Тень клинка

      Утро обещало быть пасмурным — зеркальным отражением её настроения. Серый свет медленно заполнял собой притихшую столицу. Хопо в то утро была по-особенному тихой, неподвижной и пугающей. Дома мелькали резными крышами под подошвами сапог, стены сливались в мазню всех оттенков камня, а мостовая далеко внизу превращалась в серую змею, ползущую по улицам. Так тихо. Неприятно было и оттого, что около часа назад в дома и квартиры стучались посланники, разносили вести минувшего дня, а теперь большая часть жителей столпилась на северной площади, на которой громадными чёрными башнями возвышались столбы.       Элиры были разными: ушастыми и крылатыми, маленькими и огромными, ладно сложенными или ассиметричными, — но, собравшись внушающей толпой, устремившей немые беспомощные взгляды на замерших широким полукругом людей в алых кафтанах, как будто безоружных, спокойных, безобидных, — все они казались одинаковыми, просто влитыми в разные по форме кувшины, но все — из одного сплава.       Утро собиралось напоить город холодным сумраком, и словно только поэтому высокий мужчина с широкими плечами и тяжёлой челюстью поднял свой чёрный скипетр. Навершие жезла оканчивалось завитками, окружившими пляшущий сгусток алого огня. Было слишком рано, солнце ещё не взошло, но никто в столице не спал, возможно, никто не смог даже сомкнуть глаз этой ночью. Все прекрасно знали, что сейчас произойдет, для чего посланники последние дни так яро распевали свои молитвы, для чего созывали народ на площадь, обещали свободу и безопасность в объятиях веры их Господа… Группа неприметных подростков в чёрных подрясниках заканчивала утрамбовывать бревна и ветви у оснований стальных колон.       — Сталь, — её собственный голос звучал рычанием, а может порывом дикого ветра, чудом не коснувшегося седых волос мужчины, неспешно поднявшегося на возвышение, где точно на уродливой сцене будет разворачиваться представление, на которое никто не захотел приходить добровольно. — Пламя и сталь…       — …Очистят землю нашу, проложат дороги будущему, где нет места грехам, где праведные вознесутся, а любовь Его спасёт наши души, — нарративным эхом звучал глубокий, обманчиво мягкий и приятный мужской голос.       Седовласый митрополит оглядел толпу знакомым цепким взглядом, будто замечая каждого присутствующего и тем паче отсутствие тех, кто осмелился не явиться.       — В это непростое и смутное время нам осталось единственное благословение от богов, — ушедших, бросивших нас на растерзание войнам алчности, циничности и жажды наживы — вера! Её мы по сей день несём в наших сердцах. И вера наша видит ясно!..       Юзуки подобралась к краю четырехэтажного строения, что криво возносилось к тёмным небесам, опустилась на колени и ощупала весь свой хитрый арсенал оружия, ловко спрятанный под плотным плащом. Одежда так кстати укрывала её от промозглого сильного ветра, но оказалась бессильна против ужаса, тяжёлыми камнями падающего на грудь — от речей митрополита. Он ровно, спокойно, почти расслабленно держался перед огромным количеством элиров, каждый из которых в лучшее время мог одной лапой оборвать и без того короткую человеческую жизнь, а теперь всё они больше напоминали скот, согнанный на побоище. «Все мы овцы, которые только и ждут, когда пришлют псов, и лидер поведет нас на верную смерть», — нравоучение звучало знакомым голосом в её голове, пытаясь заглушить митрополита. Голос, который напоминал лисе другой — из прошлого.       — Вы не видите этого, и никто не видит — потому что вы слишком мало знаете. Вам не рассказывали правду, и потому вам не понять великих замыслов. Вы не виноваты, что не способны увидеть весь охват Его планов, — от него пахло ладаном, влажным пергаментом и безумием. Молодой мужчина с некогда ясными глазами смотрел на неё широко раскрытым затуманенным взором и натужно улыбался, сотрясая её за хрупкие плечи. — Кто мы, лисичка? Кто мы? Мы крупицы, всего лишь пылинки, ну, может порой даже фигуры на Его шахматной доске, но в конечном итоге мы — прах под Его ногами, понимаешь? Мы всего лишь часть, которой суждено Его волей стать одним целым.       — Отпустите, — на выдохе прошептал девичий голосок, но казалось, что его и не существовало вовсе, и её жалкого возражения никто никогда не услышит.       Мужчина сжал её плечи почти до хруста. Боль прокатилась по рукам, но притупилась под давлением накатывающего ужаса, от поднимающейся тошноты и растущего желания бежать.       — Бедная лисичка, нам жаль, но так надо… Бог поймёт. Он простит, — тогда сухие губы растянулись в улыбке, потрескавшись. В разломах виднелась засохшая кровь. — Он простит тебя за твоё рождение.       Сердце билось уже не в груди — оно поселилось под самым её горлом, не давая вдохнуть. Лисица моргнула, прогоняя наваждение, прячась от него в полумраке холодного предрассветного настоящего. Память услужливо подкидывала ассоциации, от которых она, как танцор, уворачивалась в изящных па… Сжимала кинжалы на икрах, проверяла кончиками пальцев завитки ножей в высоких сапогах, почти царапая подушечки о лезвия, что скрывались в плотной ткани штанин, на бедрах, и окуналась в тяжесть на спине, которая, как стальные крылья, способна была отрезать её от прошлого, вернуть в настоящее. В сейчас.       А сейчас кто-то кричал.       На площадь в театральную паузу рассказчика вывели несколько элиров, издалека напоминающих людей своей миниатюрностью, хрупкостью и простотой, но Юзуки знала, что это эльфы и ведьмы, и в их жилах совсем нечеловеческая кровь. Поэтому им нельзя было ошибаться.       Поэтому они здесь.       Совсем молодая рыжеволосая девушка — растрёпанная, испачканная и хромающая — кричала, пока её буквально волокли по земле к ступенькам. Она вырывалась, пыталась выбить державшим её посланникам руки, выгрызть пальцы, сбивала в кровь босые ноги, но ничего из этого не остановило мужчин в алом. Они без сомнений втащили её по ступенькам и под отчаянные срывающиеся крики привязали к одному из столбов.       Как только её голые плечи и ладони коснулись чёрной поверхности, её голос вырвался из горла с такой силой, будто его выдрали тисками. В отличии от эльфов, которые предпочитали высокомерие изящности, ведьма была по-настоящему хрупка. Это слишком явно, обжигающе ярко выступало в каждом брошенном слове, в сорвавшейся с языка мольбе и в который раз покатившихся слезах. К щекам липли сбитые в клочья рыжие волосы — потемневшие от грязи и запекшейся крови.       Тонкое ночное платье когда-то было нежно-зеленым, красиво подчеркивающим её женственность, уязвимость и силу, а также явно говорящее, когда и при каких обстоятельствах ведьму арестовали. Юзуки сжала кулаки, вцепившись в край крыши, ясно представляя себе, как в дом врываются люди, выдёргивают несчастную из постели, накладывают печати, связывают и тащат на смерть. Ведьма в тот момент точно знала, чем для неё закончится этот арест, и она всё еще не сдавалась. Несмотря на боль, на стыд, на унижение и страх за себя, за свою семью, она боролась, пока веревки на кистях не стянулись узлами, пока её обороты не притянули тело к столбу, обрекая на долгие мучения, которые окончатся только мучениями ещё большими.       В стали. В огне.       Митрополит не обернулся, не изменился в лице. Он затянул исповедь о грехах и о том, как милостив будет Бог, отпустив их, прощая все грехи тем, кто сегодня предстанет на суде Его.       За ведьмой последовал молодой мужчина в светлой одёже, изорванной длинными порезами с краями, окрашенными красным. Он не мог идти не потому, что боролся, как ведьма, а по причине многочисленных ран: мышцы больше не держали его тело — они сдались. Посланники услужливо втащили его на возвышение и привязали к следующему столбу. Рыжеволосая девушка кашляла, содрогаясь, но больше не пыталась дозваться кого-то из толпы, теперь она звала того, кто уже не мог ей ответить, и это её сломило больше, чем смерть, нависшая над ней в красном кафтане и смотревшая на неё бесстрастными серыми глазами.       