Тень клинка

      Юзуки с особым вниманием выбирала дорогу: она контролировала каждый сук, каждую веточку и все до единой травинки под ногами. Прошла уже неделя пути с того момента как они покинули деревню эльфов, но ей до сих пор мерещилось, что кто-то следит за ними, что каждый неосторожный шаг приведёт к ним врагов — охотников или посланников. Но самые тревожные мысли были только о чёрной униформе да красном цветке на груди. Страх перед охотниками, истребителями нечисти, вошёл в её сознание когда-то очень давно, и сегодня лиса уже с трудом могла найти дорогу к первоисточнику этого ужаса: он как-будто всегда был с ней, — в отличие от страха перед посланниками.       Эту историю она помнила в точности до каждой детали: все оттенки того дня, все слова и чувства, отравившие её душу раз и навсегда. Юзуки определённо знала, в какой момент она возненавидела красный цвет одежд, золото их вышивок и волшебное пламя, вне зависимости от его цвета. Прошло уже десять лет с того дня, но воспоминания о той ночи взывали к ней с прежней силой каждый раз, когда лиса переживала нависающий ужас; каждый раз, когда её жизни угрожала опасность…       События в деревне разворошили память, которую Юзуки было отправила спать на долгие месяцы, но, начиная со столицы и заканчивая встречей с Заклинательницей, внутренний монстр страха всё чаще открывал глаза. Он был её слабостью, и лисе приходилось тратить много сил на борьбу с ним. К её искреннему огорчению, наёмница проигрывала слишком часто.       После встречи с безумием Заклинательницы её мучили кошмары, из-за которых лиса всё меньше спала и всё больше злилась. На всех: на улыбчивого и обходительного во всём Кристофера; на привязавшихся к ним мятежников, отчего-то увидевших в ней нечто большее, чем грязную крысу с улиц Хопо; на парочку эльфов, которые были слишком добры и великодушны, чтобы ощущать себя рядом с ними практически на равных… Она устала, и эта усталость только росла с каждым прошедшим часом, оставленной милей и покинутым лесом.       Но в первую ночь их путешествия после деревни было хуже всего.       Всё вокруг обнимало пламя — живое и голодное. Его языки танцевали на чужих костях, обугливая искривлённые тела. Они смеялись, клокотали и скалились, окружая её, подступая всё ближе… Их голоса нельзя было разобрать, но даже так — откуда она знала, чего те хотят и почему здесь?       Душа. Они пришли за ней.       Голодное пламя пришло за её душой. Оно тянулось к её маленьким рукам, царапало кожу на лице, подпаливало мех на ушах и хвосте. Разжигало ужас в груди — он сковал её, лишил воли и обрёк на смерть. Чьи-то ледяные руки — обжигающие не хуже языков огня вокруг — крепко держали её за кисти и лодыжки, а колючие верёвки с вкраплениями серебра впивались в ещё нежную детскую кожу. Не было смысла бороться с ними, с душащей её магией; с ужасом, прорастающим в самую глубь естества, — пора было сдаться.       — Ты — последняя, бедная моя лисичка, — над ней шипел мужской голос, и она не могла различить черты живой плоти — только уголь, запёкшийся на голом черепе. Дрожь охватила всё тело. — Пойми, ты лишняя здесь. Тебя не должно быть в будущем, которое мы создадим. Ты всё испортишь, а твой огонь — он…       Её собственный голос соскребал горло в кровь, а может, — это был крик? Голос вырвался, когда опасное серебро коснулось тонкой шеи, и кожа вспенилась в ожоге. Слёзы тёплыми струйками стекали по щекам и тут же испарялись. Она молилась богам, давно ушедшим, чтобы те вернулись и спасли её. Она просила императрицу прийти и убить этого человека. Она надеялась, что сама Бездна поглотит этот мир.       Но никто не пришёл. Никто не спас её.       А мужской голос всё лился в уши, колючим венцом оплетал разум, стекал по щекам ядом, очернял кровь в жилах:       — Он проклят, — мужчина качал головой как болванчик, и шея его трещала, точно готовая вот-вот расстаться с телом. — Ты проклята, лисичка. Все вы — враги нашему Господу. Ваш огонь — посмешище над его мощью.       Детские всхлипы оглушали её, просьбы звучали бессмысленно, потому что их некому было услышать и исполнить. Маленькая лисичка осталась одна на растерзание человеческому безумию. Она — всего лишь винтик, которым можно пренебречь. Ничего не стоит — пустышка.       Ошибка.       Сухие губы коснулись мокрой щеки, пока тонкое лезвие снимало кожу на оголённых ключицах. Его хозяин наслаждался болью, отражённой в жёлтых глазах, импульсами тела, пытающегося уйти от опасного металла. Он наслаждался властью. Силой. Могуществом.       Божьей волей.       В ту ночь он сам был Богом.       — Пожалуйста, отпустите, — в очередной раз взмолилась она, дёрнувшись, и только сильнее прорезав кожу на кистях и лодыжках. — Обещаю, я буду хорошей. Я спрячусь и никогда-никогда… Никогда не ошибусь.       Жар наполнил тело, пока оно дрожало, источая удушающий ужас.       — Синее пламя, лисичка, — это проклятие, которое питается разрушениями, — он прошептал ей на ухо, заставив передернуться и пуще прежнего захныкать. Его жуткую костлявую гримасу искажала усмешка. — Наш Бог — он милостив, и я несу его милость. Перед концом я успокою твоё порочное сердце правдой. Правдой о том, почему ты, лисичка, — худшее творение пера Равновесия, павшего и забытого Бога, не достойного ни слова, ни жалости…       Нечто первобытное бурлило в ней, просилось наружу — истошно кричало. Дрожь переросла в конвульсии, подпитанные внутренним пламенем, начавшем разгораться всё ярче. Оно продолжало бороться, когда его владелица уже совсем обмякла на церемониальном столе, позволяя чудовищам изгаляться над ней. Оно буйствовало, готовое разорвать свою темницу.       