В свои ворота

Саша выбежал из подъезда, с размаху ударив тяжелой металлической дверью по упору, и замер с тяжелым дыханием. Но не несвоевременный снег, за ночь тонким слоем покрывший траву, заставил его остолбенеть — перед невидящим взором стоял образ ночного гостя и их с Мэттом поцелуй… Сашке хотелось сжать кулаки и заорать что-то нечленораздельное в белое небо, и, если бы не уныло бредущие на работу через двор люди, он бы уже упал на колени и молотил руками грязь, чтобы справиться с захлестывающими эмоциями. Не заметив, какой номер болтался на лобовом стекле, Саша на автомате запрыгнул в автобус с рекламой стоматологии на борту, какие обычно ездили в его сторону, и сел на свободное место у окна. Он отрицательно мотал головой, споря с самим собой, пока не заметил осуждающий взгляд кондуктора и не услышал ее ворчание: «Под солями, что ли». Иронично, что сама кондуктор выглядела как алкоголичка со стажем: неопрятная, одутловатая, с темными ссадинами на лице и руках, — у такой и билет-то брать неприятно. Впрочем, после вчерашней попойки Саша, наверное, и сам выглядел не лучше, и вонял перегаром знатно. Это ж надо было — явиться в таком виде к Мэтту и заблевать его белоснежный дом! Он потер болезненный лоб и вновь вспомнил про поцелуй. Мэтт… Саша не мог осознать, не мог принять увиденное: Мэтт, человек, который стал для него едва ли не образцом для подражания, эталоном всего лучшего, — целовался с каким-то хером в очках? Говорил с ним о любви? Это было невозможно! Бред! Мэтт, что… — блять, даже про себя Саша не мог выговорить это — он был… пи… пидор, что ли?! Гей? — да, вот так лучше: Мэтт был гей. И с этим надо было как-то свыкнуться, сжиться, сложить все воедино и смотреть теперь на него с учетом этого факта. А картина с этой стороны выходила занимательная… Расставшись со своим мужиком, — Саша закашлялся, вспомнив след от обручального кольца на загорелой руке Мэтта, — тот приехал в чужую страну. И сразу сдружился с Сашкой. Не потому ли, что кто-то сказал ему, что Саша — из этих? Сблизился, открылся — не потому ли, что Саша ему по-настоящему понравился? Лицо вспыхнуло, а под ложечкой похолодело. А что, если натянутые отношения Мэтта со Шрапновым, их соперничество были не только из-за команды, но и из-за Сашки? Ну это уж совсем бред! Но почему от этой мысли его не выворачивало, не мутило от брезгливости, а даже лестно было как-то, и приятно, и… Не сразу поняв, что едет не туда, Саша вышел на ближайшей остановке у пляжа и в задумчивости подошел к ржавой ограде у волнореза. Он бездумно смотрел в серое море под облаком дымки, стараясь собрать мысли в больной голове. Мэтт хотел быть с ним, хотел стать ближе, но Саша оттолкнул его своей ебучей гомофобией. Наговорил столько дерьма — не думая, не глядя в глаза, — обидел, оскорбил! И от этого внутри будто резало. Он упал на ограду и свесился наполовину в море. Ледяные брызги долетели до лица и остудили щеки. Саша бы висел так долго, прислушиваясь к медитативному шороху волн по камням, если бы башка не раскалывалась. Похмельная боль мешала думать — может, оно и к лучшему? Саша осел на выщербленный бетон и прижался спиной к ограде. Что происходит? Он мечтает о любви гея и всерьез сожалеет о размолвке? Он сошел с ума? Ебнулся! Он настолько повернулся на улыбчивом американце, что готов был простить ему все — любые, сука, нюансы? Сашка истерически хохотнул в голос, пользуясь пустотой холодного пляжа. А может, пора было признать, что он втюхался? Втрескался, вляпался по уши в лучистые глаза и ямочки на щеках? Что даже увидев мерзкого Нейта, как тот притянул Мэтта и впился поцелуем, — даже тогда Сашка думал о том, какого вкуса Мэтт, его губы, которые изучил до самой мелкой трещинки. Может, пора было признать, что Сашка сам был… ПИДОР?! Он с силой затряс головой, ударяясь затылком в раскачивающуюся и грохочущую ограду. Может, пора было признать, что он влюблен? И потому думал о Мэтте каждую минуту с тех пор, как впервые увидел, и потому ходил за ним, как тень! И потому ему было так больно.

