Тень клинка

      Чернила снова закончились. Кончик пера скрежетал бумагу из последних сил. Выведенные буквы с каждой закорючкой становились всё бледнее. Предложения превращались в отдельные слова, а слова — в буквы. Текст, который уже завтра никто не сможет прочитать. Но это мужчину не заботило: его мысли были важнее, их необходимо записать, пока те не сбежали от него, как пугливые мышки в норки. Догадки, открытия, озарения — они так мгновенны, так скоротечны и столь прихотливы. Ему нравилась эта затейливая игра с собственным разумом. Кто же быстрее: его пальцы или нейронные связи?       «…ся физическая сила. Наблюдения подтверждают гипотезу о возможности инъекции людям…»       Кончик застыл, скромная капля упала на край последней буквы. Мужчина нахмурился, осторожно промокнул жидкость салфеткой, снижая ущерб записям.       «Ещё предстоит провести …аний на реакцию челов…кого тела от введенного ко… ...ентра… элирских клеток». Взгляд скользнул к лежавшему рядом рапорту, который ему пришлось спешно составлять во избежание бесконечного брюзжания сослуживцев. Исчезновение пятидесяти золотых монет надо было чем-то объяснить.       Ему некогда было сходить за новой склянкой чернил или за очередной стопкой бумаги, поэтому через несколько минут оставшиеся листы превратились в нагромождение строчек, формул, рисунков и прочих кривых линий. Вероятно, чтобы их прочитать, потребуется написать отдельный словарь, потому что это был определённо новый язык. Язык учёного, нашедшего разгадку головоломки.       «…Тело — слабый, но пр... ресурс. Найден фактор идеального реципиента».       За пределами его лаборатории, в которой всегда едко пахло препаратами и реактивами, накатом раздавался шум. Где-то слышалось эхо: выстрела, иногда — взрыва, а то и неразборчивого крика, рёва и смеха. Обычная мелодия этого места. Никто из учёных не обращал внимания - в том числе и мужчина, закончивший свою работу.       «Перепроверить данные».       Была поставлена точка.       Учёный неспешно выпрямился, отложил перо и вытер ладони влажной тряпкой. Вопреки его хаотичному изложению мыслей и некоторой небрежности в обращении с чернилами, рабочий стол сохранял поразительный порядок. Тёмно-коричневые папки были выстроены строго по алфавиту, бумаги разобраны на категории: одна стопка исследований, другая — результатов, третья — испытуемых, четвертая — докладов и так далее. Каждая отличалась цветной нитью.       Цепкий взгляд заметил непорядок. Пальцы сами потянулись, чтобы поправить одну из папок на полке. Несколько миллиметров — и готово.       — Да, это точно должно сработать. — На вытянутом лице мелькнула улыбка, но она погасла, когда мужчина заметил пятно на рукаве халата. — Никуда не годится!..       Испачканный халат был брошен в мешок под столом, после чего мужчина достал из шкафа белоснежный, аккуратно отглаженный, и надел его. С зеркала на него смотрел молодой учёный с раскосыми глазами, тонким прямым носом и с уложенными на боковой пробор тёмными, почти черными волосами. Несколько прядок выбилось из идеальной прически, придавая ему слегка неряшливый вид.       Ученый вздохнул, покачал головой и гребнем осторожно причесал взъерошенные прядки.       — Что сегодня у генерала приключилось? С самого утра какой-то цирк. — Длинные пальцы управлялись с гребнем так, словно это была хрупкая склянка, способная разбиться и испортить результаты эксперимента. — Шатаются по Улью так, словно это их территория. Невозможно работать.       