Один кровавый узор за другим, вычерченный серебром на её молодой коже. Шрам, что останется на всю жизнь.       Клеймо.       Мужчина с упоением прошептал:       — Вся правда в том, что синее пламя — это кара Падшего, его грехопадение, — последние символы на коже почти разорвали маленькое звериное сердце. — Оно не просто отнимает жизни, лисичка. Что есть жизнь в калейдоскопе перерождений бессмертных душ, верно? Именно. Именно, лисичка. Ты уже поняла, да? Большего греха невозможно сочинить. Пламя твоё разрушает души. Бессмертие их и святость обращаются проклятым пеплом.       Тогда она вырвалась из густого удушающего сна с криком и бурей вместо ударов сердца. Юзуки дёрнулась и схватилась за кинжал, с которым спала в обнимку, пока путешествовала с мятежниками. Кто-то заговорил с ней, попытался коснуться — успокоить, но её сердце билось на грани остановки, вырываясь из груди, забившись в глотку и не давая дышать. На мгновение почудилось, что она умрёт, так и не выбравшись из омута кошмара.       Юзуки отбросила чьи-то руки, с силой отпихнула кого-то и замахнулась кинжалом, но не успела ударить — некто третий резко дёрнул её за шкирку и оттащил в сторону. Была возня, шум, а потом затравленный разум принялся выпутываться из ловушки иллюзий.       — Соберись! — грубо, сурово звучал мужской голос, когда Юзуки снова взбеленилась, но в итоге сдалась, узнав в этом приказном тоне Клыка. Лисья суть ощетинилась, но не посмела выбираться из капкана его стальной хватки. — Дыши. Слушай мой голос. Почувствуй одежду на себе и запах леса. Послушай, как шелестят листья, и, наконец, вспомни — кто ты и где. Ты в безопасности.       Липкое послевкусие ледяного ужаса продолжало терзать её, но с каждой минутой вне сна Юзуки всё отчётливее замечала твердь реальности и вкус впечатлений: вдали ухала сова, перещёлкивались сверчки, потрескивали тлеющие угли в погасшем костре и занимался рассвет на далёком горизонте. Когда зрение к ней вернулось окончательно и послужило по назначению, лиса сбросила руки оборотня и прошептала что-то вроде благодарности — но уверенности, что он расслышал, не было. Она взглянула на сидевшего на траве Кристофера и в очередной раз почувствовала, как зыбка реальность перед ней, и как же сильны её чувства, так яро и неожиданно набрасывающиеся на неё и пытающиеся завладеть сознанием. Синее пламя довольно потрескивало в ушах, пока лиса смотрела, пытаясь осознать, на длинную царапину на мужском лице: неглубокая царапина от подбородка и вверх по щеке, чудом не дотянувшаяся до правого глаза.       Кристофер примирительно улыбнулся, но Юзуки медлила ответить ему тем же. Она открыла рот, желая извиниться, но не смогла выдавить и слова. Тело ломило, болезненные спазмы сжимали грудь и шею, и лисе оставалось только тупо смотреть на юношу.       — Тебе приснился кошмар? — вопрос прозвучал наивно, ведь всем присутствующим и так всё было понятно. Юзуки с натугой сглотнула, пытаясь сдержать нарастающий в душе хаос. Чувства стоило придавить, зажать, чтобы не натворить ещё больших дел. — Мне и не больно. Это ерунда.       Кристофер тихо посмеялся, плавно поднимаясь с земли. Все молчали, и его голос казался неуместно громким и бодрым в этой предрассветной тиши.       — Я сам виноват, что полез, — он беззаботно пожал плечами, едва коснувшись царапины, и лисице захотелось поёжиться. — Всё никак не привыкну к тому, что у тебя всегда под рукой что-то острое. Дурак — он так и помрёт дураком.       — Верно, — нервно хихикнула откуда-то сбоку Пикс, незаметно поправив плащ, словно и не собиралась доставать лук. — Неловко вышло, да?.. Кто-нибудь хочет есть? У нас осталось немного мяса — вот повезло-то с кроликом на охоте!       — Никогда не пробовал кролика, — Двейн лучше многих делал вид, что всё в порядке. Он задумчиво покосился на погасший костер. — На что он похож?       — На курицу, — уверенно заявила Пикс, широко улыбаясь и показывая ещё не освежёванные тушки. — Давай научу, как шкурку снимать. Пойдём-пойдём.       Их маленький лагерь пришёл в движение и мир снова мог сделать вдох, снизив градус напряжения. Двейн с Пикс занялись едой, Кахир сначала долгое мгновение смотрел на Кристофера подозрительным взглядом, а потом закрыл глаза, оперевшись на ствол лиственницы. Клык же отошел к границе леса и с нечитаемым выражением на лице изучал окрестности, прохаживаясь взад-вперёд. В какой момент их скромная компания из двух существ так располнела? Это было откровенно опасно, потому что они привлекали больше внимания. Но на фоне этой рациональной обеспокоенности в тот момент Юзуки утопала в собственных чувствах из-за кошмара намного сильнее…       Она неловко заправила кинжал в ножны за голенью и почти порезалась — раздражённо шикнула, досадуя на растерянность. Ей надо было срочно чем-то заняться, но её присутствие больше, чем обычно, ощущалось излишним, слишком заметным — отнимающим пугающе много пространства и внимания. Хотелось сделаться маленькой, незаметной… Просто исчезнуть.       Окончательно запутавшись, Юзуки тихо опустилась на траву, уперев взгляд в тлеющие угли. Она закуталась в свой плащ, натянула капюшон и притворилась, что ничего и не было — как всегда делала, когда безуспешно пыталась разобраться в себе, в событиях, слишком быстро сменяющих друг друга: проще сделать вид, что всё в полном порядке, и делать его до того момента, пока не поверишь в это сам. Это всегда работало, и в тот момент тоже должно было сработать. Обязано.       