Последними привели двух эльфов. Они шли сами, с высоко поднятыми головами — вопреки грязи на одежде и колодкам, априори не созданным для того, чтобы ходить в них как в роскошной дорогой обуви, однако в этом было своеобразие лесного народа. Эльфы испокон веков считали, что всё вокруг лишь суета и тлен, не достойный их волнений. Юзуки уважала их за эту силу духа, но одна лишь эта сила была бессильна спасти их от посланников, как бы те ни крепились.       — Не нам судить вас и ваши деяния, ведь мы лишь инструменты в Его руках и только Он способен простить или осудить вас, — митрополит поднял руки к небу, мизинцы едва касались друг друга. — Отпустите страх, ненависть и злость, позвольте раскаянию прорасти. Взмолитесь, просите прощения, и Он простит. Всех нас. Каждого.       В какой-то момент чёрный скипетр был передан послушнику, тенью стоявшему в стороне, и теперь тот услужливо вернул его митрополиту. Мужчина улыбнулся юноше, повернулся к четырём столбам и корчившимся на них от соприкосновения со сталью элирам и затянул молитву или что-то этакое — Юзуки не знала, но слова звучали непонятным языком, растянуто, витиевато и их звук липко обхватывал разум.       Успокаивая взволнованное сердце, лисица окинула толпу взглядом. Она уже и не верила, что среди однородной массы отыщет Диадору и остальных участников мятежа. Около двух часов назад Кристофер заверил наёмницу, что всё будет хорошо и совсем скоро обречённые окажутся в безопасности. Сказал так, будто бы она спрашивала, словно ей было до них дело и её не побеспокоила бы гибель нанимателя больше всех этих безымянных несчастных.       — Элиры умирают ежедневно, — тогда ответила она, отворачиваясь. — Не переусердствуй.       Сказала так, словно ей плевать. Словно элиры — расходный материал.       Сейчас, пока она изучала толпу, пристально вглядываясь в капюшоны и макушки, её пальцы в нервной проверке оружия добрались и до поясной сумки, где звякали монетки.       — Пятьдесят золотых.       Ставни опустились, когда в коридор, соединяющий комнаты, вышел Хранитель, со свойственным ему любопытством посмотрел и на удаляющегося ворона, и на мешочек в женских руках. Юзуки собиралась спрятать его, ничего не объясняя, но Кристофер опередил её простым:       — Столько стоила его жизнь?       — Чья? Выражайся конкретнее.       Ему потребовался один чёртов шаг, чтобы преодолеть расстояние между ними. Кристофер протянул руку, не отрывая от лица наёмницы внимательного взгляда. Сверлившего, оценивающего. Раздражающего.       — Это тебе больше не нужно.       — Золото? — она не сдержала яда, пропитавшего больше не само слово, а смысл, скрытый за ним. Будто за одним словом было столько всего, что и вечности не хватит, чтобы ему объяснить. — Золото нужно всегда и всем, а мне уж тем более. Я заработала эти деньги и имею право…       — Ты убила кого-то за эти деньги, — неожиданно его голос стал тише, настороженнее, и тогда Юзуки решила, что это что-то новенькое: предупреждение во взгляде и в тоне голоса. — И ты не имеешь права.       О, это молчание, ставшее связующим звеном их деловых отношений, лиса уже встречала как давнего друга.       Каково это, быть знакомым с кем-то всего несколько дней — но чувствовать, будто знаешь его от и до? Так ей казалось, когда они сталкивались в коридоре, или той ночью, когда Юзуки прокралась в его спальню просто потому, что ей чудились шепотки в стенах. Но всё это было сентиментальной чушью, свойственной кому-то другому, только не наёмнице.       Она его не знала, не верила в его сказки о Завесе и пророчестве. Он же не знал её, ничего из её прошлого. Они не могли доверять друг другу, полагаясь лишь на честное слово. Зато золото — это то, что неоспоримо, то, что надёжно, — то, что их связывает и обеспечивает незыблемость этим отношениям.       