Раскраска

Home is where we are together

Any storm we’ll weather

As long as we believe.

Hello love it’s so nice to meet ya

I’ve been lost without ya.

Насыщенный свет расстилается на всех поверхностях, до которых дотягивается сквозь линзы стеклопакета. Согревающий, постановочно золотистый. Джисон ему не противится, приоткрывает один глаз, щурясь, и, не успев толком проснуться, жмётся к мерно вздымающейся рядом спине. Это доброе утро. Плотно запечатанное от проблем и внешних обстоятельств. Хану не интересно, какой сейчас день, час, кто успел его потерять, какие дела и задачи ждут за пределами кровати. Хана интересует только полуторный матрас, воздушное одеяло и Минхо рядом. Кончик носа проходится по позвоночнику невесомо, но Хо никак не реагирует. Спит намертво, а Джисон решает не будить. Силой великой воли заставляет себя подняться, накидывает флисовую кофту, которая Минхо стала принадлежать уже больше, чем её законному обладателю. Смотрит на двух безмятежно посапывающих котов, и невольно улыбка цветёт, вот только на щеке побаливает. Для Джисона спящий Минхо — отдельный вид умиротворения, когда на лице не отражается ни вчерашней печали, ни горя, ни отчаяния, и Хан думает, как будет дивно, когда по пробуждении на губах этих драгоценных также промелькнёт улыбка. После стакана воды в животе ожидаемо урчит, на часах чуть за десять утра. Минхо, скорее всего, проспит ещё не один час. Хан покидать не собирается, но одевается бесшумно, на цыпочках покидает квартиру. Накидывает наушники, звонит, пока перебирает ботинками до ближайшего продуктового. — О-о-о, нашёлся, — бас Феликса отрезвляет, напоминает о жизни, которая была ещё позавчера. — Вроде и не терялся. — Да не пизди. — Не бужу? — Если бы разбудил, я бы тебя первым делом нахуй послал. Хан тихо усмехается. — Я долго болтать не буду, пока до магазина иду. — Ну звучишь живо, а то я думал, ты там помер за два дня. — Там ситуация, пиздец… Я даже не знаю, с чего начать и чем закончить. Ну, самый интересный факт — у меня на полщеки синяк теперь. И ссадина. — Боже, Хан, ты где уебался? — Меня Чан уебал. — Кто? — тишина. — А я говорил, я же сука говорил! — Да мне похуй, если честно. Заживёт. И вообще, я специально подставился. Он псих. Я тебе говорю, он псих просто. — А ты другого ждал? — В смысле? — Чел с идеальной репутацией, почти не пьющий, не курящий, держащий под контролем весь студсовет без единого за два года проёба, без отношений. Я не знаю, какой нормальный человек сможет это вывозить без бед с башкой. Ну хотя, раз в лицо тебе прилетело, я подозреваю, что отношения-то у него были. — Я не ебу, чё у него там было, но теперь у него этого нет, потому что он уёбок, к которому нельзя людей пускать ближе расстояния вытянутой руки. — Да что случилось-то? Хан рассказывает торопливо, скорее всего упуская кучу деталей, естественно, вещая с высоты своей колокольни, потому что вторая пока в квартире и сведениями поделиться не успела. Феликс старается не перебивать, изредка встревая с уточняющими вопросами, подытоживает: — Ну… Пиздец, наверно. Чана не оправдываю, но ты, по-моему, тоже умом не отличился. — А я-то чего? — он бродит меж стеллажей, без единой прикидки приличного завтрака, пока не находит токпоки. С рамёном быстрого приготовления… Это самый романтичный завтрак в мире, и попробуйте Хана переубедить. — Ну, наверно, стоило всё-таки сначала с Минхо поговорить, прежде чем кидаться в человека такими обвинениями. Если бы было так всё плохо, чё думаешь, они бы общались? — Я думал об этом, ну точнее, я подумал, когда уже в ебучку прилетело. Ой, да вообще уже без разницы, надо было видеть, до чего он Хо довёл, я за такое и ещё разок бы ему всё высказал и ещё разок в нос дал. Только уже нормально. — Ладно-ладно, тебе виднее, говорю же, я никого не оправдываю. Но Минхо… Не знаю, следи за языком, Хан, смерть близких — такая себе тема. Для него тем более, как я понимаю. — Ну, это-то я уж понимаю. Ладно, я на кассу и побегу обратно. Спасибо, что послушал, не потерял, и далее по списку. — Однажды я тоже отношения снова заведу, и тебе пизда. Не отвертишься. — Договорились. Хан возвращается в квартиру, решает, что покупки расчехлит позже. Крадётся к ванной, потому что умыться-таки надо. Минхо просыпается от шума воды (чего Хан и боялся), а тело будто пуховое. Голова мыслит ясно, и всё-таки сон — прекрасная вещь. Понимание, что Хан здесь, щекочет душу радостью. Словно не было ничего. Он не ссорился с Чаном, не терял себя у входной двери, не курил в окно, едва удерживая сигарету меж пальцев, а Хан ничего не видел, и без тяжёлых предысторий просто здесь. По-правильному, по-родному здесь. Даже небо над домами начинает теперь казаться каким-то другим. Непривычным. Новым. Чистым. — О, доброе утро, — Джисон салютует в дверном проёме, неопрятно ерошит чёлку полотенцем, вытирая лицо. — Доброе, — Хо потягивается, тянет одеяло повыше. — Разбудил? — Нет-нет. Сколько спать-то можно. — Тебе сегодня хоть сколько. Минхо благодарно улыбается. Хан уходит к кухне, начинает шуршать пакетиками от приправ, пока чайник закипает. Минхо немного теряет счёт времени, лавируя между бессознательным и бодрствованием, но когда пряный аромат ударяет в нос, понимает — нужно вставать. — Что там? — Завтрак чемпиона. Джисон даже про кофе не забыл. Снова. Ну что за прелесть. Оба понимают, о чём нужно и хочется поговорить, но оба отчего-то запинаются, держат неловкие паузы, стараются уводить темы во что-то отвлечённое, дольше привычного ковыряют лапшу палочками. Хо доедает первым, оставляет пустой стаканчик: — В наших кругах теряется юный сотрудник мишленовских ресторанов, — пристраивается у окна, заглядывается на облака. — В мишлене таким не накормят, — Джисон закидывает свой пустой стаканчик в стаканчик Хо, туда же отправляет палочки, — это кухня с самой поднебесной. — Не поспоришь. Минхо никто не готовил завтраков, кроме, пожалуй, бабушки. Чтобы заняться, сходить куда-то, сообразить. Правильно говорят — когда руками, оно всегда особенное. Даже если это токпоки с рамёном быстрого приготовления. Хан подсаживается рядом на холодный пластик, закусывает нижнюю губу с внутренней стороны. Минхо молчит. Сверлит вдумчивым взглядом снующих по тротуарам людей, резвящихся на детской площадке детей. И внезапно начинает: — Ты хочешь послушать, верно? — А ты не хочешь рассказать? — Я не знаю. Ты будто и так уже всё знаешь, но я попробую. Просто, наверно, покажется, что я больной. — Думаю, из всего случившегося я уже мог придумать себе столько, сколько бы ты никогда не смог мне объяснить. Но... Я ужасно хочу быть с тобой, Хо. С тобой, который здесь и сейчас. Мне не особо важно, что у тебя там было в прошлом, потому что это прошлое — всё равно часть того тебя, в которого я влюблён просто по уши. Даже если тебе не нужна помощь, я хочу знать, чтобы банально понимать тебя. Чтобы мне доверяли. Я тоже не святой, но ты же от меня не отвернулся. «Где же ты так долго терялся, Хан», — думает Хо. — Мы с Чаном в пятом классе познакомились, или четврётый это был... Но это ты и так знаешь. Оказывается, рассказывать о себе Минхо совершенно не умеет. В голове многие вещи казались ему обычными, да — трагичными, да — местами не укладывающимися в привычные реалии среднестатестического ребёнка или подростка. Но чем больше он озвучивает Хану, тем яснее ощущает дискомфорт на