Раскраска

Now you’re in the stars and six-feet’s never felt so far,

Here I am alone between the heavens and the embers.

It hurts so hard for a million different reasons

You took the best of my heart and left the rest in pieces.

Минхо никогда не был ребёнком чересчур общительным, но обладал удивительно лучезарной притягательностью. Он в садике всем улыбался, воспитателями отмечался, как спокойный, играл с линеечками и рассматривал картинки дольше остальных. О каждом новом друге вещал домочадцам беззубым ртом, как о восьмом чуде света, а другом Хо тогда клеймил каждого, кто в его сторону подавал голос. А голос подавали — у Ли же цвет глаз вон какой интересный, как у зверька диковинного. В начальной школе каждого первого другом Минхо уже не называл. Он уже тогда выбирал остаться в привычной гостиной, почиркать наполовину сточенными карандашами на пожелтевших от времени листах, хвастаясь шедеврами бабушке. А ещё стихи хорошо наизусть читал. Семьёй принято считать минимум двух человек, для Минхо семья всегда состояла из трёх: отец, бабушка и дедушка. Матери не хватало, но Минхо настолько отдалённо помнил её, что вряд ли бы признал в толпе прохожих. Бледные образы плавали в памяти, но с каждым годом становились всё более размытыми. Мать его бросила. Всю семью Минхо она бросила. Все старались не выражаться подобными формулировками, но по-другому ситуацию почувствовать не получалось. Минхо оставался с отцом, который всеми силами старался тянуть ребёнка в одиночку, но справлялся так себе. Хо и без того большую часть времени проводил в стенах, где пряный аромат домашней еды, у крыльца вечно дед возится со своими рыболовными снастями, а бабушка смотрит телевизор и по выходным слушает пластинки на потёртом и выцветшем проигрывателе. Диски, кассеты, флэшки и usb-порты не котировались. Оба возрастных обитателя настаивали — не то, шарм пластинок ничто не перекроет. В доме том всегда витала самобытная атмосфера. Дед Минхо в былые годы несостоявшийся художник, без подоплёки и какого-то злого умысла уже маленькому Хо раздавал указания, какой кривой квадрат да палку куда подвинуть, чтобы смотрелось лучше. А Минхо и нравилось. Он вносил правки поверх изначального варианта, а деда всегда это смешило, но он Минхо хвалил. Говорил, мол, задатки точно имеются. Переехать в их дом окончательно не было ударом, потому что отец никогда не отрекался, всегда присутствовал, забирал в гости при каждом удобном случае. Покупал сладостей вредных, но вкусных. Дисков с мультиками, которых на ТВ не крутят, и на гитаре учил играть. Дряхленькой такой, на которой корпус в нескольких местах уже едва ли не шёл трещинами, а струны для детских нежных пальцев становились испытанием. Но Минхо проходил это испытание с достоинством, потому что как папа хотел быть. Тот играл до того виртуозно, а пел так заливисто и бархатно, что у Хо каждый раз челюсть падала. Минхо жил жизнь не самую показательную, не самую богатую, но никогда не думал, что плохую. Потому что дед с бабушкой никогда не ссорились; для них лить разговоры наперебой — обычное дело, не только о ценах в магазинах, пенсиях и соседях. Там всегда находилось место поностальгировать о фильмах, поспорить о мастерстве того или иного актёра. Дед постоянно к месту и не к месту пихал свои россказни о том, какие выставки довелось повидать и с кем за руку поздороваться. Бабушка романсы и оперы любила, засматривала и заслушивала до дыр, ни одной передачи не пропускала, где про что-то такое рассказывалось. Вокал преподавала до последних лет, сколько в местном училище позволяли остаться. У Минхо ни тогда, ни сейчас не было вопросов, почему они вместе. Но жизнь заставила проникнуться болью утраты. Отец умер. Рак. Минхо готовился, но всё равно не ожидал. Бабушка с дедушкой настраивали осторожно, отец каждую новую встречу говорил слова добрые, старался не прощаться. Но распорядок жизни неумолим, и не каждому дано находиться в ней долго. Минхо надеялся, что отец провёл её хотя бы счастливо. Двенадцать лет — уже не тот возраст, по крайней мере для Минхо, когда веришь в облака и звёздочки, хотя с возрастом в звёзды всё-таки верить начинаешь. Он тогда даже не сильно понял, что произошло. Ему учтиво дали выбор, хотя, возможно, зря, присутствовать или нет на похоронах. Минхо сказал, что хочет пойти. Странно это всё было, непривычно. Множество лиц грустных, бездыханное и посеревшее тело близкого человека в каком-то ящике, гнусавый мужчина зачитывал речь. Только по окончании процесса что-то догнало. Отца оставили в том ящике здоровом, сам ящик заколотили, а значит, папа уже никогда оттуда не выберется. А затем закопали. Значит, точно не выберется. Но Минхо до сих пор не совсем понимал, точно сон какой-то плохой видел. Процессия окончилась, взрослые хвалили — какой сильный ребёнок, даже не заплакал. Прошёл день, два, три, пять, а отец не звонил. Минхо ещё в тот день знал, что он уже не позвонит, не заберёт и не приедет. Гитара его стояла в комнате Минхо, а Минхо постоянно на ней бренчал заученное, будто это способно воскрешать или время вспять поворачивать. Никто его теперь к себе не забирал, не было ни сладостей вредных, ни дисков новых. Вот тогда Минхо понял. Он пошёл к бабушке, уселся грустный-грустный и расплакался. — Папа ведь не придёт? Не позвонит уже? А женщина в ответе терялась и вместе с Минхо начала слёзы ронять. Говорила, что в жизни так бывает, что папа в лучшем месте и до сих пор Минхо очень любит, и Минхо верил. У него не было повода не верить. Его не бросили, он здесь до сих пор целый и здоровый, а бабушка с дедушкой очень любили, только времени на то, чтобы привыкнуть к отсутствию чего-то настолько привычного, близкого и важного ушло не мало. Но Минхо