Тесная комната, в которой, вероятно, крупный крылатый элир не смог бы расправитьт крыльев во весь размах... Деревянные полы поскрипывали, серый кирпич стен сохранял прохладу, а тёмное дерево потолка стекало двумя подпорками, на которых висело несколько схем человеческого тела и схемы элира звериного рода. На дымоходе камина, который, вероятно, пролегал сквозь толщу нескольких метров земли, висела эмблема Ордена во всей своей красоте. Единственным отличием от классического изображения были осы, гнездящиеся на лепестках.       Порой учёный задумывался о смыслах выбранных изображений, скрестив руки и замерев в центре комнаты. Так могли проходить часы, но, начиная с простого разложения целого на части, он заканчивал проработкой своих идей для исследований. Никогда его внимание долго не задерживалось на опасных насекомых, не созданных для стайного образа жизни. Такие же одиночки, как и те, кто жил в этом Улье.       Стуки эхом разнеслись по лаборатории.       — Входите. — Ученый спрятал гребень в карман халата и на пятках развернулся к появившемуся в дверном проёме гостю. Радушно улыбнулся. — Венец моего творения! Эмили, что тебя привело в мою скромную обитель?       Молодая охотница улыбнулась в ответ, сцепляя и расцепляя пальцы. Она с интересом, присущим её взгляду, осматривала пустые жестяные столы, цветные склянки в шкафах, стекляшки с препаратами и прочие детали жуткого интерьера. Жуткого, конечно, но не для самого учёного.       — Господин Сильва, я хотела…       — Нет-нет-нет! — Он замахал руками, возвращаясь к рабочему столу и складывая недавно исписанные листы в правильном порядке. — Никаких господинов здесь не водится. С этими штучками — на поверхность! Там люди рдеют от таких любезностей, а мне подобное не нужно. Сколько повторять, Эмили? Зови меня просто Алан.       Он мельком глянул на неё. Охотница стушевалась, заламывая руки и неловко улыбаясь. Ей тяжело было привыкнуть к отсутствию формальностей в их отношениях. Это было и не мудрено, учитывая строгую иерархию Ордена и то, как ревностно относился её генерал к орденам и отличиям.       — Мы знакомы уже столько лет, — Алан кивнул на катану на поясе охотницы. — То, через что мы прошли, делает меня самым близким тебе человеком, разве нет? Уж со мной-то ты можешь расслабиться.       — Простите, гос… — Она прикрыла глаза, выдохнула и исправилась: — Алан. Прости, Алан. Я беспокоюсь, что кто-нибудь услышит эту фамильярность и мне снова придётся встретится с ней. Последние пару лет были самыми лучшими за всю мою жизнь. Не хочу возвращаться в Мёртвый лес.       — Как ты себя чувствуешь? — Закончив с бумагами, мужчина пригласил охотницу пройти и присесть на один из железных столов. Она ловко справилась с задачей, положив длинный меч на колени. — Жара нет? Тремора, галлюцинаций или острых болей в области сердца?       Тени растворились в свете вспыхнувших белых светильников, стоило мужчине коснуться переключателя на стене. Женский силуэт вдруг принял человеческие очертания, а блестящие, как два рубина, глаза потерялись всякую мистичность — стали как рябина на снегу, красными пятнами на сером фоне. Тёмные волосы собраны в высокий хвост, открывая лицо в форме сердечка. Мягкие губы улыбаются. Вся она немного расслабилась, и стержни, жёстко державшие её спину прямой, смягчились.       — Иногда я слышу голос демоная, но очень тихо. Думаю, скоро он сдастся и замолчит.       — Хорошо, уверен так и будет. — Ученый подошёл к ней, приподнял к свету лицо и попросил закрыть и открыть глаза. Расширившиеся было зрачки сузились. Цвет кожи его немного беспокоил, но в остальном покровы были в порядке. — Сосуды целы, рефлексы сохранены и температуры я тоже не наблюдаю. Со стороны физиологии твоё тело функционирует в пределах нормы. Новичок вряд ли смог бы отличить тебя от человека. Это хорошо.       