ментальном уровне. Не оттого, что не доверяет Джисону, а оттого, что впервые, пусть и из собственных уст, услышал, насколько же жизнь напоминала эмоциональную мясорубку. И Минхо был критически прав. Ему до сих пор, с проклятого выпускного класса, так хотелось всего лишь с кем-то обо всём поговорить, потому что, сдирая с себя наслоения переживаний в банальном рассказе, отпускать всё-таки легче. Говорить кому-то про Хёнджина, про страхи, не получая в ответ обрубаний или упрёков, получая в ответ объятия и принятие. Минхо давно не ощущал себя настолько человеком. Самым обыкновенным, нормальным человеком. У Джисона на коленях уютно. Пальцы, выводящие круги на макушке, точно мантры. Где-то в углу кровати мятое одеяло, а самого Ли совсем не волнует, что Джисон залез на чистую простынь в уличном. Даже Дуни пришёл послушать душещипательную историю, хоть и на коленях Джисона место нашлось только для одного. Пушистика это, кажется, совсем не огорчало, скомканное одеяло отлично сгодилось за временную лежанку. Голос у Минхо звучит ровно, но он запинается, когда не знает, что ещё можно добавить. Хан ловит тишину и вполголоса выдавливает: — И ты серьёзно всё время просто молча носил это в себе? — Мне не казалось, что я ношу что-то в себе. Не казалось, что всё время молча. Ну или не казалось, что этого так много и что оно такое значимое, — Минхо виновато бегает взглядом по комнате, в каждом сантиметре вылавливая собственные образы. Которые носили, скитались и даже в сжатых двадцати квадратных метрах умудрялись непрерывно прятаться. — Я не знаю, сколько сил нужно иметь. Перед тобой было столько дорог к полному пиздецу, но ты, — Хан восхищённо набирает воздуха, — по-моему, я никогда не встречал настолько сильных людей. Я из-за пары расставаний чуть не спился, все кресты вселенной на себе поставил. Такой дурак, блять. — Не сравнивай, Хан. Это бесполезно. Мне всегда почему-то казалось, что если я расскажу кому-то, попрошу просто понять, буду жалко выглядеть. — Жалко?! — Хан неосознанно повышает голос. — Вроде того. Я не хотел, чтобы меня жалели. Просто думал, никто не захочет иметь дел с человеком, который никак не может отпустить. Который даже в отношениях с собственным другом разобраться не может. — По-моему, сам факт того, что ты можешь об этом так искренне и спокойно рассказывать, уже говорит о том, что ты почти отпустил. Моя позиция не поменялась, быть с тобой я не перехотел. А ещё больше я хочу, чтобы ты был собой. Не прячь ничего от меня больше, пожалуйста. Я не хочу лезть к тебе в душу и, если честно, очень хочу, чтобы ты больше вообще никому не позволял туда лезть и творить что попало. Мне в том числе, но я и не полезу. — Хан, ты тоже, да, пробовал? — Траву? — Угу. — Ну, было пару раз на первом курсе. Но я как-то быстро додумался, что нихуя прикольного с неё не получаю. От неё же ещё потом память ухудшается, сам по себе тупеть начинаешь. Я слишком параноик. Не самое положительное качество, но хоть где-то оно мне пригодилось. У нас на потоке много челов сидит, да и не только на траве. Грустно видеть, как когда-то адекватные люди сейчас два плюс два еле складывают, зато, блять, верят, что у них третий глаз во лбу. Минхо чуть поджимает губы, раз его готовы слушать, наверно, нет повода не договаривать. — Знаешь, я ведь действительно тогда подумал, что слишком преувеличиваю. Я и сейчас не знаю, правильно ли тогда всё сделал и как было сделать правильнее. Тяжелее всего было от внезапности. Я помню, как уходил папа, как было время что-то сказать ему, что-то сделать, хоть немного подготовиться, хотя к такому невозможно быть готовым. Всё равно до последнего веришь в чудо. А здесь ничего. Вспышка, а после неё весь мир переворачивается. Из-за какой-то совершенно тупейшей случайности. Он же просто оказался не в то время, не в том месте и не в том состоянии. И всё. Всё будущее рушится, никаких твоих слов он уже не услышит, а ты такой беспомощный, совсем ничего сделать не можешь. Даже, блять... Хотя бы просто попрощаться нормально. Он же тоже не ожидал, тоже о чём-то думал, скорее всего, ещё и винил себя, раз ко мне пошёл. Я знаю, что никто не мог подобное предугадать, но мне всё ещё временами кажется, что это всё из-за меня. Живи я в другой стороне или спустил бы я ему всё с рук, и он бы не захотел ко мне в тот вечер идти. А я даже толком не знал, может, его внутри всё-таки что-то тревожило, раз он каждый раз выбирал сбежать туда, где мысли отключаются. Он ведь всегда был такой... — Минхо запинается, подбородок мелко дрожит, — толстокожий. Открытый, светлый, будто у него совсем ничего не болит. — Эй, Минхо, — Минхо ощущает, как по виску осторожно мажет горячая костяшка. — Не надо винить себя в случайностях. Тем более, он был ровно в таком же положении, как и ты. Тоже с головой на плечах. Не ты его куда-то за руку повёл, не ты ему забил первый и последний водник. — Я знаю, прости. Я правда знаю. Поэтому мне теперь так страшно, что я снова потеряю, снова что-то пропущу. — Значит, я буду очень осторожно переходить дорогу, напиваться только при тебе, когда буду уходить на ночёвки, буду писать каждый час. — Как мало, оказывается, надо для счастья. Я столько раз пытался поговорить с Чаном. — Чан ублюдок. У меня от одного имени кулаки болят. — Чан... — Минхо морщится, будто старый ушиб потревожили, — он не ублюдок. Я тоже отчасти виноват, что просто позволял ему верить в то, что он сам себе придумал. Ему правда нужна помощь, но в глубине души он не такой плохой человек. Я очень хочу верить, что не такой плохой. Он просто не понимает, как по-другому. Он тоже боится, что у него никого нет. — Стой, стой. Ты защищаешь его? — Мне просто страшно за него. Я не защищаю, но и топить не хочу. Я знаю, почему он стал таким. Кем бы он ни был, он не чужой мне человек, чтобы я перестал за него переживать. Я злюсь, конечно, любой бы на моём месте злился. Глупо стараться делать вид, что меня не трогает его поведение, особенно после всего, что он вчера наговорил и наделал. — Ты, кстати, не сказал, что он вчера наговорил и наделал. А Минхо и не хочет. Ни вспоминать, ни говорить. Если Минхо расскажет, Хан точно спокойно сидеть не будет, слушать доводы Минхо — тем более. — Ничего хорошего, если коротко. — Он тебя не пытался побить? — Нет. Я, если честно, даже ссориться с ним не хочу. Разведёт нас жизнь окончательно или приятелями мы останемся. Я только хочу, чтобы он зажил как человек. Если моё прошлое не лучшее, его вот прямо хуёвое. Ему бы хоть попытаться его переработать, и он сам в шоке будет, какой, оказывается, жизнь бывает. Хан привык думать, что в целом-то он человек довольно зрелый, много чего понимающий. Но сейчас борется с тотальным непониманием, насколько громадным должно быть сердце, чтобы даже в такой ситуации желать Бану счастья. Или это громадная слепота. Хан, скорее всего, никогда не поймёт. Для него Чан — самый типичный абьюзер с отличным отыгрышем хорошего парня. Обычно в нутро таким заглядывать и не пытаешься, зачастую, пожалуй, и не стоит, потому что бестолку. А Минхо вот заглядывает, даже если себе же этими потугами помочь хуже делает. Прав ли вообще хоть один из них? Хан не знает, но при любых раскладах постарается принять сторону Минхо. — Пойдёшь говорить с ним? — Нам всё равно придётся, мы всё равно встретимся послезавтра. Там же собрание. — Его можно пропустить. — Это