Тень клинка

      Охотники упустили их.       Беглецы припасли сюрприз: натасканные ловцы не ожидали подобного сопротивления от кучки неотёсанных мятежников и беглой лисички, которая не умела толком распоряжаться всей мощью своей крови.       Задание казалось относительно простым делом, но по итогу стало той ещё головной болью.       Тело Эмили вздрагивало, помня чужеродное воздействие, бесцеремонное лишение воли. Жуткое оцепенение холодными струйками стекало вдоль кожи, напоминая о себе. Стоило тому парню коснуться её, как мир вдруг изменился, словно само его время извратило своё течение. Сознание застряло в недвижимой оболочке, точно заключённое в камень, принадлежащий другому мозгу.       Она страшно мечтала позабыть это ощущение.       Невольно охотница взглянула на изящный клинок в руках. Катана была выполнена мастерами Ордена и выглядела лаконично, но при этом сохраняла холодную, кровожадную изящность: тонкие прямые линии чёрной рукояти, тёмные ветвящиеся узоры гарды и изогнутое одностороннее лезвие с выгравированной у основания надписью. Только попав в подобное положение, когда она лишилась данной при рождении власти над собственным телом и растерянным разумом билась об жалкую оболочку, Эмили поняла, какой была эгоистичной, желая от демоная беспрекословного подчинения и прощения его личных надзирателей.       Дневной свет с опаской касался сплава из иттрия — редкого материала, из которого делали оружие в Ордене. Ни один элир не мог пережить рану от иттрийского оружия, и, конечно, генералы жаждали его заполучить, но южный континент особенно мощно охранялся дикими ведьмами, а потому даже умелые охотники не решались туда сунуться.       — Это твоё имя? — вдруг поинтересовалась Эмили, проведя обожжёнными пальцами по узору на металле. — Каин. Звучит так просто.       Существо не откликнулось, но Эмили показалось, что его настроение переменилось: к лучшему или к худшему — понять было нельзя. Она мягко улыбнулась.       — Каин, если бы я могла, то освободила бы тебя…       В ответ донеслось только безразличное молчание. Допытываться Эмили не стала, поэтому, вернув оружие в ножны, натянув перчатку на ладонь и подняв ворот куртки повыше, охотница исчезла в тенях.       Очень скоро Эмили возвратилась к товарищам. Эллиот и Найн по обыкновению не смогли и минуты провести в молчании и согласии: они о чём-то негромко спорили, каждый пребывал в самом скверном расположении духа. Невольно охотница решила, что если бы её не было с ними, юноши переломали бы друг другу ноги просто забавы ради.       Эллиот пнул Найна под колено, пока тот вальяжно валялся на земле.       — Загораешь? Вставай давай.       — Я в последний раз любуюсь небом.       — Почему в последний? — это интересовало командира больше вопроса о том, как слепой солдат может «любоваться небом».       — Потому что когда мы вернёмся в Орден, Грейс порвёт это тело на маленькие версии меня, потом сошьёт их и снова порвёт, — Найн говорил легко и беспечно, будто вероятность ужасной кончины мало его беспокоила. — И повторяться это будет пока ей не надоест.       Роща, где произошла стычка, погрузилась в тяжёлое молчание.       Где-то на земле остались рытвины, вдавленные и смазанные следы. Поломанные кусты, разбросанные палки и листья, на стволах деревьев потемнели оставленные сталью ужасные раны. Эмили не видела, что произошло здесь, но по оставленным следам могла легко восстановить картину сражения, и её беспокоили способности их врагов: мятежники оказались подготовленными и умелыми солдатами, а не простыми бродягами, мечтающими о прекрасном.       Эллиот молчал, лицо его ничего не выражало. Он долго смотрел на своего подчинённого, и Эмили всё больше чувствовала себя неловко, стоя в тенях и притворяясь частью дерева.       — Ты нашла их?       Мурашки пробежали по коже, когда командир поднял взгляд и обратился к ней. Нечего было и надеяться остаться незамеченной.       — Нет. Лиса будто бы провалилась сквозь землю.       — И даже твой нюх не помог?       Уголок её губ нервно дрогнул. Эмили сцепила руки за спиной, пытаясь унять дрожь в пальцах.       — Не понимаю, что с ним. Раньше такого не было, но сейчас я больше не чувствую запаха. Может, дело в том странном парне? У него весьма диковинные способности…       — Он смог коснуться тебя?       — Да. Не знаю, что произошло, — её голос дрогнул и затих под тяжёлым сухим взглядом командира. Найн со вздохом сел, стряхивая с одежды землю и травинки. — Но Каин ранил лису, поэтому рано или поздно мы сможем найти её.       — Это имя твоего меча? — вклинился Найн, продолжая валяться на земле.       Интересно было бы посмотреть на мятежника, сумевшего одолеть этого несносного парня, всегда двигающегося как таран. Серебряная, в цвет его собственных волос, сталь кастетов между пальцами окрасилась чужой кровью — попавший под их удары едва ли пережил ранение. Невольно Эмили заволновалась.       Слова Найна прозвучали так тихо, что напоминали вымысел:       — …Даже у мечей есть имена.       Никто ему не ответил, потому что ответить было нечего: в Ордене и правда относились к рядовым солдатам как к теням, как к винтикам в механизме, которые можно заменить, но положение светловолосого юноши усугублялось ещё и тем, что он, в отличии от многих, изначально не принадлежал себе. Попав в экспериментальную группу, ребёнок лишался личности, каких-либо прав и буквально считался — вполне законно — предметом, с которым можно делать всё, что заблагорассудится. Никому ещё не везло так, как Эмили, которую не просто взяли под крыло: ей даровали имя, личность и право жить, хотя и было оно со всех сторон ограничено.       Найн же остался винтиком, о котором никто и не вспомнит, если он канет в небытие.       Эллиот протянул подчинённому руку и помог подняться с земли. На удивление Найн промолчал и не воспротивился, а только молча покачивался из стороны в сторону. От него пахло кровью и болью: видимо, стычка с мятежником не прошла бесследно и под чёрной накидкой скрывались наливающиеся кровью синяки и шишки, о которых он предпочёл умолчать. Эмили также не стала раскрывать его перед командиром, сейчас больше напоминающего стервятника, готового разорвать любого несчастного, что попадёт ему под руку. Лицо его посерело, а ранее бледно-зелёные глаза и вовсе потеряли свой живой цвет. Он оказался не готов к подобному сопротивлению и теперь тщательнее продумывал дальнейшие действия.       У охотников было не так много вариантов: вернуться в Орден, сообщить о том, что мятежники действительно несут угрозу и необходимо дополнительное расследование, но при этом поставить под угрозу собственные жизни, потому что Грейс точно им не простит провал; другой вариант — это продолжать преследование и всеми возможными силами достать лису и притащить в Орден, даже если придётся пару раз напороться на меч. Меч мятежника всяко нежнее рук генерала Мёртвого леса.       Эмили потёрла ладони, невольно вспомнив взгляд парня со странной магией, когда тот увидел кожу её рук. Она и правда была уродливой: смотреть на неё без слёз и отвращения невозможно. Сморщенная бледно-красная кожа. Очертания пальцев искривлены, ногтей почти нет — следы прошлых встреч с Грейс, её небольших воспитательных уроков до того, как Алан взял Эмили к себе. Но даже после того, как охотница стала гибридом, её старые раны не смогли зажить из-за того, что генерал использовала ледяной, как дно Бездны, иттрий, когда в назидание заставляла девочку опускать ладошки в чан и наблюдала за бесконечными дорожками слёз на пухлых от синяков щеках.       Воспоминания были рваными, но каждое оказалось пропитано такой сильной агонией и страхом, что даже их отголоски заставляли Эмили биться в судорогах и сжиматься в комок.       «Беги, — прошептал демонический голос. — Ты можешь просто исчезнуть. Когда ещё появится такой шанс?».       Но как она могла сбежать? Грейс всё равно найдёт её и спустит кожу живьём.       Видя их состояние, точно зная все те мысли, что пожирали их отряд, Эллиот помрачнел ещё сильнее.       — Вперёд.       — Что мы будем делать? — с подчёркнутым безразличием спросил Найн, точно следуя за командиром, не отступая ни на шаг. Настоящий верный пёс у ног хозяина. — Грейс нас по головке не погладит. Только если раскалённой кочергой.       — Достанем лисью шкуру.       — Если её продолжит защищать тот парень, то высок шанс, что это с нас шкуру спустят. А девчонку ты видел? Она тоже не промах. Что-то в её стрельбе мне показалось странным, как если бы…       — Это не важно, — прервал его Эллиот, скользнув по Найну взглядом. — Лучше подумай о том, чтобы впредь не напарываться на чужой меч. От тебя за милю разит кровью.       Найн ошеломлённо уставился на него, и Эмили могла представить под повязкой широко раскрытые глаза. Командир разгадал обман, несмотря на то, что охотник двигался и говорил так, будто был в полном порядке.       — В любом случае, скорее всего, он сдохнет, — проворчал слепой.       Теперь не было нужды притворяться: Найн поморщился и закрыл ладонью сочащуюся кровью рану под рёбрами. Эллиот мазанул по нему взглядом, извлёк из внутреннего кармана плоскую коробочку с лечебной мазью. Отказаться от этого жеста Найн не смог, потому что и без того исчерпал терпение командира. Уголок его губ дрогнул то ли от раздражения, то ли от больного восторга. Его слова звучали чуть бодрее, чем ранее:       — Как бы хороша девчонка ни была, ей с тобой не тягаться, а любая слабость в бою — верная смерть. Мятежник мозгами не блещет, если решил пожертвовать победой ради неё.       — Ты лучше о себе подумай. Если бы не эта «глупость», сейчас мы бы собирали твои кишки по земле, — взгляд Эллиота был такой тяжёлый, что Найн запнулся о корень, как если бы капитан ударил его, и поморщился ещё сильнее. — Везение в бою — признак слабости. Если кто-то узнает, что ты проиграл элиру, то…       — Да знаю я! — гнев вспыхнул неожиданно, злобным пламенем обжигая всех вокруг. — Заткнись уже! Мне и так тошно от всего этого, не хватало ещё твои упрёки выслушивать!       — Разберись с ранами, пока этим не занялся я, — сказал Эллиот это спокойно, но всё равно слова звучали угрозой. — Двинешь кони, Грейс с меня голову снимет, а с Эмили шкуру. Когда подставляешься, помни, что от тебя зависят чужие жизни.       Найн скривился, но промолчал. Больше они ни о чём не говорили, погрузившись в тягостное молчание и ожидание неприятных решений. Эмили плелась в самом конце и опасливо поглядывала в спины идущим впереди. В её голове царил настоящий хаос из мыслей и чувств.       «Чего ты боишься? Хуже уж точно не будет. Даже если всё окажется фикцией, ты хотя бы попытаешься и умрёшь с мыслю, что увидела мир за пределами стеклянной крыши, — наседал Каин, играясь с её чувствам и мыслями, как ребёнок с кубиками. Он удачно отставлял опасения и выдвигал глупые, несбыточные, но такие прекрасные мечты. — А то глядишь: при удачном раскладе ты сможешь мир перевернуть!»       Она загривком ощутила его скалящуюся улыбочку:       «И Орден навсегда исчезнет».

___

      — Что не так с этим местом?! — взревел Найн в приступе раздражения, сломав тонкий ствол деревца. В некотором истеричном припадке он несколько раз пнул его и затоптал. — Я схожу с ума от этих постоянно меняющихся звуков и запахов! Как будто каждую секунду я оказываюсь в новом лесу. Демонай бы побрал эту клятую магию!       Эллиот скрестил руки на груди, выслушал тираду подчинённого и повернулся к Эмили, спокойно спросив:       — А что насчёт тебя?       — То же самое. Ничего не чувствую, — она повела плечами, пытаясь сохранять учтивую улыбку. — Словно сквозь землю провалились.       — Ясно, — Эллиот оглядел густо растущий лес, через который они едва могли пробраться, оценил темнеющее небо и махнул рукой: — Ладно. Пока остановимся. По всей видимости, лес защищает их, и мы с этим ничего не сделаем. Дождемся, когда лиса выберется из него и отправимся дальше.       — Можем устроить засаду в Белфасте, — Найн резко опустился на землю, скрестив ноги и подперев голову ладонью. — Гнаться за ней нет смысла — только время потеряем. Теперь ясно, куда она бежит, поэтому можно там и дождаться, повязать и дело с концом.       — Логично. Так и сделаем.       Ни о каком свете не могло идти и речи: охотники воспитывались во мраке, общались с ним как с равным и воплощали в себе все его проявления. Они — живые тени Ордена, его руки и ноги, его глаза и средства для достижения поставленных целей. Это стало естественным, поэтому никто не задумывался о возможности иного положения вещей, а если столь опасные мысли и проскальзывали, то надолго не задерживались из-за страха. Эмили не сетовала на свою жизнь: она давно к ней привыкла, стала частью слаженного механизма и уже не мечтала о большем.       «Ты просто боишься мечтать! — рыкнул демонай. — Не иметь мечтаний и не иметь смелости, чтобы мечтать и уж тем более их осуществлять, — абсолютно разные вещи. Лгунья».       Охотница махнула головой, пытаясь развеять мо́рок чужих слов. Они ощущались неприятным жгучим бременем, которое больно сжимало виски. В тишине и тьме её невидимый собеседник как будто приобретал вещественные черты, насущность, и игнорировать его становилось намного труднее. Каин знал об этом, поэтому всегда ждал, когда Эмили останется одна, отвернётся от соратников и погрузится в магию ночи.              «Кого ты пытаешься обмануть? — шершавый, слегка ехидный мужской голос цапнул слух. Чужие шаги почти были настоящими. Демонай, не заботясь о последствиях, брал взаймы у реальности и извращал женское восприятие, заставляя видеть, слышать и чувствовать то, чего на деле не было. — Меня? Это заведомо проигрышная игра, дорогуша. Я заперт в твоей голове и уж получше тебя разбираюсь в той свалке, которую эти человечишки набросали туда. Может, их?»       Эмили невольно обернулась. Найн так и остался сидеть на земле, подперев голову ладонью, но плечи его опустились, губы плотно сжались, а на скулах от сдерживаемой злости заскакали желваки: то ли охотника мучили невесёлые мысли, то ли изводила боль от порезов. Он неумело и инфантильно нанёс лечебную мазь, которую делали в Улье и раздавали всем солдатам, а теперь пытался найти на жёсткой, поросшей шелестящей травой земле удобное положение и поспать, но ничего не получалось. Мир вокруг ощущался как-то по-особенному невыносимым: треск эфира в воздухе напоминал удары молоточка о железную пластину, шелест травы и листьев — назойливую возню, — а ночное пение птиц выворачивало душу. Эллиот же таких проблем не испытывал: он замер на земле недвижимой тенью и, вероятно, уснул.       В какой-то момент Найн развязал чёрную ленту и взглянул на спящего рядом юношу. Он поднял ногу, желая пнуть Эллиота, но передумал, фыркнул и потёр лицо. Всё-таки капитан, несмотря на свою несговорчивость и болезнь, помогал ему с ранами, раскромсав его чёрный плащ на лоскуты. Ничего такого серьёзного, с чем здоровый организм Найна не справился бы, но всегда лучше перебдеть. Каждый охотник обладал минимальными знаниями и умениями по части оказания первой помощи, однако это не мешало Найну вести себя инфантильно и откровенно глупо, игнорируя своё состояние. В чём-то Эмили его понимала: она тоже часто забывала поесть или поспать во времена учебы.       Тусклый лунный свет серебрил седые волосы. Что-то с глазами Найна было не так, но что именно — в темноте разглядеть было сложно. Однако на бледном лице, как прореха на подушке, изгибался шрам, пересекающий переносицу, как если бы когда-то кто-то пытался вырезать ему глаза.       «Нет, вряд ли. Вас почти ничего не связывает, поэтому зачем о них беспокоиться? Сами справятся. К тому же у одного из них есть расположение той женщины, а значит, ничего им не будет, — Каин усмехнулся, расхаживая бесплотным духом на периферии зрения — его нельзя было поймать взглядом, а только обманываться иллюзией. Неожиданно он остановился, и голос вывернул что-то из дрожащего сердца: — Или всё-таки ты пытаешься обмануть себя?»       Охотница отвернулась, вглядываясь в черноту леса, не желающего дарить им свои краски и красоту. Над головой пролетела птица, села на тонкую ветку и взглянула на девушку внизу. Гладкая, чёрная головка наклонилась, клюв раскрылся и ворона каркнула — звук, полный презрения и осуждения.       Каин говорил тихо, аккуратно и с участием, которому нельзя было не поверить:       «Эмили, чего ты хочешь?»       Птица взъерошилась, махнула крыльями, двигаясь по ветке, а потом принялась усердно чистить перья, иногда поглядывая на людей далеко внизу, на девочку, самозабвенно пялившуюся на неё снизу вверх с такими большими, широко распахнутыми глазами, что они напоминали пустые блюдца. Может, когда-то в них что-то было, но прошли годы и в них ничего не осталось — только пустота, которая нуждалась быть заполненной.       