принял. Детское восприятие мира яркое, гиперболизированное, а новые события способны почти без следа перекрыть боль старых. На Хо след, конечно, остался, но не такой глубокий, каким бы мог быть. Минхо не забыл и никогда не забудет, но твёрдо поверил — папа, должно быть, действительно просто ушёл в лучший мир, а они пока в этом будут справляться. Встреча с Чаном не была чем-то знаменательным. Минхо часто ходил домой с одноклассниками, хотя уже тогда понимал, что они его понимают не очень. Хо к своим тринадцати уже проникся прелестями интернета: ставил в профилях мейнстримные аватары, писал остроумные шутки в твиттер, познавал английский, зависал в фан сообществах, и всё это было куда интереснее развлечений вне стен дома. По правде, за школьными дверьми и монитором его интересовало только искусство, а с ним под боком и так жили два потрясающих проводника и книжный стеллаж. Но Чан всегда брёл один, как в воду опущенный. Дёргался от резких звуков, сторонился других детей, в классе почти ни с кем не разговаривал, а если и разговаривал, то чаще всего только огрызался. Бывало, в него и пальцем тыкали. Хо был не единственным, кому это не казалось правильным, но он оказался единственным, кто решился с нелюдимым мальчиком всё-таки заговорить. Заговорить от чистого сердца, из детского любопытства. Планов на великую дружбу не было, но она случилась. Случилась своим ходом, когда гроза встретила свою радугу. Минхо подростком не был отягощён стереотипами, он, напротив, многим мнениям сверстников объявлял протест. Ему с Чаном дружить было не зазорно, но второе столкновение с суровой взрослой реальностью случилось, когда Хо заметил на друге синяки. Ещё более суровой реальность показалась, когда Минхо понял, откуда они. Тащить из Чана информацию пришлось клешнями, но когда пробка из страха отторжения была сковырнута, Бан вываливал всё, как на духу. Сбивчиво, плача, а у Минхо сердце сжималось. У него тогда было две мысли. Первая: «Раз обещал, значит, бабушке с дедушкой тоже рассказывать нельзя». Вторая: «Слабым нужно помогать». Чана было по-человечески жаль. Не с противной жалостью, которая воспринимается подачкой, а с той, которая про чистосердечное «помочь». Дружбе это не мешало. Минхо обожал забалтываться, Чан являл себя профессиональным слушателем. Чан обожал ковыряться в технике с мусорок и ловить кузнечиков. Минхо был жутко любопытным, хоть и немного брезгливым. Минхо в шестнадцать — уже совсем не Минхо в двенадцать или четырнадцать. Он к шестнадцати уже схему примерно понял, о чём Чану есть смысл рассказывать и куда звать, а с чем соваться совсем бессмысленно. В новом доме друга комната была крутая, Минхо о такой только бы мечтать. Но он ещё тогда думал, что лучше у него ноутбук будет от трёх лишних вкладок перегреваться, а обои — в паре мест отходить, чем вот так, но под неоспоримым гнётом. Сам Ли у деда с бабулей старался ничего лишний раз не просить, они ведь на квартиру откладывали. За почти три года дружбы они с Баном притёрлись друг к другу, как суперклеем склеенные. Недочёты и разногласия, конечно, были, но Хо никогда не обращал на них внимание. У него характер построился сдержанный, неконфликтный. Тем более, зная, откуда заносы друга вылазят, злиться на них не получалось от слова совсем. Но взросление временами брало верх, и Минхо не мог ускользнуть от приступов одиночества. То, что в детстве казалось возвышенным, теперь казалось критично малым. Приятно понимать, что ты для человека важен, но чего-то с годами стало не хватать. Чан уже не был забитым мальчишкой — он был статной фигурой. У Чана уже обязанности, путь к карьере и тиски идеального старшеклассника. А Минхо до сих пор так, «с мозгами ветренными», как говорил Чан. У Минхо не было аргументов оспорить, хоть и за истину он подобные утверждения не воспринимал. Ему до сих пор Чана было немного жаль, до сих пор хотелось дарить хоть закуток оторванности от внешнего давления, ведь с таким отчимом позиция друга казалось очень даже правдивой. Минхо и сам отчима Чана остерегался. А затем пришло озарение. Минхо эту встречу никогда не забудет. Его без ведома вписали в конкурс чтецов, коим сам Хо никогда не являлся. Умением говорить ртом на публику с выражением он точно никогда не отличался. И каждый раз на репетициях в тесном кабинете в мыслях сидело: «Если бы вы знали, как мне похуй, вы бы заплакали». Их труппа мучеников добиралась своим ходом, школа была незнакомая, коридоры казались лабиринтом, а сцена непривычно маленькой даже в сравнении с их актовым залом. Вход за кулисы той сцены располагался прямо с коридора. Школьники кучковались, нервничали, зубрили свои прозы. На скрипучих сиденьях перед сценой сидело ещё тридцать силой согнанных «заинтересованных зрителей» и жюри. У дверного косяка висел список, кто в каком порядке выступает. Минхо предпоследний. «Наверно, лучше бы последний,» — думал он. Негласное правило — лучше всех запоминают первых и последних. Коридор пустел, выступившие занимали свободные места. Минхо теребил листок со своим текстом, перескакивал глазами от строчки к строчке. Он сразу сделал себе установку, что жопу рвать за призовое место не собирается, он не актёр и предупредил об этом заранее. Однако, когда ты уже на месте, люди перед тобой выступают и не все успешно, дух соперничества просыпается. Минхо не расстроился бы, если бы не занял призовое место, однако подумал, что вообще-то шансы имеет. Очередной участник скрылся за дверью, кроме Хо остался всего один парень, на которого теперь не обращать внимания не выходило. Красивый, и сказать нечего. На полголовы Хо выше, стройный, волосы тёмные такие, длинные немного. Губы как у Чана пухлые, а на носу чертовски идеальная горбинка. На запястье