ничего не даст. Уже бесполезно бегать. — Мне жаль, что, наверно, ничего не могу сделать. Кажется, я только испортил. — Ничего не испортил. Я, конечно, не хотел, чтобы мы выясняли всё так, но, видимо, по-другому мы бы ни к чему и не пришли. А ты... Я просто не знаю, сколько раз уже мысленно благодарил вселенную за тебя. И вслух готов сказать, просто спасибо, что ты есть. Я так редко играл после его смерти, кисти вообще почти ни разу в руки не брал. Даже поверил, что это ерунда, что пора уже забыть и откреститься, и иногда даже злился, что время идёт, а у меня ничего нарисовать не получается. А ты напомнил, что оно всё, оказывается, имеет смысл. — Да вроде и не за что, — хмыкает Хан, — я же люблю тебя. Свет это, счастье, эйфория... Всё вместе. Я вроде ничего не забывал, но... Я не знаю, как это назвать. Ты удивительный. Я ни разу не передумал называть тебе жемчужиной, но ты драгоценнее любой жемчужины. — Так и выглядит любовь. — Эй, Хо, — Джисон сам себе на что-то довольно кивнул. Потянулся к руке Минхо, переплёл пальцы, — я знаю, что это прозвучит банально, но если однажды станет трудно, а однажды точно станет, обещай, что не побежишь. Что мы хотя бы попробуем справиться, прежде чем сжигать мосты. — Я обещаю, Хан. Ни один мост не пострадает, даже если случится пожар, пока мы оба не поймём, что тушить бестолку. И прости, что местами вёл себя так. Наверно, немного страшно было, но теперь не страшно. Хан не знает, каково это — терять близкого человека. Больнее это, чем простое расставание, или так же ощущается. Но думает, что в разы больнее. Смерть всегда витает рядом, но остаётся явлением эфемерным, пока лично не столкнёшься. Минхо столкнулся слишком рано. Джисону тягостно, действительно не по себе от того, что он не понимает, как в полной мере разделить сейчас горечь любимого человека, даже если тот говорит, что всё уже в прошлом. Ни одна боль не проходит бесследно. Хан нередко ловит себя на мыслях, что для Чонсу их расставание наверняка было не самым простым решением. Он так же, как и Хан, наверняка не раз пробрасывал в голове фантазии и идеи написать, созвониться, встретиться ещё раз. Наверняка не раз представлял, каким всё-таки могло быть их будущее несмотря на то, что оба понимали — их истлевший до серых ошмётков костёр уже не разжечь, ведь гореть там нечему. Но у Хана хотя бы есть возможность о таком думать. Есть возможность, пусть и не прямо, но порой узнавать, как у его когда-то близкого человека дела. Есть подушка безопасности в виде банального понимания, что всё случилось исключительно из-за их поведения, из-за сердца отпустившего и перелюбившего. А у Минхо совсем ведь не так, а Хан, даже если сон наяву увидит, вряд ли поймёт, каково это — терять, когда в груди до сих пор тянется. Понимать, что ты уже ничего о человеке не узнаешь, не дашь никаких вторых, третьих, десятых шансов. Когда любишь, а даже взглянуть на человека не можешь. От этого мурашки бегут по коже. Хан не верит, что такое вообще хоть когда-то можно полностью пережить, что этим можно окончательно переболеть. Ведь и дороги эти проклятые, Минхо тогда испугался вовсе не гула машин, не светофора, он панически испугался Хана потерять, даже если шанс, как обычно, один на миллион. Но Хан сейчас здесь, Минхо большим пальцем пальцем ладонь Джисона поглаживает и смотрит не с мольбами, не с разбитостью, не с надеждой. Смотрит тепло, смотрит мечтательно. И Хан будет здесь. Если он дарит Минхо хоть тонюсенький лучик света в непроглядной темени, Джисон уже это ощущает маленькой победой и высшим благословением. И у Минхо, пожалуй, никогда не найдётся достаточного количества слов благодарности. Хана действительно хочется звать счастьем. Минхо слишком много раз успел ощутить, насколько каждая прожитая минута необратима, так что счастливые моменты хочется ловить и задерживать, хочется и делать их жизнью. С Ханом эта мечта кажется более чем выполнимой. Наконец, спустя столько времени, эта мечта кажется выполнимой. Они с Минхо точно одного поля ягоды, но точно не одного куста. Минхо про книжные полки, спокойствие и яркость скорее пастельную. Хан про импульсивность временами излишнюю, вздор, яркость ту самую, которую проглядеть невозможно. Много чем они схожи, но в чём не схожи — сочетаются идеально. Никто из них не знает, что будет через год или через пять, когда они уже будут полноправными здравомыслящими взрослыми, а не переросшими подростками. Но если рядом, значит, судьба — не набор красиво звенящих звуков. Хан медленно ведёт подушечками пальцев по чужим ключицам, которые так маняще выглядывают из-под растянутого ворота домашней футболки. И при других обстоятельствах это могло бы быть началом следующей ступени близости, но он задерживается на пурпурной отметине, теперь полностью осознавая, какое время Минхо требуется. — Ты весь в синяках, — говорит он с сожалением. Хан действительно сожалеет, что не может их так легко с тела Минхо собрать. Улыбка с лица сползает. Минхо и сам знает, что весь в синяках. — Заживут. А ты что, глазел на меня, пока я спал? — Видел бы ты себя так, как вижу я, тоже бы глазел. — У тебя на щеке, по-моему, травма посерьёзнее. — Я сам на неё нарвался, а это просто... — Всё хорошо, Хан, — Минхо приподнимается, смотрит на лицо Джисона и всем своим видом старается показать, насколько убеждён в собственных словах, — всё заживёт. Главное, что новых теперь не будет. — Обещаю, — Джисон слегка подаётся вперёд, целует невинно, совсем легонечко, — новых не будет. . . . Время уже далеко за полдень, Дуни мерно мурчит на коленях, пока Хан копается в ноутбуке, потому что у него, в отличие от Минхо, графиков и отпусков не имеется, а задачи не ждут. Но вроде пообещал быстро управиться. Минхо штудирует диалог с Чаном. Число вчерашних и позавчерашних пропущенных горит двузначным числом, а Ли понимает, что не должен сейчас о Чане думать, но всё равно думает. Вчера привычный уклад вещей не то, что поломался, а рухнул, пропустился через измельчитель, и Минхо страшно думать, в каких состояниях и смятениях друг сейчас находится. Минхо не будет ему писать или звонить, потому что это будет значить, что он снова сдался, дал добро, что даже такое поведение Чану может сойти с рук, но переживания так и скребутся навязчивой мыслью: «Только бы глупостей не наделал». Джисон полностью погружён в задачу, желает разделаться с ней, как можно скорее. Завтра он пообещал Феликсу встретиться, так что сегодня нужно урвать побольше времени, но телефон вибрирует уведомлением. Ким Сынмин. Джисон мысленно выругивается: «Да что ж такое-то? Почему сейчас?». Хан с их последней ссоры, если это вообще можно так назвать, Сынмина почти не видел. Точнее, видел издали, как тот ошивался на перерывах со своими одногруппниками. На последнем собрании Сынмина не было, и на грядущей репетиции его скорее всего не будет. Какая же удобная должность, почти нигде присутствовать не нужно. Но мириться Хан не планировал и уже скромно надеялся, что и Сынмин не запланирует. Он игнорирует новые сообщения минут пять, но вибрация продолжает нервирующе расходиться по столу. Если не ответить, Сынмин надумает звонить. И звонить будет до тех пор, пока Хан не соизволит ответить. Сынмин «Хан, давай поговорим» «Я не думал, что всё так затянется» «Но ты тоже мог написать хоть раз» «Короче, я у общаги стою» «Выходи» «Хааани, пожалуйста»

