Раскраска

Ему шестнадцать. В голове уже не вакуум, но точно не что-то окончательно оформленное. Он тусил с пацанами после школы, участвовал в олимпиадах. До сих пор получал нагоняи и межстрочное давление от родителей, что можно было всё-таки пойти на фортепиано, и что до отличника же совсем немного не дотягивает. Хан был бунтарём. Он в рот ебал эти гуманитарии; сказали бы спасибо, что до неудов не скатывался. Гонял с гитарой, старался не буянить без повода, выговоров не имел, рубился в лигу (успешно, между прочим) и шутил про хуи, дрочку и мамок. Девки для лохов, но до сигарет и чего-нибудь покрепче энергетиков юношеский максимализм пока не добрался. И вдруг появилась она. Разразилась громом в жизни пацанёнка. Она была с другой школы, они познакомились на каком-то квизе, куда Хан поехал, лишь бы не сидеть на ебучей истории, а получить оценку способом более интересным, но не менее легальным. Она вроде не была первой красавицей, вроде не сказать, что у них находился вагон и маленькая тележка тем на обсуждение, вроде была вся такая правильная, короче, Хану от неё было не горячо, не холодно. Ну, быть может, немного, самую-самую малость в пользу горячо. Её звали Воён (Хан запомнил имя только потому, что пришлось обменяться номерами), волосы у неё были прикольные, длиннющие такие, в косички интересные заплетены. Воён Хану писала и писала. Он уже не знал, куда от неё деться, да и разговоры-то, зараза, порой складывались реально интересные. Они общались месяц, второй. Воён начала намекать на симпатию и отношения, на третий уже открыто говорила, что Хан ей нравится, а Хан вообще не вдуплял, что там может нравиться. Они после квиза и не встретились ни разу. Но Воён оказалась дамой настырной, так что писать продолжила даже после отказа, а Джисон, вот блин, находил всё меньше и меньше причин, почему бы на эту симпатию не ответить. Друзья да одноклассники уже во всю себе девушек заводили, а Хан вот всё с гитарой да с играми. И спустя полгода переписок Джисон сдался. Вот так, в той же самой переписке начались его первые отношения. Они ходили на свидания, держались за ручки, каким-то смехотворным недопониманием заполучили пароли от соцсетей друг-друга. Хан до сих пор не чувствовал, чтобы дыхание сбивалось, ладошки потели, и всего такого. Но отношения же первые, может, у всех так. Джисон исполнял все функции классного парня: со своими родителями познакомил, с её тоже познакомился, гулять звал стабильно. Несколько раз ловил на мелкой лжи, но значения не придавал. Подарки на годовщины покупал, мороженым угощал. И до сих пор не понимал, а в чём подвох-то? А после пяти месяцев отношений как переклинило. Чёрт знает, почему: у Хана реакция настолько заторможенная, повлияло что-то извне, или сама Воён как-то изменилась, но внезапно она начала казаться самой Афродитой. Самой умной, восхитительной и утончённой девушкой планеты. У Хана в планах на будущее уже был общий дом, собака, кошка, трое детей и сто пятнадцать серенад в её честь. Всё у них прекрасно, Джисон буквально растворялся в этом человеке и находил её едва ли не единственным спасительным прутиком в поблёкшем мире учёбы и участившихся ссор с родителями. Наступило лето. Они совсем недавно отпраздновали крупную дату — год отношений. Даже Феликс подарок преподнёс — пачку презервативов, которую Джисон хотел запихать другу в задницу. Но подарок пришёлся кстати. Хан хотел сделать всё красиво и правильно, с чувством, с толком, с расстановкой, ну, почти получилось. Дома, пока родители на работе, когда вспотел, переволновался, кончил за две минуты, ничего не понял, но хотя бы ради атмосферы нужно сделать вид, что понравилось. Потому что так-то правда понравилось. Первый секс — событие знаменательное, ещё и с любимой девушкой. Странно чувствовать себя плохо, это ведь значит, что дальше будет только