с которым Кристер, чтоб его демонай подрал, любезно общался целый час. У неё же ни терпения, ни ума не хватило бы вести светские беседы, чтобы потом плавно перейти к происшествию. К чему все эти витиеватости, если можно просто спросить всё, что нужно?       — Ну что, пойдём дальше? — весело осведомился подоспевший Кристер. — Хотел бы успеть до вечера. Меня ждет моя прелестная Эстер!       Он двинул вверх по улице, не обращая внимание на пыхтевшую за ним лисицу. Его настроение невозможно было чем-то испортить, и это раздражало…       — Разумнее вместо меня было бы пойти Кристоферу, — проворчала Юзуки. — Он лучше находит подходящие слова и уж тем более ему проще… не знаю, сочувствовать?        — Не сомневаюсь! У вас, наёмников разговор короткий — нож в горло, золото в карман. Некогда слезки лить.        Юзуки скривилась.        — Я не убиваю своих нанимателей, — напряжённо ответила она.       — Печально, что эти ребятки не твои наниматели, — хмыкнул Кристер, одёргивая рукава своего приталенного кафтана. Изредка выглядывающее из-за туч солнце золотило его волосы. — Не злись, лисичка…       — Но как ты?..       — Не обязательно видеть глазами, чтобы узнать правду, — хохотнул Кристер, махнув проходящим на соседней улице мужчинам. Те приветливо ответили ему тем же. — Такова моя работа — знать всё и обо всех… Не волнуйся, меня в последнюю очередь занимает слава твоего рода. Много чести и все такое. Как сказал господин Смит, что было, то прошло!       Ещё на одно существо больше, которое знает о её сущности. Хуже всего, что это человек. Неважно, что он работает на ведьму, презирает себе подобных и переглядывается с администраторшей-эльфийкой из кабаре — всё это не уменьшало исходящую от Кристера опасность как от сильного колдуна, так и от простого представителя людской расы.       — Честно признаюсь, мне ты симпатизируешь многим больше, чем твой дружок. Хватило одного взгляда, чтобы понять, какой он слабохарактерный и добродушный дурак, а глупость хуже любой болезни, — его приятное обычно лицо скривилось и сделалось жутковатым и отталкивающим. Но никто из окружающих их людей не заметил мимолётной перемены… — Потому что она не лечится.       — А ты, значит, не такой, — не спросила, а заключила лиса. Её пальцы с привычной лёгкостью ощупали рукояти под плащом. Кристер ей не нравился, а его жизнерадостная болтовня нравились ещё меньше. — Предпочитаешь глотки резать, не болтать?        Юноша взглянул на неё из-под длинных кудрей чёлки и хмыкнул.        — Рыбак рыбака… — только и протянул он.       После встречи с Эмили Кристофер и Юзуки направились в кабаре. Бродить вместе то туда, то сюда вошло в привычку, и ни у кого не возникало мыслей разделиться. Даже вчерашняя вылазка Юзуки ощущалась непривычно и волнительно в самом неприятном смысле: наёмница словно окунулась в то время, когда выполняла задания и выживала в полнейшем одиночестве. В этом было что-то отдалённо родное, как знакомая, хоть и стёршая ноги обувь — приятно пару раз надеть, покрасоваться, а потом спрятать и забыть на долгие годы. Так и с её одиночеством: оно казалось родным, близким и привычным, иногда даже особенно манящим, успокаивающим, безопасным, но теперь Юзуки будто начала острее замечать пугающую тишину рядом, опасность, дышащую в спину, и бессмысленность каждого шага. Одиночество больше тяготило, нежели облегчало жизнь.       Однако когда в кабаре ребята натолкнулись на Оливию — так её назвал Кристофер, который как всегда умудрялся вызнать чужие имена, будто в этом был смысл, — она сообщила, что Лаура ещё не вернулась после ночных плаваний и путники могут пройтись и поболтать с семьями погибших. В этот момент в зал вытащили Кристера, который едва передвигал ногами — так он вчера надрался. Хмельной аромат неприятно сворачивал Юзуки кишки. Обычно она и сама была не против выпить, но всё равно сопровождающий пьяниц запах на дух не переносила.        — И этого с собой возьмите! — низко прорычала Оливия. — Пусть протрезвеет.        — Кристер знает, где живут семьи погибших и как с ними поладить, — добавил похожий на неё юноша с такой же смуглой кожей и карими глазами. Его звали Рэндальф, и, как выяснилось, он вместе с Кристером обычно выполнял функции секретаря и советника, но, глядя на состояние хмурящегося от резкого шума Кристера, легко было догадаться, кто из этих двоих на самом деле работал. — Они его знают, поэтому будут более сговорчивы. К тому же, у него есть определённые таланты…       — Друзья, привет! — прохрипел Кристер. — У вас не найдется, чем похмелиться? а то эти демонаи в волчьих шкурах спрятали от меня всю живительную воду! Лишь бы помучить меня!       Юзуки пришлось в очередной раз ждать, пока её новоиспеченный компаньон наболтается с прохожими на улице. По его словам, праздные беседы с окружающими «позволяют оценить настроение города», и, пока Кристер улыбался и лебезил перед милыми, но на вид глупыми дамами, наёмница разглядывала его самого. Без пристального внимания можно было и не заметить чуть подрагивающие пальцы, нездоровый цвет лица и потухший взгляд, потому что в остальном Кристер совершенно не тянул на того пьяницу, которым он предстал перед ней всего пару часов назад. Солнечные блики играли на его золотых кудрях, на серебре пуговиц и дорогой цепочке, соединяющей отворот простого, но плотного синего кафтана и нагрудный карман. Узнать в Кристере работника «Белого лебедя» получалось издалека: не только по форменному цвету и серебристому тиснению, но и по звёздам на всей поверхности ткани. Щёголь с головы до пят.       Кристофер остался в кабаре, чтобы дождаться Лауру и поговорить с работниками. «Рано списывать их со счетов, — сказал он ей. — Всю ночь размышлял над происходящим. Жизель в тесной связке с посланниками, и мы легко вычеркнули её. Но это может стоить нам жизни».       — Не о чем переживать, лисичка, — с идеальной улыбкой вклинился в поток мыслей Кристер, раскланявшись с двумя барышнями в лёгких, блестящих платьицах. Людишки любили наряжаться для того, чтобы в очередной раз показать живущим здесь элирам, кто на самом деле у штурвала этого мира. — Я тоже неплох в забалтывании. В то время, когда я трезв, умаслить могу кого угодно. Лицемерие, знаешь, — это определяющая черта человека как вида… О, нам туда!       Не долго думая, он свернул на прилегающую северную улицу. Кристер был весел и задорен, словно им не требовалось искать убийцу невинных детей. Причём, вероятно, то был элир, но его это совершенно не заботило: он болтал как с элирами, так и с людьми.       Новоиспеченная компания из колдуна-пьяницы доставляла мало удовольствия: потому что, во-первых, от него за версту несло перегаром и чуткий нос лисы улавливал всю эту прекрасную какофонию запахов. Во-вторых, болтал он ещё больше, чем Кристофер, но болтовня его была бессмысленным перечислением малоинтересных событий Белфаста: кто кому изменил, чьи дети от какого мужа, кто кому проиграл недельный заработок и так далее. В-третьих, он был человеком.        — Как тебя занесло на работу к ведьме?        — О, как и всех! Был неосторожен в ведьмин час и погряз в долгах, — со смешком отозвался Кристер, резко свернув на соседнюю улочку, преградив собой дорогу лисе. Юзуки раздражённо вздохнула. — Кажется, нам туда. Или нет? Стой, мы немного заплутали… Знакомые-знакомые улицы! Все они одинаковые, знаешь. Потеряться — как два пальца…       Безоблачное утро перекатилось в неожиданно пасмурный день. Солнечный свет больше не играл на блестящих поверхностях красивых зданий и вычурных указателях.        — Мисс Вероника, вы как всегда очаровательно выглядите! Как ваши фиалки?..       — О, господин Делекан! Почему же вас не было на прошлой нашей встрече? Понимаю, дела не ждут. Но надеюсь, вы не забудете и с нами поделиться вашим новым напитком?       — Ваши девочки, господа Саливан, настоящие дарования судьбы, — в который раз, раскланиваясь, заявил Кристер, вручая одной из малюток хрустальную звёздочку. Она с блестящими от восторга глазами её приняла. — Будьте уверены, для вас и ваших инвестиций двери наши всегда открыты!       