три разноцветные фенечки из резиночек, ниток, с бусинками. Точно из рекламы люксового парфюма сбежал или пришёл сюда промоутить новую коллекцию именитого бренда. Незнакомая женщина сама собой нарисовалась из ниоткуда, подошла к этому парню: — Хёнджин, скоро ты выходишь. Давай, надо постараться, не нервничай, последних хорошо запоминают. Тот ответил флегматично, и каплей внимания беднягу не одарил: — Да я и не нервничаю. — Вот и хорошо, — и так же, будто в никуда, испарилась. Минхо пялился секунд десять, не открыто, вскользь: — Тоже силой притащили? — Ага, — не отвлекаясь, кивнул парень, — хотя нет, выгодная сделка. Она мне оценку дополнительную поставит. — А у тебя с литературой проблемы? — Ну, — он чуть вертит кистью руки, — так, пятьдесят на пятьдесят. Литературу-то я люблю, только не всю, которую в программу суют. Я в сочинениях постоянно пишу, как она говорит, ересь всякую, которую она даже если захочет, принять не может. — О, а у нас классная. Она мне наоборот баллов накидывает за мнение нестандартное. Вот теперь Хёнджин заинтересованно поднял голову: — Ого, и на что же у тебя мнение нестандартное? Минхо едва раскрыл рот, чтобы начать говорить, как в этот же коридор выплыла уже знакомая фигура: — Ли, давай, поднимайся, иди за кулисы. Сейчас ты будешь. Будто Хо не знал. Пришлось повиноваться. Уже проходя в дверь, он бросил вполоборота: — Меня Ли Минхо, кстати, зовут. — Хван Хёнджин. Но мы ещё увидимся, пока результаты подводить будут. — Ага, удачи тебе на сцене. — И тебе. Они виделись после выступления. А затем виделись и не после выступления. Много виделись и переписывались много, и вообще их в жизнях друг друга стало много. Семнадцать — прекрасный возраст, чтобы влюбиться, и Хо, сам того не осознавая, по уши вляпался без каких-либо упущений. Подростковая влюблённость почти всегда обладает флёром чего-то недосягаемо прочного и вечного, даже если Хо тогда не брался о таком задумываться. Они обменялись номерами, сначала говорили о вещах обобщённых, вроде любимых предметов, базовых вопросов: «Чем увлекаешься?», учителей обсуждали. Но чем больше клубок распутывался, тем яснее Минхо понимал, что с появлением Хвана его существование поделилось на «до» и «после». Хёнджин был не столько и не только об одинаковых интересах — Хёнджин был о взаимности, о заинтересованности, о лёгкости, о мечтательности. О порывах сумасбродных, но настолько Ли утягивающих, о радости, о умиротворённой тишине в мыслях. Хёнджин не любил драматизировать, не любил ковыряться в головах — он любил быть, как это называют, в моменте. А когда Минхо на одну из прогулок гитару принёс... Трудно описать это чувство словами. Красота в глазах смотрящего. Минхо в смотрящих на него глазах видел не просто красоту, видел то, что впервые захотелось называть «Любовь». Хо нёсся с этой новостью к другу так, что счастье из штанов вываливалось. — Ну и что? — Чан в тот день перебирал вещи в шкафу по указанию матери. Сортировал, что уже совсем износилось, что постирать, а остальное аккуратно раскладывал по полкам обратно. — Чан, ты не поверишь. Я влюбился, кажется. Знаешь, вот как в фильмах! Он такой классный, это просто кошмар. Ну, в хорошем смысле. И ожидалось, что Чан глаза округлит, затем улыбнётся ошарашенно, начнёт с Минхо припрыгивать, спрашивать: «И как оно вообще?». Может, советов каких даст. Будет держать кулачки за их будущее. Вот только ничего из этого не произошло. — Так парень же. — Да какая вообще разница? Будто для тебя это новость. — А типа там, дети, свадьба? Что там ещё из отношений следует? Хо был сбит с толку: — Ты не о том думаешь. Я к тебе поделиться пришёл, а не нотации слушать. Не выспался что-ли? — И что думаешь, сильно счастлив будешь? — Думаю, буду. Вот влюбишься, поймёшь. — Ну... — Бан задержался взглядом на майке в руках, чуть сжал и бросил в кучу с уже износившимися, — может быть. Минхо бы мог уже тогда заподозрить, что реакция слишком далека от ожидаемой, но это же Чан. Чан и чувства, романтика там... Почти как два одинаковых полюса, вечно отталкивающихся. Главное, что Минхо был уверен — в душе Чан всё равно за него рад. У самого Минхо совсем не было времени и желания разбираться с головой друга, а тем более что-то навязывать. У него-то как раз с романтикой всё в порядке, и даже если это всего лишь розовые очки, Хо было плевать. Розовый — не такой-то уж плохой цвет. Хёнджин был великолепен, ровно в той степени, когда даже всплывшие за почти год отношений недочёты не несли за собой и намёка на отторжение. Для Минхо Хёнджин был склянкой с собранными из разных уголков света причудами, и Хо каждой из них восторгался. Хёнджин был про нежность, про заботу, про вовлечённость, и Минхо хотелось ему всю вселенную в дар преподнести. Ли в их отношениях был тем самым, который: «я пожертвую всем миром ради тебя», а Хёнджин и не требовал никаких жертв. Хёнджин принимал всего Минхо, со всеми его рвениями и установками. Их поцелуи всегда были про трепетность, близости про заботу и уважение, а «я люблю тебя» никогда не являлось пустословным. — Нам нужно что-то парное сделать, — выдал одним днём Хван, — что-то такое, знаешь, чтобы на века сохранилось. — Браслетики сплести? — Не-е-е. Это слишком просто. Да и они быстро износятся. А надо, чтобы надолго сохранилось. Минхо задумался несильно: — Картины? — Точно. Я тебе нарисую, а ты мне. Вместе жить будем — на стену их повесим. И письмо ещё туда написать нужно, вложить под рамку. Через лет тридцать достанем, будем читать и смеяться, какими мы двумя дураками влюблёнными были. — А рядом будут сидеть друзья и такие, — Хо состроил недовольную гримасу, — бо-о-оже, да вы и сейчас не лучше. — А потом эти картины с нами похоронят. — Нет, нет. Нужно будет их