***

Весь день Сашка до звездочек в глазах читал про геев. Может, надеялся разбудить в душе прежнее отторжение, убедиться, что ошибся на свой счет. Он проглатывал все, что выдавал ему поиск: какие-то форумы, ролики, мемы, даже на Книгу фанфиков заглянул — когда-то он фанател по одной игре, в школе еще, и читал там истории про ее персонажей. Но уж не гейское порно, конечно. А стоило, наверное. Сашка в сердцах уронил лицо на ладони и заскрипел зубами. Тяжело давалось ему откровение, к которому давно стоило прийти, — заметить свое отстраненное отношение к женской красоте и горячее, удушающее волнение при взгляде на мужское тело, при одной мысли о том, что он мог бы рассмотреть парня подробнее, потрогать его, понюхать, — ведь так было с Сашей всегда. Но никогда его не ломало, как с Мэттом, никто не вызывал у него таких однозначных чувств: он хотел, жаждал Мэтта до умопомрачения, до пересохшего горла, до судорог в спрятанных в карманы руках — и только теперь понял, как это на самом деле называется. Наверное, если бы у него встал член, он бы догадался быстрее, но этого не случалось — он любил Мэтта глазами. Ушами, другими органами чувств. Любил сердцем и на уровне подкорки не давал волю телу. Но запрет слетел, когда он увидел тот поцелуй. Понял, что такое в принципе возможно, так бывает, и мир не рушится, и небо не падает на голову. Ты просто любишь того человека, которого был обречен полюбить. И неважно, что он мужчина. Красивый, невозможно притягательный мужчина. От этих мыслей в паху стало тяжело и сладко. Сашка со стоном упал щекой на стол и оттянул мотню домашних треников, надавливая на затвердевший член. Что ж делать-то теперь со всем этим? От переживаний он был едва жив, да еще и похмелье сказывалось: голова раскалывалась, сердце то билось в ребра, как загнанное, то замирало, и казалось, даже температура поднялась — так хреново было. Саша забылся тяжелым сном прямо на столе перед включенным ноутбуком. И открыл глаза к вечеру, разбуженный треньканьем уведомления на телефоне. С привычным волнением — вдруг Мэтт? — он включил экран. «Забери товар» — и координаты. «Разложи до воскресенья». Саша выдохнул и закрыл лицо рукой. Как ему это надоело! Но ведь он сам в это влез. Сначала долги, потом перевод на платное отделение в универе — сам виноват. Потом вылет из первого состава — тоже сам. Нехотя он поднялся, выпил воды прямо из остывшего чайника, смачивая пересохшее горло, и пошел за товаром. Разложить до воскресенья… Был четверг. Тренировку после вечеринки отменили — гуманно. Но завтра с них сдерут три шкуры, компенсируя пропуск. Тем более Мэтт, который и на вечеринке-то не был и готов был работать до ночи. Значит, для закладок оставалась только суббота. Что ж, придется побегать — пакет с товаром оказался увесистым. Саша давно был в этом деле и хорошо себя показал, вероятно, оттого рейтинг его повысился — он заметил, что ему стали давать более объемные и более дорогие заказы. Но ни гордости, ни радости он не испытывал. Стараясь не дергаться, обливаясь холодным потом под одеждой, он доехал в такси до дома, опрометью вбежал на четвертый этаж, запер на оба замка хлипкую дверь и спрятал пакет в шкафу среди горы трусов и носков — идиотское место, но лучшего он так и не придумал. А после рухнул на кровать прямо в пропотевшей футболке и вырубился, как по щелчку.