Юзуки улыбнулась, поднимая мешочек с монетками, прокручивая его то так, то сяк, подставляя свету.       — Хочешь заработанные мною деньги? Я отдам тебе их, — она знала, что её взгляд был острым, как лезвие ножа… Но тон, с которым она произнесла это, был куда злее, он бросал вызов: — Если ты заплатишь мне вдвое больше.       — Считаешь, здесь уместна торговля? Отказаться от кровавых денег только для ещё больших денег?       Он сделал попытку схватить мешочек, но наёмница спрятала его за спину, пожимая плечами. Тогда лиса чувствовала себя так, будто выворачивает содержимое своего тела наизнанку, зачем-то играя с этим человеком. Кристофер был странным, чудным, но он вместе с этим был несказанно добрым и уважал чужие жизни больше, чем на это способен был наёмник.       — Ты знал, кого нанимаешь. С самого начала и до конца, — она отшагнула назад. — В нашей истории не будет «доброго наставника» и «раскаявшейся воспитанницы». Только «я — тебе, ты — мне». Понял?       Юзуки натянула кожаные перчатки, чтобы рукояти не скользили в ладонях. А ещё чтобы скрыть синий рисунок на коже, который невозможно было смыть или соскрести, как грязь. Он всегда был и являлся доказательством — но чего? Будто бы всего и сразу…       Алый маяк на скипетре взмыл вверх, когда молитва оборвалась просьбой простить грешников, а затем резко опустился к веткам у основания первого столба. Ведьма дернулась, взвизгнула, когда пламя занялось трутом, медленно подбираясь к бревнам, а потом уже к ней самой. Никто в толпе не шелохнулся, окружившие площадь посланники каменными истуканами смотрели в искаженные светотенями лица.       Утро пропиталось запахом отчаяния.       В толпе что-то зашевелилось, но, стоило скосить туда взгляд, как гладь выровнялась и отследить, где было движение, стало невозможно. Юзуки ждала сигнала или условного знака, чтобы… Что? Она посмотрела, как разгорается костер, на муки жертвы и спокойного воззрившегося на неё митрополита… В который раз лиса ощутила приятную тяжесть монет в сумке, невольно думая, что может просто сбежать. Ей же вовсе необязательно ввязываться во всё это, не так ли? Просто прекрасный шанс скрыться до того, как начнётся неразбериха!       Ладонь ощупала сумку, толстый кошель обнадёживающе лёг в руку. В нём было достаточно и даже больше.       Когда наёмница, балансируя на грани, была уже готова отвернуться от сцены, пропитанной ужасом насквозь; её взгляд отыскал едва заметный — далёкий, почти неразличимый даже лисьим острым взором, но всё-таки ответный взгляд. Секунда, и он исчез. Секунда — и бочка, балансирующая на телеге, покатилась.       Секунда, и Юзуки прыгнула на соседнюю крышу, чтобы сделать то, чего вовсе не обязана была делать: спасать кого-то, рискуя собой.

___

      Его тошнило. От всего, ото всех. От дыма и собственного неверия в происходящее даже тогда, когда весь соседний столб охватило пламя, когда ведьма исчезла среди языков чёрной фигурой и её крик — душераздирающий, полный неизбывной боли — прервался. Алая жаркая стена огня взмыла вверх, обещая расколоть тёмное небо. Пламя наполнило воздух отчаянием, запахом гари и палёного мяса. Эта вонь пугала, была пронзительно отчётливой и отпечатывалась в разуме навсегда.       — Тише-тише, — женский голос, способный как взбудоражить, так успокоить, прорвался через пелену, заполнившую собой всё его сознание. Тяжёлая ладонь сжала локоть, не давая Хранителю совершить глупость… Или, напротив, поступить правильно? Хоть кто-то же должен! — Всё под контролем. Не дергайся.       — Как же это?!.. — шёпот оборвался, потому что Кристофер снова взглянул на возвышение, на алую фигуру и огненный столб. На скипетр, занесенный над следующим обречённым. — Как это может быть «под контролем»? Ты же говорила, мы…       Диадора сильнее сжала пальцы на его локте, прерывая речь. Как и он, женщина не осмелилась отвернуться от картины, уродливыми красками представшей перед ними. Она притянула напарника к себе и напряжённо повторила:       — Кристофер, тише. Мы наблюдаем, выжидаем, потому что они повсюду.       