кому-нибудь передать. Это же такая память. . . . — Смотри, — Минхо протянул телефон с открытой фотографией. Чан принял заинтересованно, но интерес держался порядка секунды. Ровно до момента, пока он не увидел, что на фотографии. — Что это? — Картины парные нарисовали. — Парень с девушкой? Почему не парень с парнем? — Это интерпретация инь и янь. Это мы уже после придумали, но не суть. — Неплохо. Хван мужчину рисовал? — вернул телефон. — Ага, круто, да? Моя так теряется, но вроде вместе хорошо смотрятся. — Ничего так, да. Это мучило. Минхо не понимал, что делает не так, но Чан с каждой встречей и разговором становился враждебнее, даже когда сам на эти встречи звал. Хо бы мог допустить, что друг ревнует, но Хо же никуда не девался. Они не стали меньше видеться, вроде не стали меньше общаться. Минхо уже допускал мысли, что в Чане сидит гомофобия, но и минимизирование разговоров о Хване ситуацию не спасало. Между ними высилась невидимая ширма, а Минхо не понимал, что должен с ней сделать. Он уже давно хотел дружбу, где за него просто могут искренне порадоваться, а получал острое равнодушие. — Чан, что-то не так? Ответ всегда был один: — Нет, нет, нормально всё. — Уверен? — Да. Им уже пора было думать о поступлении. Минхо естественно хотел на языковое или филологическое, но Бан убедил поступать с ним на программирование. Языки и без образования учить никто не мешает, лучшие художники всегда бедные, в музыке ещё пойди да пробейся, а вот на программировании держится само мироздание — такова была позиция друга. Минхо кривился, ерепенился, недовольным котом на всех шипел, но даже бабушка с дедушкой с Чаном были солидарны, и Минхо сдался. Согласился. Понадеялся, что, может, хоть так они с Чаном снова найдут коннект, ведь Ли в точных науках был остолоп, а Чан обожал поучать. Учить, в случае с экзаменами. Бедным художником в их будущей семье будет Хёнджин, потому что Хёнджину с его талантом поступать не в художественное — преступление. Городок вступал в фазу озеленения после зимней спячки. Хёнджин потягивал сигарету, а Минхо привычно смотрел глазами-бусинками, ласково ворча: — И что, правда тебе так это нравится? Вредно же. — Не нравится, просто отвыкнуть от них не могу. У Хёнджина в семье всё было ни хорошо, ни плохо. Никак приблизительно. Хван жил с матерью на давно устоявшихся правилах: она его не трогает, пока он нормально учится и возвращается домой до одиннадцати. Если смотреть со стороны, у Хёнджина было всё необходимое для базового существования: нормальная одежда, еда в холодильнике и крыша над головой. Хорошие карманные деньги от отца, с которым мать была в разводе. На карманных деньгах коммуницация Хёнджина с отцом и оканчивалась. Если смотреть глубже, семьи у Хёнджина не было. Он и мать существовали в доме скорее как партнёры по договору, нежели как родитель и ребёнок. Мать трудоголик, а Хван добросовестно старался не мешаться. Но Хёнджин в своём положении явных проблем не наблюдал. Раз в месяц они с матерью даже выбирались куда-нибудь пообедать, рассказать друг другу, как дела. Добавить в договор коррективы. Минхо это казалось немного тоскливым, но Хёнджин в такие моменты всегда киношно тянул свои сигареты с кнопкой и расслабленно успокаивал: «Есть вещи, на которые я повлиять не в состоянии. Так и смысл расстраиваться». Хвана было трудно назвать ребёнком улиц, но в компании он крутился своеобразной. Где одни пьют, другие курят, третьи просто ёбнутые, во многих характеристики комбинировались. Хван, как можно понять, относился к курящим. Пить не любил. Минхо как-то попал на одну из их сходок, с парочкой обменялся контактами, но, выбирая между шумной неразберихой и Чаном, Минхо выбирал Чана. Хёнджин не настаивал и не обижался, говорил, что он и сам не совсем понимает, чего в своей кучке придурков находит, но пришился к ним крепко. Как-никак, с начальной школы тусуются, и это они только в общем сборе такие припизднутые, наедине каждый очень даже неплохой человек. Проблема масштабировалась внезапно. Хёнджин частенько рассказывал забавные истории про своих друзей: как Сан залез на фонарный столб, или как все чуть не поубивали друг друга, играя в мафию. Хо не сразу заметил, как постепенно эти рассказы практически сошли на нет. А точнее, понял, когда уже было поздно. Он возвращался от Чана пешком, вёл соревнование с камушком под ногами, в наушниках что-то играло, а внутри тёмным маятником колыхалась досада, что их разговоры снова свелись ко всему ни о чём, но теперь хотя бы геометрия отвлекала. К ней Минхо испытывал отдельный подвид раздражения. Он набрал Хёнджину без надежды на долгую беседу, сильно отвлекать не хотелось. Просто бы голос услышать, чтобы немного радостнее на душе стало. Гудки шли долго, трубку наконец сняли, но вместо улыбки лицо испачкалось настороженностью. Хван вроде говорил как обычно, а вроде совсем не как обычно. Заторможенно, обрывисто, нёс какую-то чушь и смеялся, как ненормальный. — Хёнджин, что вы там делаете? — вопрос без угрозы, вопрос с резко подскочившим волнением. — Сидим-сидим, Хо. Отдыхаем. — Ты же точно не пьян, что с тобой? — Со-о мной... Всё хорошо. — А по-моему, не очень. — Всё правда-правда-правда хорошо. Хо-я, прости пожалуйста, мне не очень удобно говори-и-ить, на завтра, ладно? Я люблю тебя. По возвращению домой история поиска стала выглядеть так, как Минхо ни при каком раскладе и представить себе не мог, но Минхо не в вакууме живёт. Не нужно проверять на себе, чтобы знать, как примерно выглядят последствия того, чем половина его ровесников баловалась. Он отчаянно надеялся, что знания симптоматики его подвели, но оказалось, что Минхо в своих догадках попал не в бровь, а в глаз. Он смотрел понурым взглядом в стол и не имел ни