Алан взял образцы слюны и крови, записал данные в тетрадь и задумчиво уставился на      охотницу, которая молча делала всё, что от неё требовалось. У неё была дурная привычка выкручивать пальцы, когда она нервничала — но не могла по каким-то причинам озвучить свои беспокойства. Учёный не был силён в человеческих эмоциях, но он столько лет бок о бок работал с Эмили, изучал её со всех интересующих его сторон, что порой ему казалось: знал он её так хорошо, как если бы она была механизмом, который был им собран, а каждая деталь пронумерована им лично.       — Ты же зачем-то ко мне пришла, да?       — Просто мне здесь спокойно.       Он скосил взгляд на её руки, вернул к лицу и недоверчиво изогнул бровь.       — Тебе страшно?       Улыбка треснула. Не буквально, но в ней явно что-то переменилось.       — Сердце, — она ткнула в грудь, — побаливает.       — Давно? Почему сразу не пришла?       — С утра. Сейчас в Улье неспокойно — не хотела высовываться.       У Эмили всегда было мягкое выражение лица благодаря чертам, подаренным природой, а взгляд — открытый и нежный вопреки её ремеслу. Когда кто-то резко срывал неуклюжую маску, которую девушка совершенно не умела носить, то открывался паззл из эмоций, который собрали из разных наборов. Он выглядел хорошо, ладно, и всё-таки глазу что-то не нравилось.       А может, чутье Алана подсказывало правду об охотнице…       — Она здесь, — хрип вместо звука.       — Знаю. — Алан сложил образцы в небольшой чемоданчик и спрятал в потайной отсек стола, развернулся к Эмили и натянул перчатку, отливающую сталью. — Грейс и раньше сюда приходила. Ей постоянно от нас что-то нужно. Почему ты решила, что в этот раз она вспомнит о тебе?       Эмили взглянула на плотно закрытую дверь, за которой простирался лабиринт коридоров. Белый свет делал её лицо гримасой на сцене театра.       — Что-то произошло в столице, — прошептала она. — Некоторые охотники говорили, что те, кто участвовал в прецеденте, вздёрнуты и отданы псам.       Пальцы сжали чёрную униформу. С какого-то момента Эмили начала носить кожаные перчатки, и, наверное, Алан ни разу не видел, как она их снимает. Это не должно было казаться странным, потому что они являлись частью формы, но всё-таки что-то было в этом крохотном изменении. Но пока оно не касалось его исследований, Алан не задавал вопросов.       — Снимай куртку и ложись на стол. Проверим, что у тебя с сердцем.       Охотница кивнула, отложила оружие на табурет рядом, сняла плотную куртку и осталась в тонкой нижней сорочке. Молча она легла на спину. Её глаза были открыты шире, а зрачки расширены больше, чем у простого человека. Цвет радужки в белом свете становился холодным: оттенка свертывающейся крови. Кожа приобретала пепельный окрас, синие вены просвечивали на шее. Когда Эмили говорила, то виднелись совсем чу-чуть, но всё же, заострившиеся зубы — особенно клыки. Как и было сказано, новичок никогда бы не заметил этих деталей и не понял, что девушка перед ним — не человек.       Но она не была и элиром.       — Не волнуйся, это не больно. — Холодная ладонь легла на грудину, белый свет поблескивал на ткани. Эмили взялась за кисть учёного двумя руками, глубоко вдохнула и выдохнула. — Насчёт один.       — Три.       — Два.       Эмили не успела ничего сказать, потому что перчатка вдруг нагрелась, обжигая кожу. Лоскуты света очертили край ладони, прорисовали контуры ребер, узоры мышечных волокон и обняли бьющийся орган. Скорость его сокращений была в полтора раза выше свойственной человеческому сердцу, даже в состоянии покоя… Возможно, это и причиняло охотнице боль, но в остальном никаких изменений в структурах тканей учёный не заметил.       — Оно прижилось! — Он улыбнулся, отнял ладонь от груди, и Эмили повернулась на бок, поджимая колени и содрогаясь от резких сухих спазмов. Желудок был пуст. — Прости. Это был последний раз, когда я использовал иттрий.       Алан снял перчатку и провел ладонью вдоль её позвоночника. Белый свет пощекотал бугорки и погас. Спазмы прошли, и следом боль в груди исчезла.       — Отдохни, Эмили.       Она резко выпрямилась и схватила его за халат. Мольба.       — Вы уверены, что я больше вам не нужна? — Эмили соскользнула со стола и упала на колени, хватаясь за полы халата, штанину мужчины. — Пожалуйста, скажите, что у вас еще есть на меня планы!..       — Эмили…       Словно побитая собака, боящаяся, что её утопит жестокий хозяин. Наверное, думал мужчина, в такой момент нужно испытывать жалость, но сам он ничего не чувствовал — только неприятный скрежет в груди. Хотя, возможно, именно так и ощущалось сочувствие...       — Ты снова забыла.       — Пожалуйста! — Крик, сорвавшийся на визг. Пальцы разжались, охотница опустила голову. — Алан, она хочет забрать меня в Мёртвый лес. Ей нужны люди, потому что сегодня она убила почти всех! Теперь ей нужна я…       Повисло тяжёлое молчание. Алан смотрел на девушку — с невероятной силой в жилах, с элирским сердцем в груди, с могуществом, о котором мечтал бы каждый из охотников, но сейчас выглядевшей постыдно слабой, никчёмной, сдавшейся еще до старта.       — Я ничем не могу тебе больше помочь, — сухо произнес он. — Никто, кроме тебя самой, не может тебя спасти. Даже девочка двенадцати лет это понимала.       Он отвернулся от этой скорбной — жалкой картины. На неё невозможно было смотреть и не ощущать, словно бы перед тобой умирающий, который может, но не желает сам себе помочь. Он выбрал сдаться, он решил раствориться в своей судьбе. Не так это должно было закончиться.       — Прости, но я не знаю ту, кем она стала, — Алан открыл дверь кабинета, качнул головой, поправляя накренившийся бланк работы на стене, — не знаю, кто ты такая.       Дверь бесшумно закрылась за ним, оставляя охотницу одну со своей мольбой, слабостью и паническим ужасом, с которым она не знала, как бороться. Девушка вздохнула, поднялась с пола, отряхнула штаны и надела куртку, застегнув её под самое горло.       Эмблема Ордена ярко выделялась на сером фоне комнаты. Красные цветы — те же, что у неё на груди. Словно это не лилии, а терновник, обвивший её душу…       «Как я и говорил, ты никому не нужна, — Эмили взяла катану и привычно присягнула её к поясу. Шепоток едва касался сознания, слегка оскверняя его своим неуместным присутствием. — В конечном итоге ты погибнешь, и никто не проронит и слезы».       — Слёзы мне не нужны, — тихо ответила она в пустоту, направившись следом за учёным. — Если хоть один человек улыбнётся, тогда моя смерть не будет напрасной. Ты не сможешь сломать меня. Нельзя сломать то, что никогда не было целым.       «Ты могла бы сбежать», — не унимался демонай.       Эмили улыбнулась, бесшумно оставляя коридор за собой. Её шаги были широкими, спокойными, а лицо блаженно весёлым, будто совсем недавно это не она сокрушалась в мольбах. Нет ничего постыдного в просьбе о помощи, и охотница не злилась на Алана за отказ: никто не хотел идти против генералов. Против неё.       — Смешная шутка. Отсюда не уходят и тем более не сбегают.       «Трусиха».       — Хочешь, я угощу тебя пирожным? Мне Аалл передала, когда возвращалась с экспедиции в Красных песках. — Эмили выглянула из-за угла, заметила нескольких учёных, обождала, когда они исчезнут в арке, и двинулась дальше, скользя взглядом по пустым кирпичным стенам. Серо и скучно. — Ты всегда такой злой, будто тебе целую вечность запрещали брать пирожное с полки.       «Ты сейчас издеваешься?» — мгновение он молчал, будто всерьёз обдумывал её слова. — «Охотница, ты вообще в курсе, что я пытаюсь поглотить тебя, или твой недалекий мозг всё ещё надеется на другой исход?»       Какое-то время охотница молча оставляла один узел коридоров за другим, порой останавливаясь и прячась в тенях, радуясь способности охотника сливаться с ними. Эмили всё выжидала, когда дорога опустеет и шла дальше. Поднялась на верхний уровень, откуда она могла выглянуть наружу и полюбоваться природой. Опасная вылазка, но девушка не могла от неё отказаться.       — Конечно, я понимаю, — наконец произнесла она, когда оказалась в просторном сером круглом помещении, по периметру которого стояли резные колонны, на полу под ногами блестел рисунок карты созвездий, а в центре возвышался огромный макет двух лун и солнца. Высоко над головой стеклянный купол пропускал тусклый свет вечера. — Желание моей смерти мне знакомо больше, чем что-либо другое. Что предосудительного в предложении угостить тебя чем-то? Вдруг хотя бы ты передумаешь.       «Из-за пирожного?»       — А почему должна быть обязательно какая-то серьёзная причина, чтобы не желать чьей-то смерти?       Её собеседник исчез, и она ощутила это, как ощущаешь, когда острые когти исчезают из плоти. Эмили выдохнула, наблюдая, как за стеклом, высоко в небесах, летит стая птиц. Они-то свободны выбирать, куда им направиться...       Девушка протянула руку в их сторону, встала на носочки, вытянулась и опустилась.       — Риавейн, что ты здесь делаешь? Верхний сектор не для простой рядовой.       Охотница резко опустила руку и обернулась, почти прокусив щеку.       — Я… Мне хотелось взглянуть на птиц, капитан, — она моргнула и резко выпрямилась, коснувшись груди.       Молодой человек с взъерошенными волосами, ссутуленными плечами и крайне скучающим видом окинул её взглядом. Отмахнулся от её жеста приветствия, и охотница с облегчением расслабилась.       — Разве можно что-то отсюда разглядеть? — Он поднял взгляд и какое-то время смотрел на стеклянный купол. — На самом деле хорошо, что не пришлось тебя самому искать по всему Улью.       Часть его лица была перебинтована. Кровь засохла подтёками на контуре скул, виске и в районе носа. Край губы был разбит, синяк расцвел на шее тонкой линией, словно от удавки. Солдат выглядел паршиво: лицо ничего не выражало, глаз болотистого цвета будто поддался пеленой, добавилась хромота при ходьбе и прерывистое дыхание. Ему было невыносимо больно стоять, говорить и двигаться.       — Сэр, вы в порядке?       Чёрная бровь изогнулась. Солдат зашагал к Эмили, не опираясь в полной мере на левую ногу, и при этом во взгляде его всё также зияла пустота.       — О чём ты спрашиваешь, Риавейн?       — Вы выглядите так, словно прошли через Бездну…       — Те, кто не в порядке, Эмили, уже похоронены в песках, — негромко произнес охотник, остановившись перед ней. — Я здесь, чтобы забрать тебя в Мёртвый лес. У генерала есть для тебя задание.       Внутри все вымерло, и язык непослушно пролепетал:       — Какое?       — Посланники поручили Ордену отыскать последнюю выжившую кицунэ. — Он снова поднял взгляд к куполу, и будто бы линия рта чуть изменилась. — Они хотят её смерти. Улей хочет её исследовать, а Грейс — пополнить свой зверинец. Нам надо удовлетворить все эти желания.       — Это возможно?       — Не те вопросы задаешь, — охотник кивнул ей и направился прочь. — Сколько у нас времени? Вот что важно.       Риавейн двинулась следом за ним, чувствуя, как с каждым шагом её всё больше прибивает к земле отчаяние.       — Сколько?       — Около месяца.       — А если не успеем, что потом?       Он невесело усмехнулся:       — Потом никто из нас уже не будет в порядке.