Кристофер сел рядом и пару минут молчал. Его присутствие ощущалось острее обычного.       Когда серая дымка пробуждающегося дня начала приобретать цвета, его голос негромко потревожил её слух:       — Я прощаю тебя.       Её пробрало до самого кончика пушистого хвоста. Юзуки ошеломлённо уставилась на Хранителя, не зная, что и сказать, но Кристофер только смотрел на расцветающий горизонт и мягко улыбался своим мыслям. Его профиль, отчетливо выхваченный из бледного тёмного утра, надолго останется в её памяти: безмятежная лёгкость в чертах была волшебством в мире, где магия считалась обыденностью, и всё-таки заставляла удивляться и восхищаться ею. Юзуки искренне ненавидела своего компаньона за его безразборное добродушие: ей отчётливо казалось, что он мог простить весь мир, согреть теплом своего сердца всех недостойных грешников, и, в конечном итоге, сгореть дотла. От Кристофера, которого она успела узнать за время их совместных странствий, не останется даже тени.       Стоило поддержать диалог, но Юзуки не могла найти подходящих слов, зато их нашёл Кристофер. Как и всегда.       — Если я скажу, что всё в порядке, ты же всё равно не поверишь и продолжишь мучиться, так? Я могу ошибаться, но мне отчего-то подумалось — ты по-прежнему считаешь, что сделала мне плохо, — он склонил голову, взглянув на неё. У Кристофера был очаровательно невинный прищур, когда он продолжил: — Вряд ли у тебя большой опыт в деле примирения. Наверное, тебе хочется, но ты не можешь попросить прощения.       — Почему ты так решил? — говорила она тихо, неохотно и без привычной колкости или издёвки.       — Это и правда хороший вопрос, Юзуки, — и снова Кристофер произнёс её имя с какой-то неповторимой интонацией. Солнце сонливо потянулось лучами к его лицу, и лисе померещилось, что свет в мир пробирался не из-за горизонта, а из души человека перед ней. — Наверное, я просто почувствовал, что это так. Знаешь, моя сестра тоже никогда не извинится первой. Она слишком упряма и горделива, но самое тяжёлое для неё то, что она это осознает. Изабелла пытается бороться с этой своей частью. Правда, у неё получается так себе.       Кристофер рассмеялся, пожимая плечами. Его лицо, взгляд и даже лёгкое движение пальцев менялись, когда речь заходила о его семье. «Наверное, так и выглядит настоящая любовь», — подумала лиса, растерянно спотыкаясь мыслями об это слово. Оно её пугало.       Юзуки отвернулась, взглянув на синеющее небо. Как много в этом мире вещей, которых она боялась. И как бы она не старалась отнекиваться, бежать от них, эти вещи не уменьшались, не исчезали, а только приумножались. Когда-нибудь, наверное, весь их вес раздавит её, и она сляжет окончательно.       — Крис, можешь одолжить свой блокнот и карандаш?       — Держи, — Хранитель, не задумываясь, вручил их ей. — Хочешь что-то написать?       — Вроде того.       Ей пришлось отвернуться, скрывая написанное — и чтобы самой не передумать. Открыв блокнот на первой попавшейся странице, взяв карандаш, Юзуки быстро начертила пару кривых строк. Сердце её снова побежало вскачь, но каждая нарисованная линия, превращённая в слово, а те — в короткие предложения, смягчала сумятицу чувств, распутывала ворох мыслей. С трудом, но у неё всё же вышло написать свои чувства словами.       — Пообещай, что не станешь читать, пока мы не разойдёмся.       — Хорошо, — растерянно ответил Хранитель, забирая свою книжечку. — Юзуки, ты?..       — Двейн, и это ты называешь держать охотничий нож?! — резковато крикнула лиса, напугав парнишку. Эльф обернулся с широко распахнутыми глазами, уставившись на неё. — Кто так снимает? Половину жира со шкурой содрал, даром, что ли, животина так разъелась на весенней травке? И шкурка вся в дырках! А я их на подклад для плаща коплю вообще-то!       Юзуки прибилась к компании Пикс и Двейна, зачем-то взявшись учить его, как держать нож, как свежевать мясо, хотя мятежница и без её помощи неплохо справлялась с ролью учителя, но благоразумно помалкивала и снисходительно улыбалась. Несколько раз она вставила пару замечаний, но в целом не вмешивалась. В какой-то момент Юзуки успокоилась, сосредоточившись на выскобленной местами до дыр шкурке, ворчащем рядом Двейне, и на ноже, что так и мелькал в её ловких руках.       С того утра они своей скромной, но уже куда более заметной процессией преодолели несколько сотен миль. Они не встретили ни единого патруля, и Юзуки не могла взять в толк — почему им так везло? Её чутьё подсказывало, что тропы, выбранные их компаньонами, не случайные. Клык и Пикс знали, как и где ходить, чтобы оставаться в стороне от чужих глаз и даже взора пронырливых птиц, которым не было веры. Хотя лиса давно не видела почтовых голубей, она всё же с опаской относилась к открытому небосводу. Мятежники тоже: по возможности они выбирали дороги, укрытые лесными чащами.       После деревни эльфов выяснилось, что ребятам предстоит преодолеть какое-то расстояние вместе. Не сказать, что лиса была этому рада, и уж тем более новость о том, что Двейн вознамерился играть в героя и мятежника, вызвала в ней бурю негодования. Как бы мальчик ни пытался объяснить, она отказывалась принимать его доводы, припечатывая его железным аргументом: «Ты сам себя и убьёшь этими подвигами!» Но упрямства Двейну было не занимать, и он свято верил в свою цель, поэтому лисе пришлось смириться. В конечном счёте — какая ей собственно разница? Главное, чтоб её с собой не прихватил на тот свет…       Одним из поздних вечеров, когда часть компании уже легла спать, оставили только парочку спутников на часах, — в частности лисицу, которая не могла долгое время сидеть на месте, потому что сон неумолимо подкрадывался и нашёптывал ей кошмары, — Двейн бурно рассказывал о том, как он со своей уличной компанией сверстников дурили гостей их деревни. Его история была полна эмоций, чувств и веселья, несмотря на осознание того, что своих друзей он вряд ли когда-нибудь увидит. Наверное, юноша в полной мере ещё не осознавал, как круто изменилась его жизнь.       — И в итоге, конечно, та важная миссис, — он выделил последнее слово так, словно оскорбление, — настучала на нас верхушкам, и им пришлось вызвать отца, чтобы тот возместил ущерб. Никогда я не видел, чтобы он так ругался с кем-то. Это было круто.       Отблески огня игрались с чертами мальчика, делая его то старше, то моложе. По людским меркам эльфы являлись долгожителями, но, по существу, жили не так удивительно долго, как другие элиры: их срок жизни исчислялся всего парой сотен лет и это при условии тихой, мирной жизни в единении с природой. Им было важно сохранять связь с истоками, иначе представители лесного народа быстро увядали, подобно вырванным из почвы цветам. Но кроме неожиданного отречения от дома, старше его делали размышления, на которые мальчик невольно натыкался в привычных своих бессмысленных беседах, шалостях и всё чаще ловил колючее ощущение: всё изменилось и он сам — тоже.       — Двейн, ты всегда сможешь вернуться, если передумаешь, — спокойно произнёс Клык, чуть улыбнувшись юноше. А может, ту улыбку дорисовала просто неловко упавшая тень? Листья над их головами забавно искажали свечение костра и полумесяца на небе. — Наше дело очень опасное, но я не стану говорить, что детям в нём не место. Да что уж там… Сам был таким и никакие доводы старших меня не волновали. Хочу просто сказать, чтобы ты не бросался в распаляющееся пламя очертя голову. У тебя есть дом, в который ты можешь вернуться.       — У меня был дом, — резче, чем он хотел, прозвучали слова. Весь Двейн за время их пути заметно осунулся, подтянулся и стал как будто на десяток лет старше — это особенно чувствовалась в сумерках, когда с его лица сходила озорная улыбка ребёнка. — Я не поверну назад. Просто не смогу вернуться и сделать вид, что всё в порядке.       — О, Клык, а помнишь, как-то же самое говорила и Бекс, — хихикнула Пикс, сидя у костра рядом со своим подельником по мятежу. — Ты тогда тоже играл во взрослого, всё осознающего и крайне истязающего себя парня, но, сколько бы ты её не разворачивал, она всё равно возвращалась с более взбешённым взглядом, пока однажды в полнолуние…       — Пикс, хватит, — удручённо пробормотал мятежник, вороша толстой веткой горящие брёвна. — Это было давно. Мне не хочется вспоминать, каким я был идиотом.       — Если уж начали, то заканчивайте, — хмыкнул Двейн, подобравшись ближе к огню. Одно в нём оставалось прежним: тяга к сплетням. — Клык, это сейчас ты такой весь из себя важный, крутой и вообще… А я всё никак не могу поверить, что и ты был мальчишкой как я. Пикс, расскажи, что тогда произошло!       Клык внимательно посмотрел на девушку, будто пытаясь заставить её замолчать, но Пикс была бы не Пикс, если бы так легко повелась на это. Она хитро заулыбалась, оглядела слушателей. Кахир молча сидела в сторонке, всем видом демонстрируя, что давно погрузился в сон, но иногда подрагивающая бровь выдавала его с головой. Кристофер сидел рядом с Двейном и заинтересованно что-то чертил в блокноте, но весь был внимание, ловя каждое прозвучавшее слово. Даже лисица, застывшая на краю световой линии костра, хоть и делала вид, что ей не интересно, но уши её заметно напряглись.       Со свойственной истинному рассказчику помпезностью Пикс начала говорить:       — Стоит сказать, что Клык у нас не простой оборотень. Когда-то давно он был таким же человеком, как и я. В то время мы с ним и познакомились, и, хоть он был весь из себя такой здоровый молодец, явно умеющий своим хмурым и серьёзным взглядом останавливать женские сердца, — мятежник рядом с ней удручённо вздохнул, смирившись, что его прошлое становится достоянием общественности, — но по моему скромному мнению, брат его был куда симпатичнее. И улыбался он чаще, а не как этот — вечная кислая, хмурая мина. Но появившаяся в нашей компании Бекс всё изменила.       Не могу рассказать всех деталей, но к моменту, когда она к нам присоединилась, Клык уже успел поцапаться со стаей оборотней, и это изменило его. Ликантропы — это отравленные волки, не рождённые, а обращённые, и им куда сложнее оставаться в сознании, когда на небе две луны. Вот в такую ночь неугомонная Бекс и решила прогуляться по лесу, потому что…       Пикс нахмурилась, взглянула на своего товарища, пытаясь подобрать правильные слова.       — Искала голубику и крапиву-манжетку для красок, — напомнил ей Клык.       — Видите? Этот дурень помнит даже такие детали их встречи, — хихикнула Пикс. — Ну разве не прелесть?       — Из них вроде можно сделать голубой и зелёный краситель, — задумчиво предположил Кристофер, отрываясь от своих записей. — Естественный краситель. Интересно.       — Иронично, что у него глаза похожего сочетания цветов, — пропела Пикс.       — Ты вроде пыталась рассказать историю моего позора, разве нет?       — Да какой позор? В конечном итоге же она простила тебя, — Пикс пожала плечами и продолжила: — В ту ночь она наткнулась на свирепого волка. Не будь Бека шаманкой, растерзали бы её да и всё тут, но отделалась она лёгким испугом и простым переломом кисти.       — Ты сломал своей будущей жене руку? — удивился Двейн, оглядывая Клыка с головы до ног. Мятежник в очередной раз удручённо вздохнул, покосившись на Пикс недобрым взглядом, но та лишь хихикнула. — Кахир рассказывал, что моя мама, когда встретила отца, огрела его кочергой. Высшие отношения! Интересно, это у всех так бывает?       — Не уверен, что это то, к чему стоит стремиться, — тихо ответил Клык. — Мне до самой смерти будет стыдно перед ней.       — Это же был не совсем ты, — Кристофер добродушно улыбнулся.       Юзуки незаметно подобралась к компании ближе и вдруг произнесла, поражённая сама себе:       — Прогулки под ночным небом? Когда на тебя нападает оборотень? — её губы пощекотала необычная улыбка. — Что-то мне напоминает.       Кристофер взглянул на неё и в тёплом свете костра его лицо казалось по-настоящему мягким и очаровательным. Лисица склонила голову, скрестив руки на груди. Они немного поиграли в гляделки под общую беседу, но потом Кристофер опустил взгляд и написал что-то. Перед тем, как её дежурство закончилось, лисица нашла беспечно лежащий у костра блокнот и стянула его без лишних угрызений совести. Так неожиданно получилось после случая с её жутким пробуждением, что Юзуки порой писала что-то в книжке Хранителя: нечто, что её волновало, — а юноша отвечал ей тем же. В реальной беседе они никогда не упоминали то, что рассказали на бумаге.       «Тебе идёт, — делились с ней красиво вычерченные буквы, которые всё легче ею считывались. Нежные мурашки бежали по коже. — Твоя улыбка. Она тебе идёт, Юзуки».       Взглянув на дремавшего рядом с Двейном Хранителя, лисица неловко сжала край листа. С удивлением Юзуки ощутила, что привычная раздражительность и злость на доброту и красноречие Кристофера не пробуждается в ответ на текст, хотя сознание её отчётливо запоминало каждую букву, полное смешанных и запутанных чувств, но все они были окрашены мягким и приятным.       Другим вечером они засиделись допоздна, вспоминая смешные и неловкие моменты из прошлого мятежников — безобидные, по которым почти невозможно было сказать что-то конкретное об их жизни: только то, что была компания из молодых людей, которая всеми правдами и неправдами искала для себя неприятностей, влезала в них, а потом только чудом выкарабкивалась целёхонькой. Пикс говорила аккуратно, избегая деталей, но выяснилось, что у Клыка есть старший брат, у которого «просто невероятная улыбка, но полное отсутствие вкуса». Стоило ей коснуться этой темы, как заткнуть девушку не мог никто, да и не особо кто-то старался, потому что под её щебетание долгие, жуткие ночи путешествия превращались в нечто лёгкое, приятное и оставляющее сладкое послевкусие.       На карте Юзуки значилось несколько горных гряд, и, как бы ни хотелось лисе миновать их магическим образом — без затрат сил и времени, такой возможности у них не было. Им осталось преодолеть речную долину, а там уже и рукой подать до Белфаста. Это казалось невозможным, но неужели её спутники своей болтовнёй сократили время в пути? Хотя, возможно, лиса просто просчиталась: она первый раз проделывала столь долгий путь пешим ходом с севера на юг, а потому легко могла ошибиться.       Поднявшись до рассвета, компания преодолела уже порядочно миль и оставила позади четверть долины. Это был утомительный и опасный путь, потому что бурный поток воды охотно размывал берега, незаметно пробирался под песчаную землю и приводил её в движение каждый раз, когда путники неаккуратно на неё ступали. У кого-то промокли ботинки, чьи-то полы плащей уже истерзались трудным путешествием и теперь мокрыми тряпками липли к ногам. Но когда встал вопрос о переправе, стало ясно, что настоящее испытание только начинается: широкое русло реки бурно пенилось, каскадом сбегая вниз по склону долины к подножию, откуда они пришли.       Двейн просто предложил использовать камни, торчащие из потока, и перебраться на другой берег. Когда возражений не последовало, мальчишка изошёл на нет от гордости и бахвальства.       Первым рискнул Клык. Он не спрашивал, не обсуждал своё решение — просто подоткнул плащ повыше и прыгнул на первый плоский камень. Один за одним мужчина преодолевал расстояние между двумя размытыми берегами. Точные, резкие движения и цепкий взгляд на окружение выдавали в нём зверя, хотя, может, Юзуки так казалось только потому, что она точно знала о его элирской природе. Клыку потребовалось пара минут, чтобы справиться с задачкой. Оглядев берег, он подал сигнал, и второй отправилась лиса. Ей не хотелось ударить в грязь лицом перед столькими зрителями, и уж тем более уступить волку, поэтому, когда она достигла берега на полминуты раньше, её гордости не было конца.       Поравнявшись с оборотнем, наёмница произнесла:       — Ты так и не скажешь, зачем я вам сдалась? Столько сил потрачено: вы сильно рисковали, помогая нам.       Очередь подошла к миниатюрной девушке с яркими красными волосами, задорно качающимися над плечами — прямо как у лисицы, только её собственные были смолисто-чёрные и тусклые. За время совместного путешествия Юзуки узнала, что Пикс старше, чем выглядит, и была поражена, как, будучи человеком, она обманывает время. Хранитель тогда искренне посмеялся над этим замечанием, сказав что-то вроде: «Власть людская — это лотерея со временем. Порой выигрывая, получаешь столько, сколько элирам и не снилось».       