Хан

«А с чего ты вообще взял что я в общаге?»

«И как я должен был тебе писать, если ты вообще везде меня заблочить потрудился»

Сынмин «Ну короче давай поговорим» «Назови адрес, приеду куда нужно»

Хан

«Мне неудобно сейчас говорить, я в гостях»

Сынмин «Ну давай хотя бы недолго, скажи адрес» Сплошное наказание.

Хан

«Приезжай вот сюда»

Хан кидает метку на карте примерно в километре от дома Минхо. Вроде там какой-то скверик, хотя, зная Кима, они всё равно не покинут пределы автомобиля. Джисон одевается наспех, честно говорит, куда и зачем пошёл, не сомневается, что вот кто-кто, а Минхо точно ситуацию понимает. Даже удачи у порога желает. Хану говорить с Сынмином не хочется. Не хочется и ещё раз не хочется. Он знает сценарии этих диалогов как свои пять пальцев, но надеется, что если теперь уже твёрдо заявит, что в отношениях, наконец слезет с ебучих американских горок. Машина уже ожидает на не особо вместительной парковке, когда Джисон подходит. Заведомо устало заваливается на переднее сиденье. — Привет. — Привет. — Что у тебя с щекой? — Долгая история, не особо важная. Сынмин прожигает прищуренным взглядом, тянется рукой потрогать, но Хан тактично уворачивается. Ким недовольно хмурится, переводит тему: — Смотри, обивка какая на руле новая. Цвет твой любимый. — Красивая. — Ты говорить со мной не хочешь? — А что я должен говорить? — Ну... — Сынмин барабанит пальцами по коже руля, вдумчиво закусывает щёки, — я погорячился, наверное. Без тебя не то всё. Снова как дурак себя веду, но я тогда что-то подумал, что тебе реально без меня лучше будет. Плейлист вот твой поставил. — Сынмин, этот спектакль повторяется по кругу уже чёрт знает какой раз. Тебе самому не надоело? Ким смотрит удивлённо, будто Джисон ему тайный заговор раскрыл. Объявил ребёнку, мол, зубных фей не существует. — Я тебя заколебал, да? Хану хочется выпалить честное «да», но абсолютно не к месту проснувшаяся вежливость и нежелание обидеть снова всё портят. — Не заколебал, но это уже немного утомительно. Я не понимаю тебя. Не понимаю, чего ты от меня хочешь. Ты первый меня тогда послал, сказал, что тебе показалось. Я с тобой согласился, не срался, ничего. Всё. Это было почти год назад. Ничего от твоей этой беготни не пошатнётся, ты и себе, и мне мозги ебёшь, понимаешь? У меня парень появился, Сынмо. Всё, хватит. Нас связывают обязанности студсовета, но не более. И тебе уже пора понять, что кроме студсовета нас давно ничего не связывает. Музыку ты там мою слушаешь, ставишь мои даты рождения куда попало. Нахуя, если тебе самому это не интересно? — Чтобы тебе приятно было. Чтобы позаботиться о тебе. — А о ком ты реально заботишься-то? Я просил? Не просил. Ты делаешь это, чтобы набить себе очков, чтобы потом разныться и сказать: «Я для него всё, а он, мудак, меня не понимает», но Сынмин, я реально не понимаю. Успокойся уже, найди себе хобби, я не знаю, друзей заведи, на работу устройся. Тебе, по-моему, просто жить скучно, вот ты и загоняешь всё в какую-то ебучую драму на ровном месте. То кому-то лучше без тебя, то хуже. Сегодня чёрное, завтра белое. Я не хочу быть твоим подопытным. Я до последнего не хотел тебя обижать. Липнешь ты ко мне, обижаешься, ладно, схаваю. Но я не хочу больше. — Вот как ты меня, значит, видишь, да? Липнешь, обижаешься. — А я не прав? Я тебе, может, обещал что-то? В любви признавался? — Но так это же и без слов было понятно. — Кому? Тебе? Мне вот нихуя не понятно. Ким туго тянет воздух носом, на лбу собирается горбатая морщина. Он хочет что-то возразить, но аргументов не находит. Хан ведь и правда ничего Киму не обещал, надежд не давал. Они общаются изредка и почти никогда по делу, только вот Джисон не знает, в какую степень псевдоблизости Сынмин возводит это в своей голове. — Я понял. Ты просто конченая сука, Джисон. Хан утыкается затылком в подголовник. Прикрывает веки. Сука он, тварь, мразь, да хоть гадюка обыкновенная, ему уже так всё равно. Он уже критически, тотально, абсолютно не понимает, что нужно сделать, чтобы у Сынмина хоть на секунду общий план ситуации со стороны выстроился. Если, чтобы это прекратить, Сынмин должен считать его конченой сукой, Бог с ним, Хан согласен. Хотя оскорбление вязко оседает в гортани. — Сука и сука. Пусть так. — Ты ни себе, ни людям жизни не даёшь спокойной. Тебе дают, а ты выёбываешься. Ещё и парней чужих отбиваешь. А вот это уже не на шутку задевает. Желваки под скулами вздрагивают. Хан старается говорить спокойно, но тон выходит немного угрожающий: — Я никого ни у кого не отбивал. — Да что ты! — изумлённо прыскает Ким. Ядовито, что плоть разъесть способно. — Пиздуй короче, Хан. Только потом не приходи и не извиняйся. — Ну, я уж постараюсь. — Нет, ты реально уёбок. — Ладно. Мы закончили? — А тебе нечего мне сказать? — Нечего. — Пиздец, да, мы закончили. Я точно закончил. Но если ты потом захочешь вернуть что-то, хуй тебе, ясно? — Блять, Сынмин. Да. Мне ясно. Я сука. Я тебя обидел. Всю жизнь, наверно, тебе перепортил. Захочу извиниться, пойду поплачу в подушку, ведь ты меня уже не будешь слушать. Ты святой, я мразь. Всё? Пожалуйста, скажи, что всё. — Уёбывай. Неприятно однако. Всегда неприятно, когда старался, как лучше, а вышло, как всегда. А может, Джисон и правда просто сука бессердечная. Но имеет ли это сейчас значение, если буквально в нескольких крышах отсюда в квартире ждёт тот, кого хочется звать не иначе как мечтой? Где мурчащий кот, две гитары бок о бок у стенки, попкорн для микроволновки и самые удивительные глаза. Где твои боли имеют вес, где никому не нужно никаких качелей и нервотрёпок, потешений собственного эго за твой счёт. Может, хоть теперь Сынмин успокоится, даже если в его глазах Хан окажется отбросом общества. Пусть так. На фоне банального спокойствия эта цена кажется более чем рациональной. Всем нравиться нельзя. Остаться для всех хорошим, пока ты человек и существуешь в социуме — нереально. Хан согласен остаться для Кима бельмом на глазу и очередной историей о парне, который не ценил и не понимал сынминова героизма. Хан не знает, чего ждёт ещё полминуты. Сынмин продолжает плеваться нелестными высказываниями. Джисон не понимает, зачем слушает. Когда уже тянется, чтобы открыть дверцу, Сынмин удивлённо останавливает: — Нет, ты реально даже не попытаешься хоть что-то сделать? Хан глубоко выдыхает через рот в сторону окна. Ещё немного — и самообладание покинет чат. — Да что? Что ты хочешь, чтобы я сделал, Сынмин? Если я такой конченный, зачем я тебе нужен? Просто зачем? Найди себе получше, кто будет в лобик целовать и на каждую встречу нестись. Я в отношениях. Меня там ждут. Всё. Точка. Конец. The end. Извини, если поступил с тобой плохо. Ну, правда, извини. Мне, может, в письменном виде перед тобой извиниться, хотя в душе не ебу, за что должен извиняться. За то, что каждый раз шёл на диалог после твоих истерик? За то, что ты меня отшил, и я учтиво не стал разводить говна из этого? Было и забыли, хотя там, блять, даже не было ничего. Может, за то, что каждый раз шёл на поводу твоих, сука, желаний? За то, что каждый раз старался тебе доказать, что ты хороший и способный человек, и не надо придумывать лишнего? Ну да. Мразь, каких поискать. — И искать не надо. Зачем делал всё это, если тебе изначально похуй было? — Бля-я-я, Сынмин, я не знаю, мне со стенкой диалог уже проще построить. Потому что ты казался норм парнем, почему бы не поддержать? Мне надо было сказать тебе иди на хуй в самом начале? Ну, видимо, реально надо было. — То есть, ты изначально так ко мне относился, да? Просто нахуй хотел послать, а притворялся, что моя компания приятна. У Хана ощущение, будто он со школьником в интернете собачится. Тем самым, который из тясячи символов вычленяет тридцать, на которые удобно ответить. — Да. Да всё именно так, Сынмин. Всё. Я могу пойти? — Тебя никто и не держит. Но это будет реально точка. — Да нечему ставить точку, ё-маё, у нас и не было ничего. — Нашей дружбе. — Тогда желаю тебе друзей получше. — Спасибо. Всё-всё, уходи. Раз тебе сказать больше нечего, уходи. Хан дёргает ручку, вдыхает свежего воздуха, зимнее солнце липнет, заставляет прищуриться. Люди какие-то шумные, и ощущение, что каждый на стороне Сынмина и на Хана осуждающе смотрит. Но, на удивление, облегчение по телу прокатывается. Хана теперь Сынмин не волнует никак, ни прямо, ни косвенно. Наконец-то. Джисон просто Минхо обнять хочет. Возвращается в квартиру, так и делает. — Что там? Совсем грустно всё? — Хо целует в висок, поглаживает по спине. — Если я больше ни одного сообщения от него не увижу, я считаю это победой. — Совсем разругались? — Наверно, я не знаю. Если честно, надеюсь да. — Ты нормально? — Пока ты здесь, всё заведомо лучше некуда. — Ладно, — Ли посмеивается, и для Джисона это лучше всех лекарств от переживаний. Он Минхо поражается. Как тот находит силы улыбаться и поддерживать, когда самого жизнь так переехала и помотала, и Джисону вновь свои проблемы кажутся такими мелочными и далёкими. Он здесь с Минхо. У него есть ахуенный друг, с которым они прошли огонь, воду и медные трубы. Нет проблем с учёбой, долгов, он ничем не болеет и имеет крышу над головой. Пусть они не в самых близких отношениях, но за пару сотен километров оба родителя живы и здоровы. И Хан начинает думать, что и правда вот прямо сейчас живёт лучшую жизнь. — Нам бы пообедать. Пошли в ту кафешку у общаги, мы заслужили той божественной говядины. — Пошли. Минхо кажется, он Джисоном теперь уже никогда не надышится. Вечерами их музыкальными, видом занятой спины, разговорами о важном и неважном. По-настоящему ценить начинаешь, когда теряешь, но Минхо теперь искренне хочет верить, что с потерями в жизни покончено. Он сделает всё, чтобы стало покончено. А ценит уже больше жизни.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