лучше. А дальше родители Воён получили от работы двухнедельную путёвку в лагерь, не давая дочери права на отказ. Они с Ханом распрощались, говорили, что будут на связи настолько, насколько возможно. Джисон ощущал, словно в этот момент уезжал не человек, а кусочек его самого, но это ведь не страшно, они же всё равно будут общаться. Но они не общались. Сеть в лагере не ловила, так говорила Воён. Они перебрасывались несколькими сообщениями перед сном. Хан чуял один огромный подвох, но всё равно старался верить: там действительно нет сети. Воён вернулась, а вот подвох, ощущаемый Ханом, никуда деваться не собирался. В какой-то момент он не выдержал и сделал то, чего старался избегать настолько, насколько возможно — проверил её соцсети и переписки. Поначалу ничего не нашёл, а затем заметил, как в диалоге с лагерным знакомым прямо на его глазах удалялись сообщения. С того момента началась буквальная слежка, и лучше бы Хан ничего не замечал и не проверял. Потому что Воён откровенно флиртовала с каким-то парнем. Хан не мог из контекста понять, что было между ними в лагере, но ясно как день понимал: что-то там точно было. А затем этот парень признался ей в любви. Хан ждал, что сейчас Воён этого наглеца отошьёт, а Воён, ничего не подозревая, написала, что он ей тоже нравится, и она не знает, что делать. И что-то в Хане тогда впервые так болезненно надломилось — вера в любовь или в людей — но глаза остекленели. Он стоял с телефоном в руках посреди улицы, куда вышел подышать воздухом, и совершенно не понимал, ни что вообще происходит, ни что делать. Только цикады назойливо трещали, так же, как и самообладание Джисона. На эмоциях он позвонил, на удивление, не кричал, не обвинял, только спросил: «Почему?» Ждал, что Воён извинится, скажет, что Хан всё неправильно понял. И Воён извинилась, вот только не сказала, что Хан что-то неправильно понял. На следующий день они увиделись. Джисон по-прежнему верил, что это всё одно великое недоразумение, однако предмет его глубочайшего воздыхания серьёзно заявил, что им нужно расстаться. Не из-за того парня, просто дело в ней. Им не по пути, она не даст ему счастья, и вообще у них взгляды на жизнь разные. Воён хотела поступать куда-нибудь поближе к дому, а Хан диаметрально противоположно — уехать как можно дальше, хоть в другую страну. Джисон слушал, перебивая, и каждое её слово внутри себя нарекал полным бредом. Им до поступления оставалось больше года, всё же кучу раз ещё могло перемениться и переиграться. Ему было так хорошо с Воён, он любил её. Почему же она решила, что с ней ему плохо? Никакие уговоры не помогли. Что-то на тот момент, уже въевшееся под кожу своим присутствием, заблокировало его в мессенджерах, закрыло от него соцсети и после в жизни не появлялось. А у Хана в тот момент жизнь определённо кончилась. Он не спал пару ночей, кусок в рот не лез, из глаз постоянно катились ручьи, и он начал предельно чётко понимать смысл всего того паршивого рэпа про несчастную любовь, который раньше на дух не переносил. Какой-то ёбаный абсурд. «Дело не в тебе, дело во мне». Бред собачий! Хана выкинули, как неинтересную и наскучившую игрушку. Бросили сразу, как на горизонте замаячил кто-то получше, даже не попытались пройти трудность вместе. Обсудить, сделать, блять, хоть что-то, чтобы остаться вместе. Этот настолько банальный и присущий чуть не каждому первому подростку момент настолько сломал мировоззрение Джисона, что хотелось из самого себя сбежать. Докопаться до первопричины, но её не было. Люди, а особенно подростки, влюбляются, расстаются. Бывает такое, что один привязывается крепче другого, но, естественно, Хан был таким же, как и все в его возрасте. Он этим азбучным истинам не верил. Поставил на себе клеймо и объявил конец света. Расставание сказалось полным переписыванием личности. Хан влился в