Чьи-то руки как будто обняли её вытянутое, гибкое и жёсткое, как ивовая ветка, тело. Эмили в прохладе ночи дрожала осенним листом, испуганным сильным и резким порывом ветра. Куда он унесёт его? Сможет ли лист справиться? Не пожалеет ли, что бросил попытки удержаться на хоть и сгнившем уже, но родном черешке?       Ворона снова встрепенулась и взмахнула крыльями — улетела, растворившись в чёрном небосводе.              «И что тебе мешает добиться желаемого?»       Ладони вспотели. Холодный, влажный ветерок прошёлся вдоль выпрямленного позвоночника, когда жёлтые глаза лисы блеснули, полные горячего обещания. Она не могла знать правду про Эмили, но почему-то знала. Обожжённые пальцы вцепились в рукоять катаны, как в спасательную шлюпку в водовороте воспоминаний.       — Монстры реальны, но они — не те, кого ты боишься, — её глаза налились синим, а с тёмных волос упали каплями искры. — Я выжгу на её душе клеймо с твоим именем и отправлю обратно в Бездну.       «Она же проклятая кицунэ, — поддакивал демонай, исподтишка подтачивая цепь преданности, которая держалась только на отупляющем ужасе. — Её боятся и Боги, и охотники, и даже Она! Разве не безопаснее быть рядом с ней?»       — Пытаешься меня обмануть? Ничего не выйдет, — напряжённо ответила Эмили, перехватывая оружие и отправляя в очередной танец стали. — Чтобы выжить, ты скажешь всё, что угодно.       Лисица оказалась неплохим бойцом, но все её приёмы были грубыми, не отшлифованными в долгих тренировках и легко парировались. Эмили ничего не стоило бы убить её в первые же секунды боя, но после услышанного удары больше напоминали взмахи веером — безобидные и неопасные. Чувствуя смятение, беглянка скалилась, нарочно подставляясь под траекторию ударов, вынуждая охотницу запинаться, мазать и терять преимущество: она никак не могла опасно ранить лису, иначе генерал располосует её. Снова заберёт в свои темницы, и тогда…       — Эмили, ты не такая, как другие! — лисица ушла от удара и схватила её за локоть, дёрнула к себе и приставила лезвие дешёвого клинка к лицу. — Смотри. Боги выбрали тебя, ты особенная. Ты можешь изменить этот мир!       — Изменить мир? — отупело переспросила она, ошарашенно смотря на кривое отражение своей шеи и нечёткого рисунка на ней. — Какой мир? Прекрати!       «Даже Боги верят в тебя, — подмасливал демонай, вгрызаясь в связавшие её душу цепи страха, плебейства и бесхребетности. — Тогда почему ты не можешь поверить в себя? Перережь петлю, Эмили! Борись! Спаси себя сама!»       Растерянная, слабая, испуганная обрушившейся с обеих сторон правдой и дышащим в спину прошлым Эмили пропустила удар. Лиса ударила её по лицу так сильно, что в глазах заплясали огонёчки, а мысли разлетелись, как мушки, в разные стороны. Женские пальцы, только что безжалостно отхлеставшие по щекам, сжали обожжённую кисть и подняли перед собой.       — Никто такого не заслуживает, — прорычала лиса, и в цвет синих глаз замерцал узор на её коже — такой же мистический, странный, как у неё на шее. Что происходит? В голове ни одного ответа, только тупая пустота. — Даже выброшенная на улицу жалкая дворняга заслуживает любви. Никто не имеет права изгаляться над ней.       Её пробрала дрожь.       — Ты нужна нам.       «Эмили, беги!»       Охотница вздрогнула, вынырнув из беспокойных воспоминаний. Она ошалело уставилась на свои ботинки — неосознанно она уже сделала шаг прочь от товарищей. Дыхание перехватило удавкой ужаса, жар смешался с холодом, прожигая и остужая натянутые до предела нервы. Ещё немного и она помешается, сойдёт с ума и забьётся в истерике: что ей делать, как поступить? Стоит ли рискнуть? Сможет ли она справиться с чудовищами, которые придут по её душу? Они точно придут, и Она будет вести их.       «Ты справишься, — шептал кто-то. — Пора вернуть свою жизнь себе».       Она качнула головой, но ноги сами сделали ещё один шаг прочь. Сердце истошно забилось, крича ей в уши, оглушая, дурманя. Режущая боль наполнила алые глаза.       — Никто за тобой не придёт. Только ты — ты сама! Можешь себя спасти. Даже девочка двенадцати лет это понимала, — звучали слова доктора.       «Беги!»       