малейшего представления, что должен делать. Часы на стене надоедливо тикали. Ноутбук шипел так, будто вместе с Хо негодует. Кто угодно бы был замечен на подобном, у Ли бы ни один мускул на лице не дрогнул. Но это Хван. Хван, который, судя по всему, траву не в тот день попробовал. Хван, за которого Хо в моменте начал переживать так, словно любовь всей его жизни уже одной ногой в рехабе. Ли пытался сам с собой договориться — трава не героин. Ну побалуется и перестанет, но переговоры прошли безуспешно. На следующий день Минхо спросил в лоб. Хёнджин не отнекивался, понимал, что бесполезно. Не хотел обманывать настолько дорогого человека. — Хёнджин, — Минхо говорил тихо, точно спугнуть боялся, — ты же понимаешь, что это может плохо кончиться? — Я понимаю, прости. Прости, я обещаю, что не буду. Если тебя это так задевает, я обещаю, что не буду. Но обещание нарушилось раз. Нарушилось два. Минхо имел глупость рассказать обо всём Чану, который будто и ждал повода с цепи сорваться. Рычал, мол, надо бросать таких, и дело с концом. «Нарики — люди потерянные». Минхо был не согласен. Во-первых, он никому не даст бросаться такими словами в адрес любимого человека. Во-вторых, как Минхо мог бросить, когда так любит? Он даже разозлиться не мог, бескомпромиссно верил, что поможет, придумает что-нибудь. Хёнджин не зависимый, а они раздувают из мухи слона. Это до сих пор был Хёнджин, который вторая половина собственного сердца, без которого даже кровь циркулировать нормально не смогла бы. Минхо не хотел давить, не хотел разжигать ссоры, но, скрипя зубами, в одну из встреч всё-таки тихонько выдавил: — Джинни, скажи честно. Ты не хочешь останавливаться или не можешь? Там точно только трава? Хван обнимал, как в последний раз, и Минхо никогда не узнает, за что именно было столько раскаяния в голосе. За то, что правда откровенно хуёвая, или за ложь, которую Хёнджин, наверно, и сам себе простить не мог, даже если Хо прощал. — Я не знаю. Там только трава, она же даже наркотиком не считается. Просто это... Состояние забавное? Тебе снова в нём находиться хочется. Это же вопрос двух-трёх часов, развлечение на вечер. Голова отключается, тебе весело. — А без этого тебе не весело? — Мне с тобой хорошо, с тобой лучше всего. Так что, если для тебя это настолько важно, я не буду больше. Я, конечно, уже обещал, но в этот раз точно обещаю. Прости, Хо-я, прости, что так нервничаешь из-за меня. На дворе уже был апрель. На берегу в тот день было особенно красиво. Минхо верил. Искренне верил. Наивно верил. Через несколько дней, в пятницу, Хван на добром слове снова ушёл к своим. Хо пальцы за спиной скрещивал. Весь вечер в диалоге висела тишина. Минхо даже к Чану не пошёл, чтобы в очередной раз не выслушивать бредовые идеи и наставления, что любовь приходит и уходит, а с такими дела иметь себе дороже. Ли звонил, когда на часах был уже одиннадцатый час, никто не ответил. Не пойман — не вор, так ведь говорят. Хо этой поговоркой удавиться был готов. Хёнджин, видимо, снова обманул. Не сдержался. Минхо прекрасно понимал: тот не брал трубку не потому, что говорить не хотел, а потому что Минхо расстраивать не хотел, но сделанного было уже не вернуть. Чувства давили непонятные, это не обида, не разочарование — безысходность какая-то. Минхо снова не знал, что делать. Поверить, что и правда ничего страшного? Ну, дует раз в недельку, может, и не зависимость. Может, это Минхо чего-то не понимал и надумывал проблемы там, где их не было. Хёнджин же никак от этого не менялся. Многие так развлекались и были живы-здоровы. Поступят, уедут, люди сменятся, они заживут вместе, и забудется. А затем раздался долгожданный звонок, вот только не с номера Хёнджина. С незнакомого. В трубке звучал перепуганный голос Сана, Хо даже не сразу его узнал. — Минхо? — Я. Что такое? — Короче, я не знаю, тут пиздец. Ты приходи на перекрёсток около супермаркета продуктового. Ты прямо беги, блять. — Что случилось? — Хёнджина сбили. Мы не ебём, чё делать. Приходи, блять, пожалуйста, приходи. Сказанное едва до понимания доходило. Всё в тумане. Как он подорвался, как на ходу худи накинул, как трясущиеся пальцы даже кроссовки не зашнуровали, побыстрее шнурки по бокам внутрь распихали. Голоса бабушки с дедушкой, которые спрашивали, куда он, а у Хо слов не находилось. Как он нёсся на этот перекрёсток с такой скоростью, что на языке вкус металла отпечатывался. И уже издали слышались звуки сирен. Он остановился чуть поодаль суетящихся медиков, и небо с землёй перепутались. Тело. Обездвиженное, переломанное тело. Кровь на лице, на одежде, на волосах, на асфальте. Неподалёку люди в форме осматривали машину, фиксировали все детали происшествия. И до этого момента ещё была тихая надежда, но рассеялась, когда погруженное на носилки самое родное накрыли чёрным плотным полиэтиленом. Это конец. В те секунды можно было фиксировать второй труп. Кучка зевак, проходящих в это время мимо, толпилась, охала. До Хо долетел знакомый голос: — Это пиздец, — Минхо повернул голову. Сан. Стоял до сих пор до смерти напуганный. А у Минхо речевой аппарат отнимался. — Он выкурил, ну, мы вместе все, а его прямо крепко берёт, особенно с водника. И он в шизе какой-то завопил: пойду к Хо! Я такой еблан, опять чё-то там. Ну, нам делать нехуй, мы с ним пошли. Думали, у ларька разойдёмся. А он, ну прямо, пиздец короче, не надо было ему никуда выходить. Да никому не надо. Тут красный горел, а машин не было. Мы даже посмотреть не успели, как он на эту дорогу пошёл, а там машина вылетела. Это, сука, за секунды всё. Минхо, блять, он всё, да? Раз накрыли, значит всё, да? Тут прохожие скорую вызвали, я думал, ты вызовешь, они же если бы к нам накуренным приехали, вообще пиздец. Да хули