Со всех сторон жались элиры, перешептывались, тихо плакали, застыли в немом ужасе, — но Диадора говорила не о них. Её осторожный тон напоминал Хранителю о другой опасности, которая, в отличие от посланников, не любит публику, сторонится света и выжидает во мраке. Охотники точно были здесь: среди толпы, между домами, на крышах — везде.       Крыши.       Тело его парализовал страх от увиденного, сердце застыло ледяной глыбой в груди, и всё-таки Хранитель бросил быстрый неосторожный взгляд наверх — в хитроумные сплетения карнизов и крыш. Где-то там должна быть Юзуки. Ему хотелось верить, что это так, и ей не придётся столкнуться с охотниками — никому из них не придётся. Сладкая, но обманчивая надежда, которой даже его доверчивое сердце не способно было соблазниться.       — Сколько ещё мы можем ждать?       — Столько, сколько потребуется, — Диадора медленно выдохнула, отпуская его руку, доверяя его рассудительности, и Кристофер был ей благодарен, но в равной степени он ненавидел эту свою часть, которая стояла вот так просто, тупо смотрела и бездействовала. — Это опасный танец на ножах, где одно неправильное движение будет стоить нам ноги… А может, и обеих.       — Или жизни, я понял.       Костёр пролил на толпу дрожащий свет, в котором тёмная фигура Диадоры напоминала живую тень, что сбежала от ночи в предрассветный час. Её округлые глаза с невидимыми искорками перевели взгляд на его лицо, а потом она кивнула, шагнула в сторону. Когда Кристофер повернулся, его компаньонки уже не было. Он остался один среди эльфов, воронов, ведьм, оборотней и других существ, и все они могли оказаться как его союзниками, так и врагами.       — И ради чего ты здесь?       — У меня не было выбора.       Изабелла вздохнула, скрещивая руки и качая головой, нахмурила брови. Ей это ужасно шло. Сестра будто родилась с таким же недовольным выражением лица, но если бы Кристофер не помнил её совсем маленькой улыбающейся девчушкой, то с легкостью поверил бы этому.       — Это не твоя битва, не твои потери и не твоё бремя, — напомнила она так, будто что-то понимала, словно это он в их тандеме младший. — Это только начало, а дальше… Никто не осудит тебя, если ты вернёшься.       Кристофер глубоко вдохнул, несмотря на то, как скребло в горле, а легкие словно бы пронзали иголочки. Вокруг него царила тьма, бесконечная злоба и страх: в людях, в элирах. Они считали, что поступают правильно, что так и должно быть.       «Всё это я выбрала? Это я построила свою жизнь именно так?»       Её взгляд был взглядом многих, и оттого Хранитель не мог его забыть, не мог просто стоять и наблюдать, как мир медленно угасает. Как кто-то умирает вот прямо сейчас перед ним… А ещё потому, что у него «был выбор», возможно, по-настоящему был, и он решил, что пройдет по этому пути.       — Что это?       — Крылатые?       — Что происходит? Хватит, прошу!       Небо рассекли силуэты с широкими крыльями. Четыре элира разделились, выполнили опасные манёвры, привлекая внимание посланников на площади, поджигая фитиль ожидания, а затем серокрылая девушка взлетела вверх, исчезнув за облаками, и с грохотом, как будто не один мир разбился на осколки, грянул гром и дождь обрушился водопадом. Крупные капли вмиг превращались под ногами в лужи и ручьи.       Вздохи восхищения, ужаса, счастья и чего-то неразборчивого оглушили его так же сильно, как гром над головой, и Кристофер мог только догадываться, что тому были причиной летающие — свободные — элиры. Зрелище на грани исполнения желания, и многие пернатые вокруг не сдерживали блаженных вздохов, будто их собственные ослабшие, изломанные и связанные крылья несутся навстречу порывам ветра, высоте и бесконечности небес.       Мурашки шли под кожей от осознания тоски, так живо отпечатавшейся на лицах. Кристофер огляделся, заметил несколько двинувшихся в толпе фигур.       