Эмили сделала три медленных шага и резко обернулась, услышав неясное дыхание ночи. Всё внутри обмерло, когда она наткнулась на широкую фигуру Найна, с обманчивым любопытством склонившего голову. Черная лента снова скрывала его глаза, превращая в слепого, обманывая врагов его недугом. За всеми своими предательскими, вероломными помыслами охотница не заметила, как пробежало время и настала пора смены часового. После неё караул нёс Найн, а к утру — Эллиот. Позабыв обо всём, она бесстрашно помышляла сбежать из Ордена прямо под носом у верных псов генерала.       Колени прострелило судорогой — только чудо удержало её на ногах. Пальцы скрутило болью, но Эмили попыталась сцепить их перед собой и покорно опустить взгляд. Надо было что-то сказать, но застигнутая врасплох она не могла справиться с ясно читающимся на лице ужасом. Все её мысли, желания и попытки написаны в глазах, в положении тела и слышны в частоте дыхания — её раскрыли, теперь ей конец.       — Куда это ты намылилась?       — Там, — нервно махнув рукой, пролепетала Эмили, — кто-то был. Хотела проверить.       — Правда что ли? — охотник осклабился, напомнив озлобленного пса, готового загрызть чужака за косой взгляд. — Чего ты тогда так часто дышишь? Почему не разбудила нас? Спотыкаешься на словах, мельтешишь, часто сглатываешь. На душе не чисто?       Он шагнул к ней, загородив собой небольшую опушку, где они остановились. Эмили до боли сжала пальцы, пялясь себе под ноги. Найн был жестоким охотником, крайне импульсивным, и она ни на мгновение ему не доверяла, всегда готовясь, что он, как оголодавший пёс, вгрызётся в шею. От него всегда пахло злостью раненного зверя.       «Эмили, очнись! Он обычный человек, а ты… — разъярился демонай в её голове, пиная ментальные стены разума как раздосадованный увиденным ребенок. — У тебя есть сила! Если захочешь, ты можешь убить его. Прекрати скулить!»       — Молчишь, потому что я прав? — вклинился Найн, понизив голос до заговорщического шёпота. — Эмили, ты вся дрожишь. Это страх или… злость?       Эмили вскинула взгляд, уставившись на усмехнувшегося охотника.       — Хочешь сожрать меня? Не боишься зубки обломать?       — Найн, я хочу уйти.       Охотник замолчал, то ли поражённый её безрассудной смелости, то ли завидуя ей. Он прекрасно понимал её: сколько раз в нём самом поднималось это жгучее, отравляющее желание, но каждый раз ледяная вода реальности тушила его. Куда ему идти? В этом мире его не существовало, в нём ему нечего делать и некого искать. Он умел только выполнять приказы и ненавидеть тех, кто их отдаёт. Может, когда-то в нём ещё были силы на побег, но Грейс старательно стёрла их в порошок, превратив его в бестолково мотающуюся из угла в угол ослепшую на все чувства псину: она кусала всех, кто протянет к ней руку, потому что не знала, нож в ней или еда.       — Если ты уйдешь, она всё равно найдёт тебя, — бесчувственно напомнил он, вдруг ощутив бесконечную усталость и пустоту в душе. — Куда бы ты не убежала, Грейс найдёт тебя, и тогда ты будешь молить о смерти.       Он слышал каждый её вдох и чувствовал, как дрожит её тело: Эмили до сих пор боялась ту женщину до одури. Она никогда не произносила её имя, прятала взгляд, если кто-то упоминал генерала, и всегда сжималась, пытаясь пригнуться к земле и скрыться. Как и многих детей Ордена, её личность давно стёрли, превратили в пыль, смяли в податливое тесто, из которого легко можно было лепить то, что нужно власти. У неё не должно было быть мнения, собственных чувств и желаний. Но…       — Я хочу уйти, — борясь за каждое слово, с вживлённым в кости, плоть и кровь страхом вымолвила Эмили, лихорадочно сжимая рукоять катаны.       Найн всегда действовал импульсивно, никогда не думал заранее, игнорировал чужую позицию и чужие чувства, если те расходились с его собственными. Но сейчас он понимал Эмили, хотя ему казалось, что между нею и ним разница глубиной в каньон.       — Ты плачешь? — его пальцы коснулись влажной щеки и тут же отпрянули, точно от яда. Губы искривились. — Снова ты плачешь! Глупая плакса. Убирайся.       Он отвернулся, задыхаясь от злости. Пальцы чесались, чтобы кого-нибудь ударить, сломать что-нибудь — разрушить так, чтобы ничего не осталось, даже тени.       — Спасибо.       — В следующий раз, — руки его дрожали, а язык сводило от отвращения, — я убью тебя.       — Спасибо, — выдохнула она. — И прости, Найн.       Он не нуждался в зрении, чтобы увидеть как исчезла тень и её место занял холод.