— Так, у нас так-то время вроде не ограничено, но давайте побыстрее, — эхо женского голоса теряется в общем шуме. Люди делятся маленькими кучками, каждый о своём, но все одновременно при деле. — У меня тут копии сценария, подходите, разбирайте. За каникулы сценарий успели более-менее утвердить, но Хан выпал из событий настолько, что, шустро пробираясь сквозь строки, словно первый раз этот сценарий видит. Минхо тем более. Его уже начинает понемногу есть тревога. Чана до сих пор нет, и отпуск ощущается не выходными, а прогулами. Их номер стоит ближе к середине. Так как прогон сегодня первый, ни инструментов, ни реквизита в зале не имеется. — Глядите! — Ликс подходит в натянутой холщовой рубахе, — Чанбин откуда-то притащил. — А он тут? — Хану вообще-то не интересно, но зачем-то спрашивает. — Тут, телефон кому-то продал. Это точно талант. Ну чё? Похож я на провинциального паренька? По-моему, вылитый. — Ну, тогда ноги в руки и на поля работать. Только конверсы переодеть не забудь. — Да ну тебя. Мне вообще нравится. Я, наверно, отожму её потом, если отдадут. — А мы танцевать будем сегодня? — доносится вопрос со стороны. — Не будете. Сегодня так, — ответ откуда-то поодаль. — Блин, а зачем мы вообще припёрлись тогда? — Потому что всем прийти сказали. Некоторые разыгрывают мелкие сценки. Сону смотрит в текст без особого удовольствия, и Минхо начинает сомневаться, что актёр был подобран удачно, но, наверно, они знали, что делают. Может, актёр Сону действительно отменный. Обстановка непривычная, гул голосов, возмущения, восклицания, смех, и всего так много. Хан рядом, и Хану атмосфера нравится. Сколько бы страстей ни кипело в их самом дружном на свете коллективе, есть свой шарм. Объединение общим делом, вовлечённость в победу. В студсовете даже заминки и в моменте крайне раздражающие аспекты их решения опосля превращаются в набор забавных историй. Когда выпускаешься и есть что новым знакомым рассказать. Когда витает уверенность, что вкусил студенческие годы сполна. К ним подходит Чонхи, смотрит обеспокоенно, обращается к Минхо: — Чана нет ещё? — Не знаю, — мотает головой Минхо, — видимо, нет. — Странно, опаздывает. Минхо неуютно. Чан никогда не опаздывает, от чего пробирает опасениями, а придёт ли вообще. Хо и сам не знает, хочет этой встречи или не хочет. Зависит от того, что с Баном стало за два дня. Вывела психика его в разряд нового бешенства или в разряд уныния, но Хо, если быть честным с самим собой, каждому варианту не особо рад. Всё в тот вечер произошло чересчур импульсивно. Становится шумнее, летят приветствия. Минхо выныривает из чертогов разума, первым делом подмечает напряжённое лицо Джисона. Следует взгляду, видит председателя. Кожа становится гусиной. Чан выглядит уставшим, как Хо после четырёх смен. Приветствует всех уныло, но тянет уголок рта в фальшивой улыбке. С ходу анализирует присутствующих, узнаёт, как обстоят дела, даёт команду расходиться по местам и начинать прогон. Все слушаются, но обстановка заметно утяжеляется, будто Чан одним присутствием сеет в помещении угнетение. Минхо с Джисоном сидят на стульях за правой кулисой, Бан поднимается на сцену по центральным ступенькам. Когда они с Хо встречаются глазами, хочется невидимкой стать. Минхо ничего понять не может, не видит на лице ни ненависти, ни радости, ни раскаяния, ни злости. Ничего. Чан лишь быстро отворачивает голову и уходит за левую кулису. У Джисона аж под ложечкой сосёт от напряжения, но виду старается не подавать. Ему вопросов по поводу разбитой щеки за полчаса поступило больше, чем поздравлений с Днём рождения в самые общительные годы. Особо пытливые и кого особо заботит чужое грязное бельё уже начали перешёптываться, связывая догадки в неправдивые истории. Минхо к концу собрания полностью разделял негодования танцующих. А зачем приходили вообще? Когда очередь дошла до их номера, Чонхи всего-то дала отмашку: «Так, тут Минхо и Хан выходят» и двинулись далее по сценарию. Между делом к ним подлетал Ликс, старался разбавить обстановку дедовскими шутками и задорно кичился, что про спор не забыл и почти весь текст выучил. Но помогало с переменным успехом. Минхо вообще не помогало. Чан назначает следующее собрание на конец января, Минхо с ещё большим разочарованием вспоминает: точно, ещё же экзамены сдавать. Его зачётка за донат в Лигу отправилась в руки к Чонину ещё перед каникулами. Но первый из оставшихся экзаменов уже послезавтра, а затем буквально через день следующий. Готовился ли Минхо? И не начинал. Репетиция заканчивается, Минхо снова ловит знакомую тревогу. Чан за всё время своего присутствия в актовом зале успел в Минхо дыру просверлить. Феликс поглядывает с опаской, чуть дёргает подбородком в вопросе, ждать ли Джисона. Хан смотрит на Чана с неприкрытой враждебностью, но Минхо тихонько кивает, и Хан уходит с другом, напоследок шепча под ухо: «Я на связи». Как до такого дошло? Неуместные воспоминания колются под коркой, как они с Чаном ловят бабочек и жуков летом, смеются, а сейчас их даже наедине оставить боятся. Это грустно. В самом ярком и неказистом проявлении данного чувства — грустно. Шаги резонируют с сердечными сокращениями, Чан говорит тихо: — Поехали к тебе. Минхо низко опускает голову, плечи невольно напрягаются: — Это плохая идея. — Я не хочу говорить о личном в университете. Лишние уши везде найдутся. Я ничего не буду делать. Пожалуйста. А Хо обыденно страдает наивностью. Верит. Соглашается. Быть может, потому что до сих пор хочет надеяться, что всё не испорчено окончательно. — Такси? — Я вызову. Добираются молча, пальцы путаются в связке ключей. Они входят, не проронив ни слова. Хо, не стягивая куртки, проходит к окну, осматривает замершего у порога Чана. Тот глядит пусто, как осматривают прижившийся угол перед долгим отъездом. Дуни обнюхивает чужую обувь, а Чан словно только сейчас замечает кружку вторую в раковине, гитару ещё одну, кофту флисовую на спинке кресла. Как на сушилке висит ещё одно полотенце... — Чан? — осторожно зовёт Ли, и Бан выныривает. Промаргивается, не снимая пальто, подходит ближе, почти вплотную. Минхо открывает створку, опирается бёдрами о подоконник, подкуривается. А Чан так и молчит. Минхо бы сейчас сорваться, сказать, что нужно им забыть о существовании друг друга. Но Минхо не может сорваться на Чана. Не получается. — Прости, Хо. Я, видимо, заигрался. Я у психолога был. Сигарета в зубах замирает. — И как оно? — Рыдал час, как девочка маленькая. Сто раз чуть не передумал, пока старался его в такие сжатые сроки найти. Пришлось у родителей денег попросить, но мать будто даже рада была. Спрашивала, почему надумал, но