Клык скосил на лису тяжёлый и, вопреки светлому оттенку радужки, тёмный взгляд. Он всегда был чуточку хмурым, немного недовольным и крайне ворчливым. Это здорово раздражало, но отчего-то Юзуки всё чаще думала, что она-то со стороны выглядит также.       — Голова не болит?       — О чём ты?       — Так и стараешься всех вокруг поймать на обмане и ухищрениях, — он взглянул на Пикс, взвизгнувшую и застывшую в центре ревущей реки, балансируя на носочках. Её яркие волосы и особенные черты лица превращали её образ в настоящую шумную и полную эфира пикси. — Вот и думаю, не болит ли у тебя голова от всех этих волнений и подозрений?       — Ты мне зубы не заговаривай, волк.       — Я просто знаю, как ты отреагируешь, лиса, — усмехнулся он, показав острые клыки. — Когда-то я был таким же, и поверь, ничем хорошим это не кончилось: ни для меня, ни для моих близких.       Двейн ободряюще кричал, махая с дальнего берега, пока Пикс примерялась к следующему булыжнику, нервно хихикала и свершала один неосторожный прыжок за другим. В какой-то момент нога её соскользнула, и Клык едва заметно дёрнулся, готовый броситься на помощь, но девушка устояла и подняла большие пальцы вверх, словно говоря всем, что с ней всё хорошо, и так было запланировано. Следом за ней судьбу искушал Кристофер, но в отличии от Пикс, в нём оставалось намного меньше веселья и энергии. Юзуки пыталась не замечать, но получалось с трудом: Хранитель устал от странствий, и только, наверное, компания из шумной мятежницы и неугомонного Двейна поддерживала его дух.       Шум бурного ручья почти заглушал оборотня, но острый слух лисы ловил каждое слово:       — Тебе интересно, что нам нужно от тебя? Всё донельзя просто: чтобы ты выжила, несмотря ни на что, — Клык стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и внушал всем своим несгибаемым силуэтом силу и уверенность. За всем этим были причины, были целые истории, которые мельком мятежники рассказывали у костра почти каждый вечер. — На тебя ведётся настоящая охота. Посланники поручили эту работёнку Ордену — и он расшибётся, но достанет тебя из-под земли. Не было ещё ни одного беглеца, сбежавшего от него и оставшегося при голове на плечах.       — Говоришь так, словно лично знаком с их деятельностью, — невесело хмыкнула лиса, пытаясь подавить лёгкую дрожь в руках при упоминании охотников. — Не волнуйся, я уже не первый год бегаю от неприятностей. Если моё выживание и правда единственное, что вам нужно, то это ерунда.       — В этот раз всё иначе, — сухо отозвался Клык. — На кону многое стоит, поэтому они так просто тебя не отпустят. Твоя сила, — он оценивающе оглядел её, — или проклятие — это то, чего каждый из них по-настоящему страшится. Ты как бельмо на их божественном глазу.       На берег приземлилась промокшая Пикс. Она стянула плащ, устало вздохнула и повернулась к Двейну, который недурно справлялся с задачей, точно игрался с хватающей его за пятки водой. Его прыжки были лёгкими и немного грациозными — так мягко он взмахивал руками, слегка покачиваясь: всё-таки в нём текла эльфийская кровь. Кахир же хмуро следил за племянником, прикидывая, как ему справиться с этой рекой в его-то весе и с внешней неповоротливостью.       — Весь мир обернётся против маленькой лисы, — методично продолжал давить на больное Клык, наблюдая за остальными членами их небольшого отряда. Он внимательно следил за каждым, будто готовясь при необходимости ринутся на помощь. — И если ты будешь в этой битве одна, то недолго тебе осталось храбриться. Доверие, Юзуки, — это то немногое, что может тебя спасти. Ты должна найти тех, кому сможешь доверять, и даже если их будет всего горсть — и этого хватит, чтобы не сдаваться, бороться и в конечном итоге победить.       Пикс задорно крикнула что-то Крису и Двейну.       Слова волка неприятно пробирались под влажную кожу, ворошили что-то в душе и подбрасывали тлеющие угли, точно жонглируя ими. Доверие — слово с привкусом горечи, с оттенком боли и с неповторимым чувством теплоты. Юзуки уже знала, что такое доверять кому-то и обмануться. Как невыносимо больно заживают шрамы от предательства.       — Одному надёжнее.       — Да, но не долго, — усмехнулся Клык. — Поверь мне, лиса. Я потерял много времени на такую простую мудрость и заплатил слишком дорого, чтобы не жалеть. Не повторяй чужих ошибок и не отнекивайся от дара, который преподносят от чистого, хоть и волчьего сердца.       Юзуки долгие секунды смотрела на него. Клык был выше неё на полторы головы, может, даже немного выше Кристофера да и в плечах пошире — почти такой же, как скалоподобный Кахир. Его хватка была железной, опасной и не терпела сомнений: когда Клык брался за что-то, он доводил дело до конца, несмотря ни на что. Жёсткие, слегка грубоватые, вытесанные временем и пройденными испытаниями черты его лица только упрочивали впечатление о нём, как о существе непростом, жестоком, но в то же время надёжном. Он склонен был ворчать, немного язвить с колючей улыбкой, но, в отличие от Юзуки, в его словах и действиях не было злобы или обиды — так, знакомые его окружению особенности характера, безобидные колючки, которые не могли отравить по-настоящему.       