Пора.        В это мгновение наступила пора не только кого-то спасти, претворяя план в жизнь — нет, наступило время кардинальных перемен, и это ощущалось куда глобальнее, чем он мог себе представить.       Из рукава выпал красный камень, а потом ещё и ещё, пока Хранитель пробирался сквозь толпу к домам, окружающим площадь. Посланники отдавали приказы, толпа всколыхнулась, а огонь слабел из-за дождя. Привязанные к столбам эльфы подняли головы, словно очнулись от сна своего высокомерия и ощутили привкус надежды.       Алые камушки потрескались, растворились, нагревая землю, вызывая ещё большее беспокойство толпы и посланников, что пытались её сдержать. Блеснули мечи, сабли, наконечники арбалетов, но от земли неожиданно потянулся, точно руки призраков, туман — и он становился гуще с каждой минутой. Загорелись фонари, но те только расплывались мутными кляксами, не давая ничего разглядеть. Полнейший хаос, настоящая неразбериха — именно то, чего и хотела Диадора.       Кристофер столкнулся с огромным мужчиной, но тот двинулся дальше, будто и не заметил его. Неудивительно, потому что Хранитель сам едва ли различал впереди силуэты, но это означило, что и его никто не разглядит — ни его, ни сообщников. Пальцы ловко расстегнули пуговицу у горла и плащ скатился с плеч, вывернулся наизнанку и снова лег на спину, а капюшон скрыл лицо.       — Сохраняйте спокойствие! — набатом звучал знакомый голос митрополита. — Еретики ещё бьются в предсмертных конвульсиях, как выброшенная на берег рыба, но удел их — агония в гневе палящего солнца!       Ветер усилился, словно его сотворили умелые пальцы колдунов. Дождь резко прекратился, а туман развеяло волшебством, блестящим синеватым в светлеющем утре.       Когда видимость вернулась, шум оборвался лопнувшей струной, потому что безликая тёмная масса элиров вдруг расцвела алыми гроздьями одинаковых плащей. По ней пробежала волна, и толпа — и серых элиров, и красноплащёвых — бросилась в разные стороны, сбивая посланников с толку, создавая ещё больший хаос.       Дешёвая подделка, но она даст им драгоценные мгновения сомнений. Кристофер быстро коснулся груди, где была спрятана драгоценная ему фотография, а потом он нырнул в поток алых плащей.       — Прости, Изи, но пока мне рано возвращаться.

___

      Это произошло всего за несколько минут, и лиса из этих минут не помнила ничего, кроме пролетающих под ногами крыш и их черепиц. Она бежала наперегонки со временем. Кто-то крылатый промелькнул над головой, ветер ударил в спину. Юзуки подняла взгляд, узнав в небе Лукаса, и резко дернулась в сторону, хватаясь за трубу, чтобы не соскользнуть с мокрой покатой крыши. Всякое удивление от свободы крыльев ворона вытеснилось сердечной дробью в груди, когда несчастный орган ударился о ребра с той же силой, что и колени врезались в острые бугорки черепицы.       Слух уловил свист раньше, чем болт пришпилил бы её к дымоходной трубе. Соскользнув по черепице, Юзуки схватила один из миловидных цветочных горшков у мансардного оконца и бросила в сторону стрелявшего. Звук бьющейся глины догнал лису, когда она уже скользила по скату крыши. Наёмница спрыгнула с края и, ударившись животом о соседнюю, поднялась и вскарабкалась быстрее, чем могла себе когда-либо это представить. Даже не вглядываясь в стрелка, она уже прекрасно знала, кто это.       На коньке треугольной крыши пара болтов пробили её плащ, разбивая черепицу. Наёмница извернулась, выскользнув из ловушки собственной одежды, бросилась вниз, цепляясь за сточную трубу, шумно разбила лужу под ногами. Она взглянула вверх и обомлела. На крыше, где остался её плащ — а могла бы и она сама, — возвышалась тёмная фигура — высокая, чуть ссутуленная. С алой вышивкой на груди.       Охотник заряжал арбалет заново, но выстрелить повторно не успел: лиса исчезла в толпе раньше.       