я пока не смог сказать. Просто сказал, что навалилось слишком много всего. — Полегчало? — Не знаю... Она сказала, одним сеансом не обойдёмся точно, но раз я вижу проблему, она уже наполовину решена. Я даже не знаю, что говорить. Прости за то, что наговорил тогда. За всё прости. Прости... Прости, что... Блять, Хо. Я же не такой монстр? Я же не насильник? Минхо закусывает губу. У него в отношении Чана говорить такое язык не повернётся. — Конечно, нет. Все погорячились тогда. — Вы тут вместе были? Вы тут уже давно вместе были. — Да, были... — Ты снова влюбился, да? Как тогда? — Да, Чан. И это хороший человек. И я очень хотел, чтобы это было поводом для радости, а не выяснения отношений. Бан подходит чуть ближе, утыкается лбом в плечо, и Минхо слышит тихие всхлипы. Им снова по четырнадцать, а в руках у Минхо забитый мальчик, который нашёл единственного, в чьём присутствии можно плакать. Он снова не сильный, не статный, не первый. Он напрочь заблудившийся, запуганный, множество раз, как немного, так и непоправимо оступившийся. У Минхо каждый раз от его слёз будет сердце сжиматься, но в этот раз он не наступает ни на какие грабли. Потому что эти слёзы проливаются не от безысходности, а от принятия собственных ошибок. Они проливаются от страха перед новым жизненным этапом. Чану предстоит большая борьба, а Минхо не понаслышке знает, что нет борьбы тяжелее, чем с самим собой. Особенно, когда приходится вести её самостоятельно. Минхо теперь не поможет, он уже почти прошёл путь, осталось замести самые глубокие следы. Будет ложью сказать, что он сделал это самостоятельно, помощь Джисона переоценить невозможно. Как и незаметное, но влияние людей, которые успели ему повстречаться за эти три года. И Чан своих обязательно встретит, однажды отыщет своего Джисона. Он пока у самого подножья скалы, которую долго и упорно предстоит разбирать по галькам, но Минхо не сомневается — Чан справится. Чан достигатор, так что не важно, кто будет соперником, Чан даже сам себе не проиграет. В этом проявлении своей личности он намного сильнее Минхо. — Хо, я не хочу тебя терять. Я пройду терапию, пальцем тебя не трону, только не уходи от меня. Как друг, останься как друг. — Чан, — Минхо говорит мягко, легонько похлопывает по спине, — ты только не бросай терапию. Ладно? Я не уйду. Ты можешь писать, говорить, как дела. Можем там... Гулять иногда ходить. Но поверь мне, со временем отпустишь. Ты только пойми, может, не прямо сейчас, но обязательно пойми, что делаешь это в первую очередь для себя. Когда поймёшь, и люди найдутся, которые сами к тебе искренне потянутся. Мир вокруг очень интересный. Я клянусь, что если ты хотя бы попытаешься этот мир увидеть, поймёшь, что я давно не тот, кто нужен. Точно не в том ключе, в котором ты меня видишь. — Я не брошу, точно не брошу. Но я не хочу, чтобы ты ненавидел меня. Я виноват перед тобой, перед Ханом, наверно, даже перед Хёнджином. — Если ты это понимаешь, значит, у меня уже нет поводов тебя ненавидеть. Да я и не собирался. Я просто хочу, чтобы ты наконец-то сам себя из клетки выпустил, но у меня уже нет сил тебя из неё вытаскивать, Чан. Я тоже живу эту жизнь и хочу жить её спокойно. — Я же даже не задумывался, что тебе неприятно всё это. Не замечал, не смотрел. Я всё думал, что ты мой, хотел, чтобы так было. А ты, оказывается, никогда им не был. Минхо молчит, делает глубокую затяжку: — Оба виноваты. Как ни посмотри, но оба виноваты. Так что не грузи себя чересчур. Мне никто не запрещал говорить, а я боялся говорить. И вот к чему это привело. — Ты и сейчас боишься меня? — Я будто никогда не боялся лично тебя, Чан. Я боялся разбить тебя. Или разозлить. Не знаю. Я слишком много о тебе знаю, только вот это никому в итоге не сыграло на руку. — Мне теперь нельзя здесь появляться? Минхо снова затягивается, думает несколько секунд, и вместе с выпускаемым дымом сам для себя подводит итог: — Нельзя. Прости, но так всем будет лучше. И тебе тоже, поверь. Ни один шов не заживёт ровно, если его постоянно расчёсывать. — Тогда я пойду, — председатель выпрямляется, мелко кивает, смахивает остатки слёз тыльной стороной ладоней, — я буду писать. Да мы и в универе пересечёмся. — Хорошо. Всё будет хорошо, вот увидишь. Хуже уже точно не будет. Ты молодец, что начал что-то делать. — Я надеюсь. Правда надеюсь. Увидимся? — Увидимся.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Остаться безработным не совсем то, что входило в перечень новой счастливой жизни, но что поделать. Минхо много говорил о своём решении с Ханом, даже с Чонином, и все единогласно сошлись, что работа в отеле параллельно с учёбой Хо в могилу сведёт. Удивительно, как он год держался. Но теперь домой слишком хочется возвращаться. Хан пока не переехал к Минхо, захотелось на первое время сохранить романтику пусть и небольшого, но расстояния, да и чтобы Хану переехать, нужно делать в квартире огромную перестановку. Как минимум думать, где складировать одежду Джисона и куда воткнуть второй стол. Однажды они точно займутся этим вопросом. Вероятно, в очень скором времени. Минхо уже второй вечер корпит над резюме переводчика, вылавливает фриланс заказы активнее обычного и наконец взвешенно задумывается над тем, чтобы перепоступить и всё-таки отучиться на ту специальность, которую выбрал ещё в выпускном классе. Хотя бы заочно. Сессия кончилась полторы недели назад, и университет кажется не таким паршивым, когда это единственное место, которое тебе нужно посещать в обязательном порядке. Ну и у Минхо теперь есть стипендия. Возможно, последняя в его жизни, хотя с Ханом экзамены выглядят легче тестов за восьмой класс. — Так, сиди ровно, — не сказать, что Джисон сейчас делает что-то из ряда вон выходящее, кропотливое и требующее высшей степени концентрации. — Да я бы и сам надел. — А хочу я. — Ладно-ладно, — Джисон аккуратно застёгивает серьгу. — Ну-ка, — Минхо поворачивается лицом, Джисон довольно оценивает, — ну, красотища. Пошли к зеркалу. Парные серьги дождались своего законного часа. Кольца Хан носит, но свою серьгу обещался надеть, только когда прокол Минхо заживёт. — В универ носить, наверно, неудобно, но на выход самое оно. Надо ещё какие-нибудь купить. — Лучше гвоздики. — Кольцевых тоже много классных. — Репетировать будем сегодня? — Будем-будем. Минхо приобнимает, невесомо тянет Хана на себя. Джисон игриво перехватывает ладони, сплетая пальцы в замки, ворует невесомый поцелуй. — Останешься сегодня? — Конечно, останусь. По-моему, всё-таки пора переезжать. — Реши вопрос со столом, и добро пожаловать. — Вот и решу. — Вот и реши.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