бы они поехали, по голосу бы сразу поняли. Да кто мы-то, эти разбежались все. У Минхо осознание случившегося ни в голове, ни в душе, нигде не умещалось. Он стоял насильно обездвиженный, будто стараясь поверить, что застал какую-то случайную аварию. Что сейчас Хёнджин позвонит, скажет, что целый и невредимый вернулся домой. А рядом не Сан, просто парень похожий, который просто обознался. Что под чёрным полиэтиленом кто-то другой, не Хёнджин. Там не мог быть Хёнджин. Даже рука с носилок, как в фильмах, не свисала. Носилки занесли в карету скорой помощи, будто и не было здесь никого. Только алое, асфальт покрасившее, напоминало. Было. Сознание раскалывалось, не могло принять. И в их маленьком, так заботливо выращенном садке внезапно сгорело всё до последней травинки. — Сан, — у Хо губы едва шевелились, — не говори мне ничего. Это вы, блять, это всё вы... — Не, не, — на повышенных тонах возмущался Сан, — ты нас не плети, его же не заставлял никто. Вообще, к тебе же пошёл. Дыхание сбивалось, шоковое состояние не сходило, сердце отбивало вальс смерти. Хо не знал, что ответить. Может, и правда он виноват. Не спас. Не отговорил. Не убедил. Слёзы катились по щекам, копились на подбородке, оставляли разводы на ткани. Конечности висели бессильным желе. Минхо трясло, знобило, разрывало. Он не мог остановить слёз, даже когда медики и полиция разъехались. Не понимал, сколько там простоял. Не заметил, как Сан до него не договориться, не докричаться не смог. Не представлял, куда податься. Только позвонил Чану и в бреду проговорил: — Хёнджин умер. Чан тогда пришёл, нашёл Минхо, который сидел почти у обочины и ревущим стеклянным взглядом автомобили провожал не моргая. Уговорил подняться еле-еле, отвёл домой, обрисовал картину бабушке с дедушкой. Те с каждой подробностью на несколько лет старели, не только от горечи за потерянную молодую жизнь, а от ужаса при виде собственного внука. Минхо тогда себя не видел, и слава Богу, потому что и сам бы наверно поседел. У него в глазах тогда стёкла о тот самый асфальт бились, солёные ручьи едва не проели борозды на щеках, а запястья до красноты были стёрты, пока он держался за них, обнимая колени и сидя калачиком у дороги. Голоса не было. Минхо в тот день больше ни слова не проронил. Не смог, ведь внутри всё так вопило, что и рта раскрыть не получалось. Детский мозг мог принять утрату, поверить, что папа отправился к звёздам, а затем новые яркие события вытеснили боль предыдущих. Ведь тогда хотя бы бабушка с дедушкой были рядом. Родительская забота витала, и казалось, это можно пережить. Компенсировать. Когда от тебя отдирают кусок себя самого, в звёзды верить перестаёшь. У Минхо на похоронах случилась такая истерика, которой даже мать Хёнджина похвастаться не могла. Пришлось силой уводить. Минхо не понимал, зачем существует. Всё вокруг стало ненужным, пресным, ненавистным... Хо не понимал, кого винить, не понимал, как жить. Неделю не появлялся в школе и рыдал так, что диафрагма надрывалась от спазмов, губы немели, веки от опухоли не разлеплялись. Хёнджина не было. Нигде теперь не было. Он в таком же ящике, из которого не выбраться, закопан глубоко в землю. Никто не будет помнить Хёнджина так, как помнил Минхо. Хёнджин поселился не только в сердце, в самой сути Минхо как человека. Хёнджин успел поселиться, и тогда этого человека раздробили, собрали из ошмётков самое красивое и ценное, а потом закопали вместе с телом. Хо не спал. Засыпал, просыпался, орал, выл от кошмаров. Отказывался от еды, не вылезал с кровати, точно это могло помочь остаться в коконе, за которым внешнего мира не существует. Минхо весь мир без Хёнджина отрицал. Не желал и мимолётного взгляда бросать на небо, под которым любимого человека уже никогда не будет. Это страшно до такой степени, что появлялись мысли увезти его и прокапать. Через неделю попустило. Хёнджин бы не хотел ему такой боли. Не хотел, чтобы с одной жизнью оборвалась другая. В такие рассуждения Минхо старался поверить, но они казались в тот момент такими смехотворными. Зачем делать хоть что-то, если в любой момент можно вот так глупо отправиться на тот свет. Но зачем-то делал, пока жив, нужно что-то делать. В школу ходить, экзамены сдавать, потому что здесь до сих пор были бабушка с дедушкой, а Хо так поздно начал замечать, как на кухонном столе медикаменты копятся. Не ему, им, ведь для любящего родителя нет казни изощрённее, чем видеть, как собственное чадо медленно, но верно затухает. В Хо неприятие и потеря смыслов с попытками посмотреть в завтрашний день соотносились слишком непропорционально. Минхо хотел умереть, так сильно хотел умереть всю ту неделю и столько месяцев после, чтобы найти, догнать, ещё хоть разок увидеться, хотя бы пару слов на прощание обронить, но не мог. У него по-прежнему оставалась семья, он не мог её так подвести. Хо впервые нашёл в себе силы прийти на его могилу лишь в конце лета, перед самым отъездом. Ноги сами собой первым делом привели на могилу отца. Это должно было быть больно, но почему-то, наоборот, придавало сил. Мнимо, но придавало. Будто фантомные руки плечи обнимали, и далёкий голос для одного Хо слышно шептал: «Ты уже справился однажды. Так что и теперь обязательно справишься». Хо не смог удалить ни переписок, ни совместных фотографий. Совсем недавно вновь начал брать в руки гитару, но дольше, чем на несколько минут, не выходило. Кисти и карандаш не мог. Тремор охватывал. Минхо до сих пор временами казалось, что всё это не правда. Что ещё немного постараться, и он обязательно очнётся, этот кошмарный сон кончится, и он наконец увидит того, чьи родинки, очертания, привычки, голос, кажется, вечно будут клеймом жечь на слизистых. Обнимет отчаянно крепко, расплачется