Юзуки старалась оставаться в стороне, когда её компаньон болтал с прохожими так, словно они здесь — на светской прогулке. Воздух нагревался, из-за влаги неприятно слипалась шерсть на хвосте, и неопределенность происходящего только подпитывала растущее раздражение. Кристера же совершенно не заботило, сколько они потратили времени зря, расхаживая по улочкам Белфаста.        — А как же занесло наёмницу Цитадели в компанию странствующего богатея?        — Ты сам же и ответил на свой вопрос, — с колючей полуулыбкой ответила лиса. — Где деньги, там и наёмники.        — Как всегда, очаровательная до мозга костей, — рассмеялся Кристер.        Ответить Юзуки не успела, потому что отворилась дверь следующего домика, под крышей которого притаилась скорбь утраты. На пороге их встретил тощий мужичок с поседевшей бородой и с пустыми глазами. Он собирался прогнать незваных гостей, однако увидев вышивку на кафтане Кристера, со вздохом пропустил их внутрь.        — Чудесная погода, господин Уилсон! — с порога начал секретарь. — Не найдется ли у вас чего-нибудь покрепче чая? Тема разговора предстоит не самая приятная, если вы понимаете, о чём я…

____

      Оливия и Рэндальф оказались двойняшками. Они родились в маленькой стае оборотней на севере от Белфаста, окрест Радужного озера . Когда-то там располагался относительно крупный город, но война стёрла его с лица земли, а рейды Церкви втоптали остатки в землю, обратив их в золу на подошвах посланников. Их мать была альфой стаи, и она приняла решение, что наследники их волчьей ветви должны выжить любой ценой. Даже если эта цена — их свобода…       — В то время Жизель искала новых работников, потому что часть прошлого состава участвовала в военных действиях, а другая бежала в надежде укрыться от надвигающегося безумия, — Рэндальф держался весь рассказ так, будто бесславная история его личной жизни принадлежала незнакомцу. — Такая ведьма, как она, не могла позволить себе нанимать кого попало. Ей нужны были верные подчиненные, которые при любом раскладе остались бы на её стороне.        — Волки только размером отличаются от собак, — промурлыкала Дана.       — Что ты вообще здесь делаешь? — напряжённо рыкнула Оливия, чуть вздёргивая тёмные брови. — Распоряжение Мадам было ясным: каждый в индивидуальном порядке должен пообщаться с Крисом. Не помню, чтобы для твоей кошачьей тушки делали исключение.       Напряжение в тесном атриуме нарастало. Свет из широких окон уже не мог смягчить тени на лицах собравшихся, потому что каждый прекрасно понимал, зачем они здесь. Мадам наняла — так Жизель это назвала — двоих гостей с «удивительными способностями и дарами луны», чтобы восстановить мир в Белфасте и найти виновников трагедии. Когда Кристофер изъявил желание пообщаться с работниками кабаре, все заверили его в искреннем желании помочь — только Дана в своей непокладистой и высокомерной манере посмеялась над подозрениями юноши. Её злобное ехидство, правда, совершенно не мешало ей раздевать его взглядом. Даже сейчас, когда оборотни рассказывали о том, как попали в Белфаст и оказались на службе у ведьмы, Дженах то и дело облизывалась, сидя на подлокотнике кресла Кристофера и поглядывала на него как на мышь, с которой весело играться.        Всякое раздражение, которое невольно вспыхивало в ответ, Хранитель привычно притаптывал, как распаляющийся огонёк на и без того подготовленных к пожару нервах.       — Напоминаю, Табби, я следующая Мадам этого чудного заведения, — без всякого восторга ответила Дана, пропуская пышные локоны рыжих волос через тонкие пальцы с острыми когтями. Такими впору выцарапывать глаза, как и сказал некогда Альбирео. — И мне надо оценить, кому я смогу доверять, а кто у нас волк в овечьей шкуре…       Её улыбка сделалась острой, угрожающей и слегка безумной — как та, которая появилась на её созданном милом, но почему-то чаще всего жутком лице во время выступления. Роль посланницы ей досталась не просто так, как и роль «спасительницы» — Оливии, которая, как выяснилось, использовала селен для окраски огня в синий. По лицу Юзуки нельзя было понять, испытала ли кицунэ облегчение, поняв, что больше таких, как она всё-таки больше нет, или разочарование — по той же причине…       — Во избежание вранья или утайки я вынужден просить тебя довериться мне и позволить пообщаться с Оливией и Рэндальфом дальше наедине, — насколько это было возможно, Кристофер изобразил самую обходительную, добродушную и подобострастную улыбку. За то короткое время общения, которое им выпало, он заметил, как сильно Дана жаждала этого странного подчинения от мужчин вокруг. — Уверен, ты разделяешь веру Мадам в мои способности.       Бледно-зелёные глаза вспыхнули чувствами, смягчив звериные кошачьи черты Даны. Улыбка стала немного спокойнее, напряжение покинуло её острые черты. Она медленно кивнула, безотрывно оценивая его настроение, и грациозно и неспешно встала на ноги. Каждое её действие было пропитано изящностью и выглядело так плавно и гибко, что невольно зачаровывало человека неискушённого. В Дане было столько от кошки — кем она в частности и являлась, будучи оборотнем кошки, — но разум всё равно спотыкался о её человеческий внешний вид: обычная низенькая девушка лет двадцати с милым личиком, бойкими рыжими кудрями и живым блеском в глазах. И с катастрофической нехваткой в одежде!                          — Конечно, я разделяю решение Жизель, — важно ответила она. Дана имела смелость называть могущественную ведьму по имени и гордилась этим как ребёнок. — Но если я узнаю, что кто-то из вас, волчата, вынюхал что-то и молчит, то я с радостью сошью из вашей шкуры варежки на зиму.       Двойняшки синхронно осклабились, тихо зарычав, словно даже сама мысль о предательстве Мадам вызывала в них ярость и обиду. Несмотря на то, что внешне Рэндальф и Оливия всё-таки заметно отличались, действия их были до мурашек синхронными и схожими.       Дана довольно улыбнулась, провела пальцами по плечу Кристофера и вальяжно удалилась.        — Сочувствую, — со вздохом сказал Рэндальф, когда Кристофер повёл плечом, словно пытался сбросить тепло касания. — Но скоро ей надоест провоцировать тебя, и тогда ты превратишься для неё в пустое место.       — Можно сказать, что каждый работающий здесь мужчина проходит её проверку, — с подобием улыбки добавила Оливия, откидываясь на спинку мягкого дивана и скрещивая руки на груди. Серый свет вплетал тусклый янтарь в каштан длинных волос и подчёркивал грубые шрамы на правой щеке и шее. — Не самая гуманная тактика, конечно. Рэнни почти лишился глаз. Пришлось его спасать.        — Тогда я был глуп и высокомерен, — хохотнув, пояснил он. — Кому не польстит такое внимание со стороны очаровательной кошечки?       — Именно! — Оливия скривилась так, словно ей подсунули протухший кусок мяса. — Она кошка, Рэнни, а ты волк! Даже представлять такое не хочу. Это… Это какое-то извращение!       Двойняшки переглянулись и улыбнулись друг другу. Обычно суровые, сдержанные и внешне неприступные секретарь и охранница кабаре наедине превращались в близких брата и сестру, у которых свой собственных мир на двоих: свои шутки, о которых они не расскажут, свои тайны, идеи, мысли и мечты.       С одной стороны похожие, но с другой отличающиеся так сильно, что перепутать их становилось просто невозможно: у обоих смуглая кожа, но у Оливии она с тёплым оттенком, а у Рэндальфа с холодным. Каждый отличался густыми и прямыми каштановыми волосами: только у одной они были заплетены в две косы от самого лба, из-за чего лицо Оливии выглядело более вытянутым и жёстким, а у другого прядями спадали на правый глаз, пока вторая часть была уложена на затылок, поэтому Рэндальф выглядел более свободным, склонным к озорству и при этом умеющим себя держать на публике. Даже карие глаза разных оттенков: Рэндальф отличался светлым и тёплым, а Оливия — тёмным и холодным. Двойняшки были как две части одного целого, держались друг друга и при этом сохраняли индивидуальность.       Кристофер невольно заулыбался, наблюдая за их безобидными шутками и толчками.       — Ты ещё неплохо держишься, — облокотившись на подлокотник и подперев подбородок, заметил Рэндальф. — Дана и правда хороша собой, несмотря на то, что её очарование действует только до момента, когда она открывает рот.       — Она рождена говорить только гадости, — поддакнула Оливия.       — Не думаю, что такими рождаются, — Кристофер перекручивал между пальцами карандаш и постукивал им по раскрытой странице блокнота. — Провокации — любимый инструмент воздействия моей сестры. Я привык к таким штукам и просто не обращаю на них внимание. В конечном итоге цель провокации вызвать реакцию, а если её нет, то провокатору становится скучно и он отстаёт.       — Это разумно, — кивнул Рэндальф, постукивая пальцем по виску. Его волчьи грубоватые черты лица и фигуры скрадывались классической одеждой, которую в кабаре носили все работники. Его жилет, правда, отливал лазурным, а не синим, но Жизель не возражала от небольшого своеволия в пределах установленных правил. В такой одежде и позе волка представлялось возможным спутать с пресыщенным жизнью торговцем из Базария. — Но если бы наш разум всегда побеждал чувства, то, возможно, наш мир стал лучшей версией себя!       — А если я просто скажу, что она не в моём вкусе?       Оливия и Рэндальф снова переглянулись, но ничего не ответили. Видимо, они получили то, что хотели.       — Лучше давайте вернёмся к теме разговора, — Кристофер несколько раз ударил кончиком карандаша по записям. — Значит, ваша мать отдала вас Жизель. У вас нет выбора, кроме как служить ей, потому что таковы условия сделки: она защищает вас, а вы клянетесь в верности. Всё верно?       — Да, только не надо так смотреть. Нас вполне устраивает такое положение вещей, — вставила Оливия, по-волчьи склоняя голову и щурясь. — Рэндальф — следующий альфа Озёрных волков, и его выживание было превыше всего другого. Даже если наши соплеменники погибнут, будучи прирожденным альфой он всегда сможет выдвинуть притязания на другую территорию.       — Но у меня совершенно нет желания этим заниматься, — добавил её брат, скосив на сестру хмурый взгляд. — Тот факт, что у меня есть право забрать чужие владения, не означает, что стоит это делать. Волки и без того пострадали после войны, потому что были прекрасными бойцами, грузовыми мулами и зверьём для перевозок… Новые сражения за власть? Нет уж, хватит истреблять сородичей.       — Пустынные, Холмистые или те же Лесные волки не наши сородичи, они…       — Оливия, хватит! — рыкнул мужчина. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но сестра стушевалась и только злобно засверлила его взглядом. — Мы это уже обсуждали. Теперь наша стая — кабаре, территория — Белфаст, и наш долг — защищать этот дом.       Несколько встреч с Рэндальфом сложили о волке ложное впечатление: он выглядел отстранённым, даже безразличным и на фоне жёсткой, прямолинейной и при необходимости грубой сестры больше подходил на роль второй скрипки. Однако, пообщавшись пару часов с этой парочкой, Кристофер понял, что в их дуэте нет второй скрипки, но есть строгое разделение обязанностей и определенная иерархия. Вопреки родству Оливия инстинктивно подчинялась альфе своего рода, и эту необъяснимую власть ощущали даже те, кто не был волком — Кристофер не мог в точности описать чужеродное чувство, но оно напоминало острые когти, опасно скользящие по шейным позвонкам: одно неверное слово или неповиновение — и конец наступит раньше, чем жертва успеет это понять.       Кристофер вычеркнул волков из списка.       — Что вы можете рассказать о Лауре?       — Она… немного не от мира сего, наверное, — дипломатично ответил Рэндальф. — С другой стороны как остаться в трезвом уме после того, как пережил саму смерть? Мне не дано понять, что она ощущает, проживая один день за другим, рассматривая мир вокруг и понимая, что некогда её жизнь жестоко оборвали, а нынешнюю едва ли можно таковой считать…       — Ей приходится каждую ночь возвращаться в океан, — добавила Оливия. — Ты видел её, когда она только вернулась. Причём это её лучший вид! Чем дольше Лаура находится на суше, тем больше проявляется истинная суть. Поверь, встреча с утопленницей перед ужином отбивает всякий аппетит.       