***

Всю тренировку Саша не сводил с Мэтта глаз, искал его внимания, а тот, как назло, не смотрел на Сашу, а если и улыбался — то формальной натянутой улыбкой, адресованной всем и никому. «Все так же обижен!» — сокрушался Саша, готовый рвать волосы и лупить себя по проклятым губам за те брошенные в раздевалке слова: «Меня блевать тянет от геев!» Ну поблюй, идиот, от себя самого, от своего помешательства, выблюй сердце! Сашка схватился за бортик и в сердцах уронил голову. — Воробьев, проснись! Окрик Мэтта привел его в чувство. Сашка обернулся и расплылся в широкой улыбке — Мэтт наконец на него посмотрел! В душевой они не встретились — в тренерской отремонтировали канализацию, и теперь Мэтт мылся там. Это к лучшему. С тех пор как Саша «разрешил» себе быть геем, любая мысль о теле Мэтта приводила к слабой эрекции. Страшно представить, что могло произойти в душевой! Он вспомнил широкую спину и воду, убегающую между ягодицами, закусил губу и застонал, упершись лбом в мокрую плитку кабинки. В паху отчаянно ныло, и никаким кулаком это было не унять. Разрешил себе быть геем… Саша размышлял об этом, бредя через парковку на конечную. А что ему оставалось? Насмешливая судьба не спрашивала о желании, сталкивая его с Мэттом. Но если бы спросила теперь, когда Саша узнал его, он согласился бы на что угодно, на любое уродство, хоть душу продать — лишь бы эта встреча состоялась. Сердце заколотилось бешено, когда на остановке мелькнуло желтое пятно куртки. Саша едва сдержался, чтобы не побежать, а спокойно подойти к заборчику, на котором по обыкновению сидел, щурясь от рыжих лучей заката, Мэтт. Саша взялся за забор и неловко улыбнулся, не зная, что сказать. Здороваться было глупо — они шесть часов провели вместе на стадионе. Заговорить он не решался. Просто смотрел в отражающие янтарный свет глаза и вздыхал глубоко, словно набирая воздуха для долгой речи, а на самом деле задыхаясь от волнения. Мэтт заговорил первым: — Я номер сменил. Где-то потерял свой телефон, — он виновато развел руками, в одной из которых держал трубку. — Запишешь? — не дожидаясь ответа, включил экран и открыл контакт. — Да, конечно! — Сашка торопливо полез в сумку за своим «огрызком», как он называл истертый старенький Айфон с вечно побитым защитным стеклом. — В принципе, можно было восстановить старый номер… — Да? Не подумал об этом, — Мэтт пожал плечом и стал диктовать цифры. — Записал? — Нет, повтори, — рассеянно ответил Сашка, зависнув пальцем на середине номера. Он медленно перевел взгляд на спокойное, отстраненное лицо Мэтта в отблеске заката и обратно на телефон в его руках, не веря глазам. Саша готов был поклясться — это был тот же самый телефон, который лежал перед Мэттом на кухонном столе в злополучную ночь после вечеринки. Тот же, который всегда был у Мэтта, — серебристый, с царапиной на торце возле кнопки регулировки звука. Сашка всегда смотрел на эту царапину и думал: как Мэтт, такой аккуратный, мог покоцать телефон и почему не сменил его из-за дефекта? Мэтт соврал. Почему? — Записал? — повторил он. — Да! — выдохнул Саша, спрятал «огрызок» и суетливо подергал замок сумки. Мэтт тоже спрятал трубку в задний карман джинсов, для этого соскочив с заборчика, и заключил с улыбкой: — Звони, если хочешь. И Сашка растаял. Может, Мэтт все же простил его? За злость, на оскорбление, за пьяный визит? Саша не будет звонить, как бы ни хотел, — духу не хватит, но этого было и не нужно, достаточно было просто видеть живую улыбку, адресованную только ему. — Угу, — он отчаянно закивал, — позвоню! — Помнишь мою тетку, в Псебке? — вдруг спросил Мэтт, отойдя к краю остановки и вглядываясь в конечную, где должны были стоять автобусы, но где, несмотря на болтающееся на ветру расписание, было пусто. — Да, — едва успел пробормотать Саша, когда Мэтт продолжил: — Она предлагала мне посмотреть свой пустующий дом, там же, в поселке. Чтобы жить, — пояснил он, хотя Саша и так вспомнил тот разговор. — Я договорился посмотреть в субботу, завтра. Выходной день. — Ага, — Саша кивнул, не зная, как ответить. — Хочешь поехать со мной? — Мэтт резко обернулся, качнул подбородком и задержал взгляд. — Как в тот раз. Просто посмотреть: какой дом, где он. Интересно тебе? Сашка вытаращил глаза и едва сдержался, чтобы не прыгнуть ему на шею. Интересно ли ему? Ему был интересен Мэтт: каждая его черточка, каждый миг его жизни — и тот предлагал вновь прикоснуться к ней, хоть ненадолго стать ее частью. Как тогда, когда они еще дружили, когда были близки! От теплых воспоминаний о поездке в Псебку в глазах запекло. «ДА!» — уже срывалось с губ, когда Саша обмер, вспомнив о пакете с наркотиками, который должен был разложить в субботу. — Я не смогу, — онемевшим языком пролепетал он, не узнавая собственного голоса. — Занят в субботу, извини. Хотелось умереть. Мэтт погрустнел, качнул головой, отвел взгляд на конечную — автобус наконец приехал. Его номер, семнадцатый. — А если, — заговорил Мэтт так внезапно, что уже остывающий Сашкин труп дернулся и задышал часто и судорожно, как после реанимации, — в воскресенье? Будешь свободен? Я позвоню тетке, спрошу, можно ли перенести встречу. Он не смотрел на Сашу — ухватился за поручень открывшего двери автобуса и вскочил на ступеньку, а вместо взгляда протянул руку назад, вопросительно потряхивая кистью. — Да! — заорал Сашка, перекрикивая шипение пневматики, и зачем-то схватил Мэтта за ладонь и сжал холодные пальцы. Он бежал бы за автобусом, не отпуская руки, но двери закрылись, и Саша остался на остановке оглушенный, офигевший и счастливый. Неясная тень Мэтта за пыльным задним стеклом махнула на прощание, и тогда Саша завопил в голос, подскочил и затряс кулаками перед грудью. Мэтт так хотел поехать в Псебку именно с ним, так желал его участия, что готов был менять свои планы и сбивать с толку тетку! Знал бы он, ради чего… От воспоминаний о наркоте ком встал в горле и радость выдуло свежим порывом ветра с моря. Мэтт не выносил даже пьяных — что бы он сказал, узнав о наркотиках, как отнесся бы к Саше, которого самого от себя тошнило?