и пообещает впредь никогда-никогда не отпускать. Ни на шаг не отойдёт. Но вот Минхо медленно опустился на корточки, посмотрел на высеченное в граните имя человека, который уже не первый месяц отдыхал от мирского. Посмотрел на клочок земли, где под метрами грунта, памяти и сожалений до сих пор жили любовь и Хван Хёнджин. Кладбище первый раз казалось настолько невыносимым местом. Он старался держать себя в руках, но стоило с губ сорваться имени: — Джинни, — сил не осталось. Это что-то на грани предсмертного вздоха, его так трясло. — Прости меня. Прости меня. Ты же в лучшем мире, да? Я в ВУЗ поступил, с математикой этой маялся, думал, Чан меня убьёт. Картины наши увезу с собой, мне, кстати, в честь сдачи экзаменов гитару подарили новую. Буду тебе играть. Ты меня иногда слушай там. Я стольких напугал, если честно. Без тебя трудно... Ты только не покидай меня окончательно, ладно? Мне даже поговорить, кажется, теперь не с кем. Так, как с тобой, не с кем. Я справлюсь, я обязательно справлюсь, только ты пообещай... — он вдыхает поглубже, сжимает челюсти, — ничего не обещай. Если ты и правда на звёздах, ты только не вини меня, что я слабак такой. Мне вот Чан говорит, что всё хорошо будет. Всё ведь будет хорошо? Мы же однажды встретимся снова, однажды обязательно, но ты лучше меня не жди. Если там на звёздах и правда что-то есть, доживи там тоже счастливо. Я люблю тебя, Хёнджин. Я так люблю тебя... Всегда буду. С появлением Хёнджина жизнь и правда поделилась на «до» и «после». А теперь Хо болезненно ясно понимал, что по-настоящему на «до» и «после» она поделилась, когда Хёнджина не стало. На выходе с территории ожидал Чан: — Всё нормально? Вопрос риторический. Минхо вёл головой вправо, влево, но на словах отвечал: — Нормально. Чан. Чан рядом. Чан звонил, когда Ли и без того уже садился за тесты. Чан встречал у самого крыльца дома, хотя если Минхо наскрёб в себе мотивацию собраться и вообще из дома выйти, значит, в школу бы и так уже дошёл. Но недооценить поддержку друга было невозможно. Бабушка с дедушкой ему памятник возводить были готовы, думая, что без этого чудного паренька их внук, несомненно, загнулся бы. Минхо уже ничего не знал, но как положено любому на его месте, благодарил. Может, и действительно без Чана загнулся бы. Встречи их, где Бан, уже как по шаблону, выругивался: — Просто куча баранов. У них по две строчки надо было выучить, какого хуя готовлюсь только я. А Минхо уже почти заученно отвечал: — На то ты и Чан. Прости, что участвовать отказался. Родители что в итоге сказали? — Похвалили, довольны. — Ну и хорошо же. Отвлекало это всё немного. Помогало принять реальность. В новом городе всё ощущалось легче, всё-таки психика взрослого человека пусть и растягивает процессы, гнётся туже, но работает по аналогии с детской. Другое жильё, непривычные проблемы, лица незнакомые. Заботы, погружение в чужеродную суету, где у бабушки с дедушкой на шее уже сидеть не хотелось. И боль медленно затиралась катышками. Окончательно след на листе памяти не стираем, но с этим, чувствуется, уже можно было как-то работать. Минхо старался работать. Насколько успешно — оценке не подлежит. Весь первый курс сливался в однотипное месиво. Хо доделывал ремонт, по вечерам мыл полы в местном баре под аккомпанемент вечно свистящего себе под нос бармена, старался примерить на себя эту злоебучую маску программиста, подобрал в подворотне котёнка, много читал, смотрел какую-то бурду и не желал ни на секунду оставаться наедине с собственными мыслями. Новый город определённо ощущался легче, но лёгкость была лишь в том, что в нём Минхо находил бесчисленное количество путей для побега от себя самого. В самом себе по-прежнему было темно и сыро. Как в заброшенном подвале, где голодные собаки по углам скулят и с потолка капает. Хо ни с кем из группы разговоров не заводил. Исключением был только Чонин, но это заслуга исключительно Чонина. Хо до сих пор задерживался взглядом на счастливых парочках, которых и искать не приходилось — пестрили отовсюду. Хо по-прежнему искал правых и виноватых. Хо смотрел на себя в зеркало с ненавистью после каждого знака внимания в сторону своей внешности, а особенно цвета глаз. Минхо видел в них проклятие. Будто многогранные двухцветные переливы с самого рождения расписали ему несчастья на жизненном пути. Однажды перебравший и задержавшийся в баре мужик пытался клеиться к Хо, пока тот недовольно выпроваживал уже нелегального посетителя, в выражениях не сдерживаясь. У входа неон отдавал белым, и когда вонючее нечто признало, что с Хо ему ничего не светит, пьяно промямлило: «О-о-о, эти твои, тьфу, ошибка природы да морда смазливая. Ты ещё меня вспомнишь, сопляк». Хо ничего тогда не ответил, молча вернулся к должностным обязанностям и подумал, что, может, хоть что-то умное изо рта этого недалёкого да вылетело. Книжки по психологии и тематические видео в истории просмотра начали появляться лишь на пороге третьей сессии. Хо понимал, что с ним творится слишком неладное, но решать это неладное оказалось подобием операции по удалению опухоли с закрытыми глазами без опыта. Хо ужасно хотел с кем-то просто поговорить. На психологов денег не было, к университетскому Минхо не хотел. Чонин отпадал сразу. Чан... Чан, по правде, никуда и не девался, он без ограничителей в виде школы и родителей у Хо прописался, как вторая тумбочка. Хо всё это время было от присутствия друга ни горячо, ни холодно. У Чана со сменой обстановки список проблем совсем не поменялся. Только возмущался он теперь в адрес тех, чьи имена Минхо были не знакомы. Ну, возмущается и ладно, это же Бан Чан. О Хване разговоров не велось ни разу, это стало табу. Любой намёк на имя Хван Хёнджин обрубался в зародыше. Хо