— Да какого хуя-то?! — Да не ори ты, Сону. Народу туча. День студвесны волнителен и непредсказуем. Минхо проклинает собрание, на котором Хан проболтался, что Минхо отлично рисует. На сцене красуются массивные декорации дерева, пляжа, гамака. И не участвуй Минхо в их создании, подумал бы, что они просто неплохие, но пара заноз и неисчислимое количество перемазанных акрилом часов заставляют в каждой видеть редчайший экспонат. Все сегодня в костюмах, при гриме, даже Минхо с Джисоном не обделили. Но сильнее всех досталось, конечно, джину. — Ты говорила, я не буду синим. И чё за поеботина? — Ну хорошо же смотрится. Мы уже выкрасили тебя, чё ты щас-то возмущаешься? Это просто тени, даже не краски для грима. Смоется всё. Девочки в треть силы повторяют движения танца, актёрский состав — текст, Минхо с Ханом в себе уверены. Чан нервно мечется, перепроверяет всё, будто за любую оплошность его отчислить могут. — Ебучие биологи, — вполголоса выругивается Ёнджун, — они хоть один год могут без выпендрёжа? — У нас в этом году тоже сильно всё. Мы им ничем не уступаем, — Чан в постановке старается не сомневаться, но и другие институты отличись в сторону, к сожалению, хорошую. Однако в этот раз председатель так всех выдрочил на репетициях, что верит — он возьмёт эту студвесну. Они возьмут. Терапия даёт результаты, но дух первенства в Чане не искоренить. Места за кулисами ужасно мало, Минхо рассиживается на коленях Джисона, в ушах блестят колечки и половинки сердечек, тёплые ладони сцеплены на животе. Он наваливается специально: — Раздавишь, раздавишь! — возмущается Джисон. — Не раздавлю. Свет в зале гаснет. Вот и всё. Момент икс настал. И в Минхо начинает прогуливаться подстёгивающее волнение. Ещё полгода назад он и представить не мог, что будет смотреть эту постановку не из зрительного зала. Что будет не вылавливать Джисона зорким взглядом, а сидеть на его коленях. Что Чонин, с которым они за последние полтора месяца стали больше напоминать друзей, а не университетских приятелей, первый раз будет присуствовать как группа поддержки. Что Чан будет напряжённо ожидать их выхода и наконец смотреть на Минхо с пониманием. Минхо знает — это понимание до сих пор даётся председателю через силу, но Чан старается. Он правда старается, и Хо даже не знает, за кого во всей этой истории рад больше, за себя или за Бана. Наконец-то они просто люди, что живут эту жизнь, не спасают и не кидают друг друга в пропасти. Могут говорить легко и радоваться взаимно. Наконец в глазах Чана Минхо становится обычным человеком, который вовсе не всегда его понимает, а люди вокруг обзаводятся лицами. Личностями. Они отыгрывают не без казусов, но, кажется, никто, кроме выступающих, никаких заминок не подмечает. Публика смеётся, где задуман смех, смаргивает слезинки, где задумано трогательно. Феликс не путается ни в одном слове и, стоит признать, насколько бы сладок не был голос Минхо и силён голос Джисона, Йеджи с клавишами и Рюджин со скрипкой становятся иконами всей постановки. — Выкусил! — Феликс брызжет энергией, хоть на марафон отправляй. — Готовь бабки Джи-со-ни, — он пританцовывает, щурится довольно. Слышатся громкие аплодисменты, а Чан с ухмылкой ловит озабоченные лица биологов. Их холодная война длится с момента, как он заступил на пост председателя, ведь до этого институт математиков вообще на призовые места не претендовал, но теперь воинственным духом заражён каждый в кругах внеучебной семьи. И в такие моменты их действительно хочется назвать семьёй, потому что идеей первого места ослеплён каждый, Минхо в том числе. — Ладно, это заслуженно. Завтра переведу. Они выступали последними. Двадцать минут на подведение итогов. Нужно провериться. Студенты толпами выходят из актового зала, одни бредут обойти корпус, другие расползаются к курилкам. Не стоит спрашивать, куда побрели Минхо с Джисоном. — А нас снимали вообще? — Хо чиркает колёсиком зажигалки. Сигареты интересные, такие же горькие и вонючие, как и любые другие, но с сладким фильтром. Обычно Минхо на такие не раскошеливается. — Конечно! Ещё бы нас не снимали. Мы такой перфоманс дали. — Вы были очень хороши, — оба оборачиваются на знакомый голос. Чан стоит, всунув руки в карманы брюк. Много воды утекло, но даже Джисону трудно не заметить рост председателя, так что никто теперь не делает вид, будто они в любую секунду готовы сорваться и бить друг другу морды. — Мы все были очень хороши, — Хо делает затяг, в разговор вклинивается третий голос. — Пиздец вы усвистовали. Подождать не могли?! — Феликс в полном образе деревенского паренька очарователен. Хан убеждён, природа наградила его веснушками ради этой роли. — Ты и так знаешь, где искать. — О, вот вы где, — Чонхи появляется из ниоткуда, робко пристраивается возле Чана, — что думаете? Первое возьмём? — Естественно. Я им лично эти листики в очко всуну, если они нам первое не нарисуют, — басит Феликс, чем вызывает у всех тихий смех. — Ты написала отличный сценарий, Чонхи, — улыбается Чан, — если будет первое, считай, это наполовину твоя заслуга. Чонхи трудно назвать застенчивой, но робеет она сейчас жутко: — Да ладно тебе, перегрелся что-ли? — Говорю по факту. Минхо глазам не верит. Ушам тоже. Чан что, флиртует? Минхо даже не понимает — подшутить, отмолчаться, улыбнуться, удивиться. Поглядывает на Хана, который в ахуе не меньшем. Даже Ликс примолк. — Так это, гитару, кстати, вторую, надо не забыть вернуть, — разбавляет секундную тишину Джисон. — Вернём, успеется, — на председателе тут же читается заранее понимаемая усталость. — Тебе ли не знать, что разгребать всё после студвесны труднее, чем к ней готовиться. — У нас тут новые руки появились. — А мне за рисование доплатят? — Доплатят за первое место, — важно уточняет Бан, — но, я думаю, биологи нахуй пойдут. В этот раз точно. Ничего не имею против биологов, но пора и честь знать. Ожидание смерти хуже самой смерти. В зале эхо обсуждений звонче любых стерео систем, все разодетые и разукрашенные сидят на местах, из зрителей народу уже немного, только близкие друзья и ярые поклонники мероприятия. Комиссия в составе семи человек суетится, коренастый мужчина выходит на сцену, с ним высокая женщина при параде в строгом костюме. В руках грамоты, а за их спинами остались красоваться декорации с последнего номера. Мужичок припускает микрофон, звучит торжественная музыка. В зале все сосредоточены настолько, что кинь спичку, и всё вспыхнет алым пламенем. — Ещё раз добрый вечер, дорогие студенты. В первую очередь хочу сказать, что вы все огромные молодцы, и главное не победа, а участие. В этом году выбор был особенно трудным. Мы спорили, маялись муками выбора, но всё-таки сошлись на финальном мнении. Начнём с наград по отдельным номинациям. Лучший музыкальный номер, лучшая идея сценария, лучший танец, лучшая актёрская игра (Феликс тихо бранит комиссию за то, что это не он). Они взяли лучшую идею сценария. Но всё это мишура на фоне главной номинации. — Итак, первое место в конкурсе театральных весенних постановок по сумме баллов по всем категориям, — Хану кажется, у него пот с виска стекает. Чан упирается локтями в колени и силой мысли рисует в грамоте наименование их института. Хо сосредоточенно сводит брови, — занимает институт, — «бля, мужик, не тяни» шепчет Феликс, — институт Математики Информационных технологий и Физики. Несколько секунд висит пауза. Кто-то хлопает, кто-то, не сдерживаясь, высказывает своё недовольство, а у информатиков ступор. Джисона догоняет одним из первых, он ошалело бросается на Минхо, где-то сверху на них кидается Феликс. Чан неверяще откидывается на спинку сидения. Остальные члены студсовета кидаются друг на друга с победными возгласами, и галдёж стоит такой, будто их не восемнадцать человек, а сто восемнадцать. Чан поднимается, идёт к сцене ватными ногами, потому что, чтобы они ни говорили, не верится. Коренастый мужичок отдаёт грамоту, жмёт руку, говорит, что все проделали отличную работу, остальные выходят на сцену для общего фото. А когда спускаются, к Чану подлетает молодая женщина с короткой стрижкой и чуть не со слезами верещит: — Вы такие молодцы, ребята! — ответственная за внеучебную деятельность. Теперь молится на Чана ещё сильнее. У половины в голове уже выстраивается план, как они будут отмечать победу. У кого-то в мыслях приятно теплится повышенная стипендия. А Минхо просто рад. Даже не знает, чему конкретно, но рад безумно. Когда они покидают корпус, лицо и шею приятно обдаёт вечерней прохладой. Хан о чём-то трещит с Ликсом, Чан в очередной раз похищен компанией Чонхи. У неё, конечно, вопросы сугубо по делу, и их обязательно нужно задать именно сейчас, а сама она, конечно, не знает на них ответов. А Чан, конечно, никуда не торопится и разжёвывает всё так, будто Чонхи не три года с ним на одном потоке учится. И от этого немного на смех пробирает. Чонин, к сожалению, не смог остаться до награждений. Минхо специально немного отстаёт, и от открывшегося вида где-то между лёгких приятно согревает. Он действительно дожил до дня, когда на душе настолько легко. Когда близкие люди могут находиться в поле зрения, и дыхательные пути от этого не тянутся удушающими узлами. Когда не нужно оправдываться, недоговаривать. И Чан теперь не один. Без Минхо, но не один. И будто старая мазоль постепенно сошла. Без неё непривычно. Привыкнув к скованности, двигаться в полной амплитуде всегда кажется чем-то странным, но Минхо постепенно учится. Джисон его учит, помогает вспомнить, каково это. Хо приостанавливается, вдумчиво заглядывается на росчерки персиковых облаков, и сам не замечает, как про себя обращается: «Я знаю, ты тоже за нас болел. Так что часть этой победы посвящаю тебе. Думаю, ты понимаешь, что я не только о студвесне, Джинни». Минхо всё-таки никогда его не отпустит, потому что люди живы, пока о них помнят. Это теперь не любовные мысли, а кусочек сокровенного, уже не ноющий, не вводящий в истерический ступор и не являющийся причиной просыпаться по утрам. Это скромная, но заслуженная дань памяти и уважения хорошему человеку. Минхо уверен, Хёнджин за него сейчас бесконечно рад. — Ты чего? — Хан берёт за руку ласково, второй поправляя лямки рюкзака и чехла гитары. — Домой едем? — Едем, — не опуская головы, отвечает Минхо. — Все разошлись? — Ну, кто-то бухать пошёл. Чана я не спрашивал, но они с Чонхи куда-то пошли. Он вроде хотел подойти к тебе, но чёт не стал. Ликс тоже домой поехал. Все устали. Актовый всем разрешили завтра убрать, там пока не планируется мероприятий, — Хан тоже задирает голову. Вроде обычное вечернее небо, но как всегда завораживающее, если начинаешь всматриваться. — О нём думаешь? — Немного. Прости. — Всё хорошо? — Знаешь, — уголки содрогаются в мягкой улыбке. Минхо уже привычно поглаживает костяшки Джисона большим пальцем, — я невольно задумался, что мне даже не верится в то, что всё настолько хорошо. — Так выглядит обычная жизнь. Без хуйни. Добро пожаловать. Но вообще, если тебе забот мало, напоминаю, что через месяц курсовую надо сдавать. — У меня есть тут один эксперт по курсовым. — Я бесплатно не работаю. — Давай гитару возьму, — Джисон отдаёт без возражений. — Сойдёт за оплату? — Нахлебник. Последний раз такую жирную скидку делаю. В квартире приоткрытое окно, с которого свежо тянет апрелем и уютом. Дуни нежится на пледе, ленится хотя бы у порога их встретить. Первым делом хочется в душ и умыться. Минхо скрывается за дверью ванной комнаты первым. Хан лениво опускается на кровать, чешет своего уже не нового члена семьи за ухом. Провряет мессенджеры. Сынмин «Поздравляю с первым местом» Сынмин пропал с радаров ровно с того разговора. Хан уже успел позабыть обо всех их стычках, о нервотрёпках. Ким появлялся на некоторых собраниях, где была необходимость в его присутствии, но делал вид, что Хана не существует. А Джисон и не нарывался на внимание.