Чистый, щипающий нос эфир струился вдоль позвоночника, насыщал кровь и будоражил душу. Нежный, тёплый весенний ветер успокаивающе гладил щеки, волосы и плечи, приносил ощущение лёгкости, воодушевления и чего-то терпкого, незнакомого для неё. Чего-то столь желанного, что хотелось бежать сломя голову, чтобы это потрогать поближе…       Надежда. Она была как сладкий вкус синих лепестков качающихся цветов, как ясные, яркие золотистые лучи солнца, зажигающие кроны высоких деревьев и согревающие ковры трав, можжевельника и мхов, как весенний ветер пробуждения жизни от долгого и беспокойного сна… В то недолгое мгновение надежда была прекрасна, и лиса не могла справиться с неосторожными словами:       — Ты тоже веришь, что мир может измениться? — Юзуки потупила взгляд, случайно взглянул на Кристофера, удрученно опирающегося на колени. Капли воды стекали по лицу, пропитали его рубашку и штаны. Не распрямляясь, он помахала ладонью, убеждая кружащуюся вокруг Пикс и взвинченного приключением Двейна, что всё хорошо. — Веришь, что у нас может быть светлое будущее без костров и охотников?       Клык вздохнул, и на его грубом, местами, как будто действительно волчьем лице, впервые с их знакомства проступила настоящая усталость — светлая и шершавая: и она прекрасно ощущалась на себе.       — У меня есть те, ради кого я готов отдать жизнь, — просто заключил волк. — И ради них я хочу верить, что мы можем что-то изменить. Шаг за шагом. Жизнь за жизнью. Мы исправим некогда сломанный механизм: если уж не ради этого поколения, то хотя бы ради наших детей и внуков.       — Самоотверженно.       — Что взять с волка с седеющей шерстью, — и он задорно улыбнулся, самую малость беззаботно, как если бы вдруг помолодел лет на десять. — Ты только Кахиру не говори, иначе этот эльф меня напополам сложит.       Неожиданно даже для самой себя лисица хихикнула и вдруг вздрогнула, ошеломленно взглянув на Клыка. Остальные с неменьшим удивлением посмотрели на неё. Даже Кристофер слегка оживился.       — Дядь, так не честно! — вдруг перенял на себя всё внимание Двейн, топнув ногой и крикнув чуточку громче, чем бурлила вокруг вода. — Ты, что же, самый хитрый?       Кахир пошевелил рыжими усами и ступил на вытянувшийся вдоль воды корень дерева. Это была слабая эфирная или чистая магия, к которой могли взывать многие элиры, и суть её была в принятии первородной материи всем телом, чтобы пропустить её потоки через жилы, пока пальцы плетут волшебство. Но она была ограничена местностью использования: в городах эфир загрязнён, его меньше, а потому и элиры почти не используют эту стихийную магию. В лесу же его было вдоволь.       Без особых трудов кузнец преодолел реку, использовав только крохотную часть рассеянного вокруг эфира. Эта были зелёные блёстки, принявшие форму корней, и стоило лишь ботинку ступить на берег, как форма их в мерцании распалась.       — В вас столько прыти, ребятки, что я решил не вмешиваться в ваше развлечение, — могло даже почудиться, что голос его стал чуточку насыщеннее, глубже и мягче, когда Кахир взглянул поочередно на каждого своими проницательными серыми глазами. Он никогда не спешил, действовал осторожно и вдумчиво, пока остальные бегали и шумели как маленькие дети. — Но на всех у меня бы тяму не хватило. Возраст уже не тот да и волшебству я не обучен. Чай кузнец всё-таки, не академик.       Их компанию возглавлял Клык, а остальные разбредались по небольшим группкам: обычно Юзуки старалась замыкать строй, но Кристофер всегда выбирал идти рядом, а из-за этого начиналась неразбериха. Сначала Двейну наскучивало плестись рядом с дядей, поэтому он незаметно — так думал только он — прибивался к лисе и Хранителю, завлекая их в разговоры, например, как сейчас, когда Кристофер вдруг самозабвенно начал разглагольствовать о видах магии:       — Я понял.       — Да ты что, — привычно поддразнила его лиса, прекрасно понимая, что юноша даже не услышит её за звуком крутящихся в голове шестерёнок. — И что там? Расскажешь?       — Это был истинный эфир, а чтобы его использовать — надо упорно учиться. Как приручать потоки ветра, наверное. Без знаний получатся только грубые дуновения ладонями, — предположил Кристофер с приятным блеском в глазах. Эта живость ему шла больше серости, всё чаще застилающей взгляд. — Первое, что я читал, было про магию. До сих пор помню ту старую, с едва державшимися на высохшем переплете страницами книгу, которой сестра удачно всегда подпирала стол. Бедный Хранитель, его труды так неуважительно использовали! Он написал её очень давно, ещё до эпохи императоров, в стародавние забытые времена, времена настоящих богов.       — Богов Пяти Путей? — вклинился между ними Двейн, с присущим ему энтузиазмом, расталкивая девушку и юношу. — Или четырёх, я не помню. Сейчас-то, конечно, какая разница? Остался же только один, — и его весёлое выражение лица пошло рябью, словно на поверхность реки всплыло нечто мерзкое и грязное. — Путь Красного Бога…       — Двейн, — предостерегающе окликнул его Кахир, но на этом и закончил, продолжив тяжело ступать следом за волком, которому, казалось, вообще не было дела до их бесед.       Кристофер поспешил сменить тему и вернуться к изначальной идее, которая не давала ему покоя. Была у него своеобразная привычка озвучивать свои озарения, иначе те продолжали крутиться в голове на манер бесконечного зуда на коже: хочешь не хочешь, а отвлекает.       — Эфир — это основа любого магического паса. Он меняется в зависимости от колдуна или элира, к нему взывающему. Есть, например, белая и чёрная магия, которая доступна только определенным расам, есть стихийная магия, к которой открыты пути всех живых и, наконец, есть идеальная материя , — поучительно вёл свой рассказ юноша, поглядывая то на заинтересованного Двейна, то на скучающую Юзуки. — Это тропа узкая и сложная, по ней далеко не всякий элир и уж тем более человек способен пройти. Мы уже встречали с тобой представителей этой отрасли волшебства. Элли и, возможно, Диадора.       — Есть ещё шаманство , — вдруг в беседу вклинилась Пикс, шедшая на пол шага впереди и осторожно перепрыгивающая бугристые корни. Клык мельком взглянул на них и отвернулся. — Эта природа чисто человеческая. Метисы, запретный плод любви между элиром и человеком. У них удивительные способности.       — Ты о Бекс? — Двейн чуть ли не подпрыгнул от восторга. — Никогда раньше о шаманах не слышал, но история о Бекс — полный улёт! Что они могут? Опасные, да? Люди — они все опасные, ну, кроме тебя, Пикс. Ты вообще безобидная бабочка. Хлоп — и ты в сачке.       Мятежница хихикнула, пожимая плечами. Её карие глаза искрились так же, как и всё её добродушное лицо.       — Бекс — шаманка так себе, но Клык знает её ближе всех, да?       — Тебе лишь бы поболтать, — буркнул он.       Пикс повернулась к компании и заговорщически начала:       — Стесняется бедолага. Он никогда не признается, как сильно любит Бекс, — она тихо хихикнула. — Даже кольца из иттрия заказал у талантливого кузнеца. Твой дядя, Двейн, один из лучших мастеров по этой части. Иттрий — такой редкий и вредный материал.       — Почему иттрий? — вдруг поинтересовалась Юзуки. — Есть куда более красивые и ценные металлы и камни. Зачем такие сложности?       Но вместо Пикс ответил Клык, ни разу не взглянув на них, и, по всей видимости, прекрасно слыша каждое их слово:       — Иттрий — волшебный металл родом с южного континента. В остальном мире его слишком мало, чтобы им разбрасываться, но я не мог выбрать что-то более подходящее для нас. Он твердеет при высоких температурах, оружия из него самые опасные и острые, — говорил он тихо, с толикой сладкой ностальгии, точно перед ним был не редкий лес долины, а воспоминания далёкого прошлого. — И наша любовь становится только прочнее, опаснее в стихии, охватившей наши жизни. Эта связь столь же крепка, сколь и прочен меч из этого металла.       Слова полнились откровенной, давно проросшей до самой души и ставшей частью него любви к девушке, которая была так далеко, которую никто из путников не знал, но отчего-то каждый легко представил её таинственный, загадочный и смелый образ. Кем могла быть эта «незадачливая шаманка», если ей под силу укротить, приручить и привязать к себе свирепое, жестокое и отчаянное волчье сердце? По словам Пикс, та девушка была несказанно добросердечной, болезненно хрупкой и нежной, как садовый цветок, но вместе с этим в худом, истерзанном смешанной кровью теле жила непоколебимая сила духа, вера в близких, надежда на будущее. Юзуки назвала бы её слабачкой, но язык не поворачивался так оскорбить шаманку: во всех историях мятежников сквозили уважение, трепет и взаимная любовь к ней. «Может, она не так сильна физически, но сердце её достаточно могущественно, чтобы и люди, и элиры тянулись к ней в равной степени, — размышляла лиса. — Этим она точно лучше многих из нас. Лучше меня».       Вечер настиг их, когда путники взобрались на перевал между горами одного из скальных массивов. Место выбрали в удобном скалистом углублении, где можно было укрыться от порывов ветра и лишних взглядов. Двейн с Юзуки отправились за дровами и трутом, пока Пикс с Клыком устраивали обход по каменным, покрытым густым мхом и редкими деревьями неровным отвесам. Дальнейший путь пролегал сквозь скалу, на которую они долгие часы взбирались по узенькой опасной тропинке вдоль обрыва. Лиса каждый раз вздрагивала, когда Хранитель неуклюже цеплял камни ступнями и сталкивал их в пропасть, удерживаясь на тропе в последний момент. А потому, добравшись до каменного выступа, она с облегчением выдохнула. Не хотелось так нелепо расстаться с заработком.       — Ты знаешь, Кахир со мной не согласен, но он мало с чем согласен вообще, — начал неожиданно Двейн, когда они собрали уже приличное количество деревяшек и палок. Юзуки принялась их завязывать лентами из старой рубашки, распущенной на тряпки. — Я говорил с Крисом, и он посоветовал сказать тебе… Хотя ты можешь разозлиться.       — И что же? Давай быстрее.       Двейн взял одну из связанных ими кучек, закинул на спину и огляделся. Вокруг шелестела природа, исподволь подслушивая их.       — Ты хорошая лиса.       Юзуки замерла, запутавшись пальцами в собственном узле. Она смущённо взглянула на паренька и нахмурилась.       — Я — наёмница, а хороших наёмников не бывает. Все они — убийцы и бандиты, понимаешь?       — Понимаю, — задорно произнёс он, ослепив её щербинкой в улыбке. За время их пути лицо его немного изменилось, потеряв прежнюю детскую непосредственность. А может, дело было не только в путешествии? — Но я говорил не о наёмниках, Юз. Ты же ещё и лиса, а как лиса ты очень даже ничего. Хотя не то чтобы я много знал лисов. Наверное, даже и не особо слышал о них до всей этой заварушки, но могу смело заверить, что ты и правда хорошая кицунэ. Так же тебя называют, да? Вот. Я рад, что вы пришли в нашу деревню.       Подтянув самодельный тканевый ремешок, эльф развернулся и пошёл по направлению к их укрытию на предстоящую ночь. «И когда он только успел вытянуться и понаглеть», — думала про себя Юзуки, прибывая в смешанных чувствах. Она лишнюю минуту стояла с ветками в рукам, но когда Двейн обернулся и помахал ей, лисица с улыбкой покачала головой и поспешила следом.       «Хорошая лиса». Могла ли она быть плохим элиром, но при этом хорошей лисой? Звучит как плохой анекдот… Юзуки не была уверена, но слова Двейна ей нравились. Хотелось верить — где-то глубоко в душе, — что она и правда могла быть хорошей.