компанию, с которой связался Феликс, пока друг с головой купался в отношениях. Джисон попробовал алкоголь, сигареты, перекатывал языком вкус улиц, попутал это со свободой. Со временем попустило, с немалым временем. Потребовалось около полугода, чтобы перестать чуть ли не ежедневно проверять, не убрала ли Воён его из чёрного списка, чтобы перестать выискивать каждую крупицу информации о том, как она, что она, завела ли новые отношения. Как учится? Как поживает? Чтобы перестать лить океаны из глаз под её любимые песни. Два или три раза Хана ловили дома в нетрезвом состоянии. Ор и вопли стояли такие, что Хан на полном серьёзе начинал думать о том, чтобы вовсе из жизни выпилиться, но пережил. Где-то Феликс поддержал, а со временем Хан и сам понял, что всё это дерьмо полное. Курил строго за час до возвращения домой, чтобы успевало выветриться. Нажирательство на шумных пьянках лично для себя решил отложить до переезда, где дома уже никто не будет ждать. Компания у них была разношёрстная, люди постоянно сменялись. Одни сами отсеивались, другие оканчивали школы и уезжали, на их место приходили новые. Хан всех этих людей пропускал мимо. Они не близкие, не чужие — способ скрасить вечер, кроме, пожалуй, Феликса. И вот так одним вечером, когда они как обычно сидели на кирпичах старого заброшенного дома культуры, тянули понемногу пиво, один из их одноклассников притащил с собой какого-то парня. Кто-то этого парня уже знал, Хан же его видел впервые, но как увидел, сразу подумал: «Может, и хорошо, что Воён уже в прошлом». — О, Чонсу, наконец-то ожил, — резво поприветствовал кто-то, а Джисон молча залипал, словно увидел ожившую скульптуру. Чонсу был на год младше, учился в другой школе, но они чуть не с первой встречи с Ханом сошлись. Сошлись по всем параметрам, по двенадцати пунктам из десяти. Джисон даже не пытался ломать голову, что Чонсу, вообще-то, немного не противоположного пола. Хан в себе так называемое «неладное» не вчера заметил, а Чонсу оказался слишком явным доказательством этого неладного. В их отношениях всё было быстро, горячо и слишком. Хан тогда подумал: «Нет, с Воён точно была не любовь — вот это любовь». Не прошло недели, как они поцеловались. Не прошло двух, как переспали. Не прошло трёх, как Джисон ловил оплеухи от Феликса с комментариями: «Одного раза тебе мало было? Ещё и с парнем, ну ёптвою мать, Хан. Потерпи до экзаменов хотя бы». Но разве сердцу можно приказать? Разве можно было куда-то деть почти животную тягу к человеку, когда час тянулся за десять, если в разлуке, а десять часов летели за один, когда рядом. Разве можно было что-то поделать, если все твои мыслительные и чувственные процессы уже свелись к одному парню, которого хотелось касаться постоянно, с которым хотелось находиться рядом ежесекундно, с которым хотелось делить всё без исключения. Была бы воля Джисона, он бы и в туалет с Чонсу ходил. Чонсу был нежным, чутким, весёлым, общительным и разносторонним. Чонсу был ярче полнолуния и теплее летнего знойного солнцестояния. Джисон не то что грелся или растворялся в этом человеке, буквально горел. Он уже безоговорочно верил: время проплывёт, листья на деревьях будут сменяться каждый год, города перестраиваться, но их любовь не потерпит ни одного изъяна, не даст не единой трещины. Будет настолько же неизменна, как небо над головами, которое и через тысячу лет останется на месте. Скептики могли покачать головами и сказать: «Да вы посмотрите на них! Такие и месяц не продержатся!», а они продержались. Не на зло бескостным языкам, а потому что чувства цвели. Даже спустя время продолжали переливаться неугасаемыми угольками. Джисон окончил школу, поступил туда же, куда надумал Феликс, не сильно думая над выбором. Для него было главным покинуть свой город, оторваться от родителей. Лишь один якорь сдавливал мышцы и