Хан

«Спасибо»

Сынмин «Ладно, Хан, хватит этот спектакль разыгрывать. Давай забудем. Я тогда погорячился» Будь Джисон ещё каплю терпимее, он бы тоже посоветовал Сынмину сходить к психологу. А, точно, Хан же советовал. Смотря на Минхо с Чаном, тоже хочется поверить в чудо. Что Сынмина можно образумить, договориться. Что можно пойти друг другу навстречу. Остаться хорошими приятелями. Только вот Хана с Сынмином ничего не связывает, чтобы так стараться. Ни дружба, ни прошлое, ни настоящее, ни титул «слишком не чужого человека». Может, в сущности своей Сынмин неплохой парень. Но Хан уже никогда не проверит, потому что последняя капля альтруизма улетучивается с сообщением:

Хан

«Нет Сынмо»

«Я забывать ничего не буду»

Сынмин «Ясно» Джисон ждёт полминуты. Отправляет на пробу смайлик. Он снова в чёрном списке. Но это уже не бесит, не расстраивает, вообще никак не трогает. Он смотрит на дверь в ванную, там вода шумит. Минхо забавный выйдет, с волосами в иголочки слипшимися, кожа у него приятно пахнуть будет. Наверно, пошутит, покривляется на то, как Джисон очарованно пялится. На Хо теперь никаких синяков нет. Ни физических, ни душевных. И Джисон теперь чувствует, что нашёл в ком-то дом. Равновесие, понимание, искреннее желание просто быть, тихо, спокойно и счастливо. Хана отчего-то пробивает ностальгия. Он сворачивает мессенджер, открывает заметки. Листает чуть вниз и находит одну сокровенную. Он влюбился с полвзгляда внезапно, в нём пионы цвели в декабре. Межпланетное притяжение, где планеты сердца в пустоте. «Я болью звеню, кто-б послушал. Как расстроенный жизнью рояль. Ты арфа, чьи струны из стужи, но, пожалуйста, спой для меня» Заметка родилась в Рождество. Хан несколько раз пытался этот стих продолжить, затем и вовсе про него забыл. Стужа сошла, Минхо уже никак не соотносит себя с пятидясятидвухгерцовыми китами, да и болью теперь никто не звенит. А Хан думает, что давно хотел себе тату, и, пожалуй, теперь знает, что набьёт. Маленькими буковками где-нибудь на внутренней стороне предплечья или под сердцем. Потому что тогда эти строки для него значили очень многое, как и серьги, как и человек, который стал вдохновением. А сейчас значат ещё больше. — Ты чего? Даже не переоделся. Нормально всё? — Джисон от вопроса вздрагивает, блокирует телефон. — Тебя красивого ждал. — Ну, получается, дождался, — красуется Хо. — Иди сюда, — Хан усаживается поудобнее, раскрывает руки в приглашении. — Нет-нет-нет, Хан Джисон, — отмахивается Минхо, — ты сначала хотя бы вещи уличные с себя стяни. — Какой зануда, — обиженно обмякает Хан. — Ты их стянуть с меня не хочешь? — Надо было начинать, пока я не помылся. Там, кстати, даже дверь не закрыта была, а ты все возможности проморгал. — Ладно, я быстро. Сильно не одевайся. — Оденусь, как капуста. Шмоток теперь гора, — он стягивает с напольной вешалки одну из десятка едва не сваливающихся футболок, — складывать некуда. Хан нехотя поднимается. До последнего старается строить из себя обиженку, но уже на подходе к ванной начинает глупо хихикать. Минхо теперь часто язвит и шутит порой даже хуже Джисона, и Хану это бесспорно чертовски нравится. Он зимой думал, что сильнее в Минхо влюбиться уже не сможет, но с каждым днём всё больше в этом разубеждается. Спроси любого из них, как бы они охарактеризовали сейчас свою жизнь, каждый бы без сомнений ответил, что наступила белая полоса. Хотя и не белая она вовсе. Она яркая, разноцветная, наполненная и счастливая. Наконец каждый думает, что теперь она по-настоящему счастливая. Отношения — это работа. Любить хорошие стороны человека — легко, но они постепенно принимают все, даже самые глубинно чёрные. Вечность — иллюзия. Но, по крайней мере сейчас, каждый из них сделает всё, чтобы сохранить эту вечность хотя бы в рамках отведённого им века. И не важно, кто — Чан, Минхо или Хан, не важно, в какой момент, завтра или через лет пятнадцать, не важно, вместе или порознь, обернётся на свои двадцать один, каждый вспомнит это время как заветное. Как время, когда из разрозненных осколков собрались люди и улыбки. Как время, когда незначимые крупицы огромной системы нашли себя, стали уважать и заботится, осмысливать вещи и поступки. Стали самым важным для кого-то другого. Стали самым важным для самих себя.