Алые плащи превратились во влажную, пихающуюся массу из чужих конечностей. Лиса воспринимала её только как сгустки кровавой каши, что пыталась затащить наёмницу в своё голодное нутро. Юзуки споткнулась, поднялась и судорожно отыскала ориентир в виде возвышения и четырех столбов, один из которых уже почти погас, а второй опустел, потому что Лукас только что срезал веревки, подхватил несчастного мужчину и взмыл в воздух. Всего два взмаха крыльями, и он исчез за занавесом туч. Колдуны пытались сбить летающих элиров, но одна из чародеек хорошо управлялась с воздушной магией, точечно атакуя в ответ и защищая своих напарников. Ещё один ворон упал на площадь, вовлекая в битву посланников — те пытались прикрыть митрополита, а он безучастно наблюдал за крылатым нарушителем.       Лиса сильно растёрла уши, приводя себя в чувство. Она сбросила «хвост» — но лишь на время, а потому следовало быстрее выполнить свою часть плана.       Юзуки медленно, но упорно пробиралась в нужную ей сторону — не хватало ещё, чтобы вот так бездарно закончить свою жизнь, будучи затоптанной обезумевшими от ужаса элирами! Наконец она выбралась туда, где толпа была пореже и двигалась медленнее. Наемница вылетела перед одним из оцепивших возвышение посланником, и тихо, как тень возмездия, утопила длинный кинжал ему под челюсть. Посланник, уже теряя сознание, инстинктивно потянулся к ране руками и рухнул вниз. Кровь хлынула меж его пальцев, маской легла на щеки, заливая всё вокруг…       — Лиса! Взять её!       Она привычно потянулась за капюшоном, и чертыхнулась: плащ остался на крыше.       Несколько взглядов тут же проследовало за ней, но худший из них принадлежал митрополиту — и в нём не было страха, лишь насмешка. Юзуки поняла, что недавно повстречалась с ним в городе и уже тогда он разгадал её тайну, а теперь лиса сама явилась показать себя.       — Приоритеты изменились, — оглушающе звучал его голос, усиленный магией. — Та, кто повинна в гибели наших братьев и сестёр, та, кто учинила мятеж — сама явилась к нам на суд. Проклятая, мы ждали тебя.       Тучи поразила молния, а капли, сдерживаемые ветряным барьером, настойчиво пробивались к земле. Юзуки бросилась к возвышению раньше, чем среагировали посланники. В её ладони тяжелел меч, который заскрежетал о саблю худощавого юноши, застывшего на лестнице и готового лишиться головы, но защитить митрополита. Лиса увела лезвие вверх, выбивая неумеху из стойки, добавила носком сапога в пах и столкнула с лестницы. В спину ей летели болты, но порывы ветра пока что сбивали их полёт.       — Спаси меня! — эльфийка совсем не аристократично рыдала и заходилась в кашле. Кожа её рук покрылась ожогами и волдырями, но она всё никак не могла обрести долгожданное забытье... Обычно смерть на костре наступала от удушья, огонь забирал весь кислород себе, а раскалённый дым обжигал горло, вызывая паралич дыхания. Сейчас же дым быстро развеивал магический ветер, а политые маслом дрова продолжали гореть даже под дождём. — Умоляю, не уходи!       Юзуки крутанула меч, прикинув расстояние до митрополита. Седовласый мужчина улыбнулся, посматривая только на лису, хотя его собратья сейчас бились внизу с другими элирами и вполне могли проиграть. Но его спокойствие говорило об обратном.       — Давно не виделись, маленькая лисичка. По моему скромному мнению, рыженький тебе больше к лицу, — серые глаза пронзали, но больше не пугали. — Я знал, что выживи ты тогда, принесла бы нам одни беды. Я был прав.       Нервы натянулись стальными канатами. Он изменился, постарел, но Юзуки не смогла бы не узнать этого человека, который десять лет назад уже пытался принести маленькую лисичку в жертву своему жестокому богу. Того, кто почти смог внушить ей, что её рождение — это был самый тяжкий грех из всех.       — Но я готов исправить свою ошибку, — скипетр очертил круг вокруг помоста, и пламя, точно под кистью художника, вспыхнуло стеной, отгораживая их от остального мира. — Сегодня один из нас умрёт, и, клянусь Пироранесом, это будешь ты!