***

На следующий день с тяжелым сердцем Саша прямо с утра взял несколько фасовок из большого пакета и отправился на промысел. Обычно он занимался закладками по темноте, но сегодня ему крайне надо было успеть разложить все за день. Брать заказы в пиццерии тоже было некогда — не до пиццы. Пришлось истратить внеплановый выходной, уже второй за месяц из допустимых трех. Курьерскую куртку Саша надел для отвлечения внимания и взял термокороб, где спрятал фасовки. Для начала он решил пройтись по своим обычным местам — подъездам девятиэтажек в одном из спальных районов. Он узнал коды домофонов и мог беспрепятственно заходить, не привлекая внимания фальшивыми вызовами в случайные квартиры. Система была отработана, но сложность заключалась в субботнем дне. Саше пришлось обойти не один подъезд, и всюду он натыкался на жильцов. Отчаиваясь, он зашел в очередной дом и выдохнул облегченно, окунувшись в полную тишину — ни шагов, ни звука лифта, ни музыки. Сашка побежал наверх по лестнице — чем выше этаж, тем меньше там ходят. Он выбрал пролет между восьмым и девятым этажом, где за мусоропроводом по стене удобно проходил кабель-канал, — за ним Саша и собирался спрятать пакетик. Еще раз осмотревшись и прислушавшись, он с колотящимся сердцем достал из короба отвертку, чтобы ослабить саморезы на кабель-канале, и стал снимать крышку. Сердце ухнуло и остановилось, когда на восьмом этаже щелкнул замок и раздались тяжелые шаркающие шаги. Саша привалился к стене, инстинктивно пытаясь втиснуться в пыльное пространство за мусоропроводом, и замер. На лестнице появился здоровый мужик в трениках, сунул в рот сигарету, безуспешно чиркнул старой зажигалкой несколько раз и тогда только заметил Сашку. — Эй, пацан, есть прикурить? Саша безмолвно закрутил головой. — А что это ты тут делаешь? — мужик нахмурился и опустил взгляд на отвертку в его руке. Глаза его расширились, и он в два прыжка поднялся на площадку. — Ах ты сука! — взревел мужик, отбросив сигарету. — Закладчик, что ли?! Это ты мне тут плинтуса обдираешь каждую неделю, мудила? — он схватил Сашку за воротник и заорал кому-то: — Таня, ментов вызывай! Я закладчика поймал! Тяжелая рука прижала к стене, придушив скрученной курткой. Мужик был крупный — килограмм сто, не меньше. Но под мешковатой курьерской курткой Саши скрывались семьдесят килограмм профессионального спортсмена и ведро плещущегося в крови адреналина. Он дернулся, выворачиваясь, и напряженным предплечьем рубанул мужика под подбородок. Тот неловко запрокинул голову и отшатнулся, но ненадолго. Навалился, и завязалась возня. Сашке удалось вырваться, заломав мужику руку в болевом и ударив головой о мусоропровод, когда на площадку с визгом выскочила та самая Таня с телефоном в руках. С жертвенной отвагой она бросилась Саше наперерез, но он даже не заметил, как оттолкнул ее, да так, что телефон с грохотом прокатился по ступенькам — вниз Саша бежал уже по его осколкам. Он несся сломя голову, подгоняемый воображаемым звуком полицейских сирен. На улице снял курьерскую куртку и издали забросил в мусорный контейнер. Короб с двумя фасовками остался в подъезде. Что, если его найдут по отпечаткам или мужик опознает, или… Мать твою! Задыхаясь, Сашка залетел в какие-то гаражи, ободравшись о кустарник, забился в загаженную щель между обшарпанными постройками и, обхватив голову руками, стал раскачиваться, как умалишенный, приходя в себя. Когда-то это должно было случиться. Все к этому шло. Все наркокурьеры заканчивают в тюрьме. Прощай, Мэтт, прощай, лакросс, универ, мечты — все в пизду, все кончено. Саша застонал, приглаживая взмокшие от пота волосы. Сумка с наркотой, его отпечатки… Он еще и мужика приложил головой — все ли с тем в порядке? Мужик просто переживал за свой кабель-канал, чтобы наркоши опять не оборвали интернет, а Сашка ему сотрясение организовал, наверное, если не проломил череп. Мужик же был без шлема! Обычный мужик в трениках. Обычный мужик в своем доме, а не чудовище. Это Саша — чудовище, настоящее чудовище… И идиот к тому же. Он стал нащупывать телефон, машинально хлопая себя по животу, когда осознал, что раздет до толстовки, а телефон остался в выброшенной куртке. Его телефон, с симкой, со всеми контактами. С номером Мэтта. Саша вышел, озираясь, из-за гаражей и, держась задней стены дома, вернулся во двор. Полиции до сих не было. Впрочем, стоило ли удивляться, будто он не знал, где находится и кто тут водит с ментами дружбу, — особого рвения к поимке закладчиков, расползшихся по городу, как тараканы, полиция не проявляла. Зато у подъезда стояла машина скорой помощи. Сашка заскулил сквозь зубы, зажимая себе рот. Подонок, какая же он мразь! Но он же этого не хотел, не собирался! Саша дождался, пока уедет скорая, куда усадили мужика с перевязанной головой, — к счастью, тот шел своими ногами, — и бросился к подъезду, где в открытом мусорном отсеке стоял полупустой контейнер. Закрыл дверь и в полной темноте полез в него, ища куртку на ощупь. Пришлось свеситься едва ли не наполовину, утыкаясь лицом в пакеты с мусором, пока телефон не оказался в его руках. Саша шел домой пешком. Он провонял мусором и говном, в которое наступил в гаражах, да и просто не мог смотреть людям в глаза. Хватит! Это надо было прекратить. Каких еще звоночков и знамений он ждал? Саша решительно открыл Телеграм и написал куратору о случившемся. О безвозвратной потере фасовок, стоимость которых он, разумеется, возместит. И о том, что решил завязать. Уволиться, если слово это было применимо к работе на наркомафию. «Блть хуево вышло», — прилетел ответ. — Ага, — кивнул Саша незримому собеседнику. Он не знал, с кем имел дело, — они никогда не встречались, Саша забирал товар по координатам, которые ему скидывали с анонимного аккаунта. Но почему-то представлял куратора долговязым мужиком лет тридцати с обритой головой, без зуба. Хрен знает, почему без зуба, — наверное, потому что тот был уголовником, маргиналом. Хотя это были чисто домыслы. Куратор мог оказаться приличным человеком, соседом по площадке или Шрапновым, например, — да кем угодно. Сашка в уляпанной в мусорном контейнере толстовке и драных кроссах, которые теперь уж, после говна, он точно выкинет, был похож на маргинала куда больше. «Ну ладно, — снова сообщение. — Если хочешь соскочить ок». «Только верни товар и все гуляй». «Бабло 10к за потерянные положи в пакет принесешь куда скажу». «И свободен». — Хорошо! — вслух воскликнул Саша, не веря своему счастью. Десять тысяч — с процентами, видимо… Саша не думал, что фасовки столько стоили, иначе сколько же денег лежит в виде наркоты у него в шкафу под трусами? Да не важно, отдаст с процентами. Он бы и больше отдал, все, что оставалось на карте, лишь бы забыть, как страшный сон. Надо будет снять наличку в банкомате у дома. А там до аванса как-нибудь дотянет, не в первый раз. — Йес-с! — шепнул он, ударяя кулаком воздух. Была только середина субботы. У него еще оставалось время отмыться и подготовиться к завтрашнему дню. И купить новые кроссовки — на кредитку, конечно, — чтобы шагать в них в новую жизнь!