Волки говорили об этом так легко, несмотря на истинное положение вещей… В их словах не было искреннего сочувствия или сопереживания, только жестокая правда и холодный расчёт. Связано ли это с тем, что некогда Лаура была человеком и это сгубило её? Было ли в этих звериных глазах злорадство от того, что она была предана сородичами? «А мы знали, кто вы на самом деле! Чудовища, каких ещё поискать!» — лейтмотивом звучало между строк.       Кристофер поправил ворот рубашки — тот стянул горло словно удавка. «Надеюсь, у Юзуки всё в порядке», — украдкой подумалось ему, пока карандаш вырисовывал буквы в блокноте.       — Как она оказалась в кабаре?       — Когда же это было? — Рэндальф постучал по виску, пытаясь припомнить детали. — Двадцать лет прошло, нет? Мы попали сюда, а она уже была здесь. После обращения в лоскута Лаура не помнила ничего о своей человеческой жизни, ходила по улицам Белфаста как неприкаянная душа в ночь Духов и забрела в кабаре — не иначе как по воле самой Элеоноры.       — Мадам приняла её, предложила дом, новую жизнь и цель. Помню, тогда Минтака была такой прыткой, бойкой и непоседливой девчонкой. Ей нравилось играть с нашими хвостами, — с полуулыбкой продолжала Оливия, легко и непринужденно дополняя слова брата. — Но потом фрагменты воспоминаний начали возвращаться, и Лаура изменилась, стала замкнутой, резкой и непредсказуемой.       — Ей как будто стало всё равно, — Рэндальф вздохнул и пожал плечами. — Уж не знаю, что она такое вспомнила о своём прошлом, но с того момента Лаура начала походить на мертвеца более, чем обычно.       — Как если бы она потеряла смысл жить дальше? — тихо предположил Кристофер.       — Главное, она работает, служит Мадам, а остальное не так важно, — закончил волк.       История Лауры была полна мутных пятен — разобраться в ней оказалось непросто. Могла ли русалка, потерявшая смысл жизни, стать жестокой убийцей? Кристофер не знал что и думать.       — А что с Кристером? — обе пары глаз синхронно уставились на Хранителя. В них блестела звериная опаска. — Он — человек да ещё и колдун. Как он оказался здесь? Почему не уйдёт после произошедшего?       — Он не может, — ответила Оливия, окончательно выпрямившись. — Мадам не отпустит его.        — Почему?        Волчица опасливо взглянула на брата — тот внимательно изучал собеседника, скользя по нему тёплым, располагающим взглядом. Он оценивал Кристофера, взвешивал варианты, думал, стоит ли раскрывать местные тайны — тайны хозяйки — чужаку. Тонкий контур губ напряженно изогнулся: в нём боролось стремление подчиниться приказу Жизель и необходимость защитить её любой ценой, даже ценой неповиновения.       Кристофер читал о природе оборотней и знал, что это одна из самых преданных рас среди элиров. Если они выбрали себе стаю, то умрут за неё. Такая преданность внушала ужас и при этом восхищала.       Рэндальф едва махнул пальцами, и Оливия сказала:       — В свои пять Кристер расплющил мозг прошлому секретарю Мадам, — на мгновение в её глазах пробежала скорбь и в следующее скрылась за занавесом холодной злости. — И его дочери.        — Что? Как?        На лице второго секретаря и альфы истребленной стаи появился настоящий волчий оскал.       — Ах, как это возможно, дорогой гость? Кристер владеет третьей ветвью магии .       Разделение магии на категории и ветви — человеческое нововведение, потому что элирам не нужно было означивать свои способности, чтобы их контролировать. А вот люди иначе не могли: они подчиняли только то, чему давали название. Хаос эфира, которым можно было управлять, назвали магией, и у неё было три направления или ветви: первой была ветвь начала и конца, второй — стихии и элементов, и последней — сознания и мысли.       — Он способен влиять на душу, — вкрадчиво уточнила Оливия.        — И разрушать её, — закончил Рэндальф.