правила принял, может, так действительно было лучше. Но желание с кем-то об этом поговорить никуда не девалось. Хо не нужна была поддержка, ответы на вопросы — всего-то послушать, чтобы кто-то высказал да даже не третье, хотя бы второе мнение, и, может, так балласт с груди хоть немного бы отвалился, но имел Хо, что имел. Он плюхался в собственном болоте самостоятельно, постепенно принимая, что жизнь продолжается. Что минуты утекают, время тебя ждать не собирается, а боль всё-таки имеет свойство сглаживаться. Минхо никогда не хотел людей отрицать. Он замечал и Хана, и бармена блондинистого, того же Джошуа с отеля. Отель стал первым шагом на пути исправления. Когда Хо наконец предпринял попытки посмотреть в завтрашний день и сделать подвижку себе на встречу. Отель, как ни крути, перспективнее поломойщика. Вторым шагом стали попытки снова играть. Третьим — играть с душой. Четвёртым Минхо посчитал факт того, что две картины на стене теперь хотя бы не испытывали, сколько он ещё протянет. Ведь снимать их он не собирался. Но, в общем-то, это так и был подвал, только в нём теперь взошло несколько ростков одуванчиков, а на болтающемся проводе замигала лампочка. В Минхо по-прежнему что-то крепко сидело, но он снова стал разговаривать с Чаном активнее, о чём-то временами лепетать, и совсем не улавливал назойливо сквозящих навязываний друга в духе: «Ты же сложный до пизды, Хо. Кому же, если не мне, тебя понимать». Их поцелуй был для Минхо как снег на голову. Секс тем более. Но Ли тогда и правда подумал, что, может, так и правильно. Кому же, если не Чану, его понимать. Чан был, есть и, видимо, всегда будет. Однако с каждым разом всё происходящее казалось в корне не правильным. Он не любил Чана. Ни в каком смысле, кроме дружеского. Кроме уже обязательного, корнями с далёких тринадцати. У Минхо поначалу после Чана всё тело ломило, а душу выворачивало. И разговор тогда дался, будто на пороге ещё одна неизбежная потеря. Хо курил у окна в накинутом на плечи пледе: — Чан, кто мы друг другу? — М? — Бан одеваться не спешил. Рассиживался довольный, спасибо, что хоть что-то прикрыв одеялом. — Я для тебя кем угодно буду. — Я не об этом, — он выдохнул дым в открытую створку, половина занеслась ветром обратно, — ты начал всё это, почему? — Потому что хотел тебя. Потому что мне нравится с тобой. Губы сжались в линию. Честность в данной ситуации стала бы розжигом для недопониманий. Ложь и того хуже. Из двух зол пришлось выбрать меньшее. — Чан... Это не правильно как-то всё. Если ты хочешь отношений, я не смогу. Я не люблю тебя, прости. Как друга, да. Как парня... Ну, совсем нет. Снисходительная усмешка донеслась до слуха: — Значит, и не будем в отношениях. Спать тоже неплохо. Ничего не изменится, но согласись, это расслабляет? И брось ты сигарету, ну честное слово, воняет. Не бросишь сам — я буду их выкидывать. — Ну... Немного расслабляет. Наверное, — замечание про сигареты Хо решил проигнорировать. — А если у меня появится кто-то? Или у тебя? — Не пустишь меня? Может, нам тогда всё-таки быть вместе? — Нет... Пущу. Я тебя и не держу. Мы можем вообще всё это прямо сейчас остановить. Сделать вид, что ничего не было. Так, наверно, будет лучше всего. — Ты усложняешь, Хо. Ничего страшного не происходит, мы два одиноких горячих самца, надо пользоваться моментом, пока никто не держит. — А давно ты вообще по парням стал? — Не знаю, в школе, наверно, ещё. Ты просто занят немного был, да и новость вроде не такая классная, чтобы ей хвастаться. Мне будто вообще всё равно, кто. Ты меня заразил этими своими россказнями. — Ты уверен, что это нормально? Что это не кончится плохо? У тебя вообще кто-то был до этого? — Ты сначала найди кого-нибудь, а потом уже паникуй. Мне-то найти кого-то труда не составит, в отличие от тебя заоблачного. Всё нормально, у этого в цивилизованном обществе даже название есть. — Я знаю, как это называется, я в отличие от тебя от цивилизации не был никогда оторван. Вопрос в том, как сами друзья к этому относятся. — Ну, я нормально отношусь. И ты расслабься. — Ладно. Ловушка в тот момент захлопнулась, а ключ выбросили в неизвестном направлении. Поначалу этот секс действительно немного расслаблял. А затем без него не обходилась ни одна их встреча. А затем Чан будто выбросил из содержания их встреч все мешающие переменные, оставив только секс, пригоршню пустых разговоров и иногда парочку банок пива. А Минхо не мог разобраться, это сами встречи и отношение Чана изменились или Минхо стал воспринимать их по-другому. Минхо себя пойманным ощущал давно, вот только принимать положение казалось абсурдом. Беспокойное море под рёбрами продолжало плескаться. В Хо по граммам копились установки, что его увлечения мало чего стоят, кроме попыток вернуться в прошлое, а сам он — одна сплошная головоломка. А когда Минхо старался не верить, жизнь будто нарочно тыкала носом. Близкие люди — самые острые ножи. Хо, посмотри на кого-то в своей ситуации, давно бы сказал — беги и не оглядывайся. Но как можно сказать такое в адрес лучшего друга? Который не покидал в самые тяжёлые моменты, который ведь со злыми умыслами не способен. Который даже в свои почти двадцать два просто маленький обиженный на мир мальчик, которого нельзя так просто взять и отпустить в свободное плавание одного. Всё сгущалось настолько постепенно, что Хо за попытками выкарабкаться параллельно вляпывался с завидным энтузиазмом. А затем появился Джисон. Или Минхо наконец постарался его отыскать. Чонин спросил недавно: — Вы хорошо поладили с тем гитаристом, да? Ханом. Хорошо смотритесь. А Минхо завис, потому что чувства говорили быстрее слов, и прежде, чем выдавить что-то связное, с лёгкой улыбкой выдохнул: — Ох, Хан… И правда. Ох, Хан…