першил, не давая спокойно вздохнуть. Чонсу оставался здесь, ему поступать только через год, а Хану никто и никак не позволил бы просидеть целый год без учёбы. Они разъехались. Недели сменяли друг друга, и вот тут-то уже пора было сказать: «Ну что! Убедились? Любовь на расстоянии чушь, вот чего ваши чувства стоили!» Но и здесь они могли гордо показывать средний палец. На расстоянии чувства лишь плодились, корнями вгрызались в почву, пуская свои сети на сотни километров. Они ловили каждую возможность встречи, а когда дорывались, целовались, пока губы не начинали болеть, и ебались, как кролики, чтобы воспоминаний хватило на новую разлуку. И самым тягостным несчастьем оставались только минуты, когда вагон размывал вдали лицо любимого человека. Уже ни у кого не оставалось сомнений и вопросов — они будут вместе. Даже если один зашагает в само чистилище, другой не думая последует. Больше всего в это верили сами Джисон и Чонсу. Но вечность — иллюзия, а сердце не умеет подчиняться приказам. Всего четыре месяца, и Чонсу должен был оканчивать школу. Джисон носился со студсоветом, старался влиться в новый коллектив. Они с Феликсом держались друг за друга, как за единственных родных на незнакомой территории. Хана не интересовали ни вписки, ни люди, потому что где-то был Чонсу, с которым они будут говорить по видеосвязи часа два, не меньше. Пока сосед по комнате не начнёт ругаться: «Задолбал, закругляйся». Хан был готов заводить календарик и вычёркивать дни до его переезда. Но Чонсу менялся внезапно, настолько, что Хан под изменения едва ли успевал подстроиться. Чонсу начал вступать в стычки с семьёй, впадал в детскую ревность, считая, что его младшую сестру в доме превозносят, в то время как его самого окунают в бочку с навозом. Давление от грядущих экзаменов полоскало нервы. А Чонсу был парнем очень впечатлительным. Да и психика у него, как оказалось, не самая крепкая. Хан поддерживал, изо всех сил старался подбирать слова, потому что знал родителей Чонсу, как и знал, что это подростковое, и оно пройдёт, ведь родители замечательные. А Чонсу изливался дёгтем, подавал признаки депрессии, а Хан до сих пор пытался, изо всех сил пытался быть рядом. Пусть только словами, телефонными волнами старался отдавать всё тепло, которое имел, и не важно, что сам рисковал покрыться инеем. Не помогало. Со временем начинало казаться, что разговариваешь с заевшей аудиокассетой, скриптом. И становилось обидно. По-человечески, по-наивному обидно. Когда не получается, всегда обидно. Когда не получается с близким человеком, обидно вдвойне. Хана не хотели слышать: слушали, но не слышали. Не принимали поддержки, отталкивали, а в какой-то момент и вовсе затихли. А затем Чонсу окончательно подменили. Неокрепший разум принял роковое решение — пить рецептурные антидепрессанты без рецепта. Хан тогда посчитал, что крайние рубежи пройдены. Чонсу ввязался во что-то опасное. Ведь никаких рецептов у него, естественно, не было. Как и не было понимания, что дозировки не для красного словца придуманы. У Чонсу случались перепады настроения, временами тревожность подскакивала, но он уверял Хана, что всё делает правильно. Что всё работает так, как ему нужно. Что так действительно становилось легче. Но Хан не прекращал, он не просил, буквально умолял Чонсу остановиться, потому что вся ситуация выглядела пугающе. Всё, происходящее с Чонсу, настолько выбивало из колеи, что Хан несколько раз подумывал бросить и дела, и учёбу, купить билеты, посмотреть любимому человеку в глаза, потому что со временем переставал верить, что это вообще его Чонсу. К моменту выпускных школьных экзаменов в Хане окончательно перегорело. Он устал. Ни один словарь не подберёт слова лучше, он просто устал. Лицо осунулось от постоянных мыслей, в груди термиты переживаний и бесконечных размышлений дыру проели: корявую, сквозную, что аж свистело. Джисон не понимал, ничего уже не понимал: ни чувств своих, ни как в них разобраться. Чонсу так и не захотел его услышать, почти перестал что-либо рассказывать. А у Хана руки опустились. Невозможно помочь человеку, который в помощи не заинтересован. Который в первую очередь сам себе помочь не хочет. Долбись, кричи, ищи подход, подбирай самые правильные слова — не поможет. Чонсу не было это нужно, ему и сам Хан, кажется, в какой-то момент стал не нужен. Уже дело было не в таблетках, которые он, вроде как, перестал принимать. Дело в восприятии. Чонсу в своих проблемах крайне филигранно прописался, наслаивал одну на другую, находя всё больше поводов Хана не слышать. Всё больше своих заскоков оправдывая вещами, которые в голове Джисона пониманиям не поддавались. Эти непонимания сводили с ума, эфемерная надежда на лучшее пинала под дых, страх расставания приводил в ужас. Не могло всё вот так перегореть и кончиться. Да, они всегда и во всём относительно друг друга были слишком, но это должен был быть тот случай, когда гореть всё равно должно было ярко и долго, а в итоге сожгло. Хан не понимал, куда себя девать, так что и встречи со студсоветом стали неплохим развлечением, чтобы отвлечься. И алкоголь стал амброзией, чтобы забыться. Они до сих пор в отношениях, но Джисон себя в этих отношениях перестал воспринимать. Чонсу на него, кажется, уже было плевать. Они переписывались бытовыми «доброе утро», «как день» и «спокойной ночи». Больше не созванивались, не разговаривали по два часа, и сосед теперь на Хана не ругался. Но они до сих пор были в отношениях, потому что Хану было страшно их оборвать. Хан помнит эти события как вчера: клуб, он на волне общего веселья выпил пару терпких шотов, с ними в компании среди других ошивался какой-то левый четверокурсник приятной наружности, не из студсовета. Они с Джисоном познакомились, разговорились, поехали к нему и переспали. Хан тогда не перепил, прекрасно отдавал отчёт своим действиям, но в моменте почувствовал непозволительное наслаждение, потому что четверокурсник тот был тем ещё обольстителем. Знал нужные слова, знал, как касаться, чтобы человек под ним таял. И Хан таял, ловил предательский кайф от чужого тела и внимания, того самого, вроде как, тёплого и заботливого. Ситуация повторилась раз, два, три, а затем и четыре. Джисон уже совсем не понимал, что творит, продолжая утром писать Чонсу «доброе утро», перед сном «спокойной ночи», а когда в пустых разговорах добавлял «люблю тебя», хотел телефон об пол разбить. Ведь это уже не было правдой. Это уже четвёртый, сука, месяц как не было правдой. Ничего уже не горело. Пыхтело выхлопной трубой ржавой развалюхи в попытках завестись, загрязняло воздух смольными выхлопами, но не горело. Хан Чонсу уже не был нужен, как и Чонсу Хану, но ни один не мог в этом признаться. Потому что память о том, как было, свежа. Потому что надежда, что они точно всё вернут на круги своя, не попускала. Потому что такой любви ни один из них никогда не отыщет дважды. А затем четверокурсник пропал, защитил диплом и пропал. Теперь Хану не писал, никуда не звал, не прогуливался с ним до общежития после пар. И Джисон понял, как же проебался. Понял, что для того парня он никогда и не был кем-то особенным. Был неплохой компанией, был одним «из», который забудется так же просто, как и появился. А Джисон даже не мог разозлиться, потому что эпицентром заварившегося дерьма являлся он сам. Он вообще не имел права в чужой постели находиться. Не имел права думать, что у них сложится что-то большее. Он изменял осознанно, неоднократно. Остались лишь сообщения Чонсу: «доброе утро», «спокойной ночи», «сегодня пришли результаты экзаменов». Хан не мог их видеть, ему с самого себя было мерзко. Мерзко с самого себя, мерзко с Чонсу, который начал рассказывать, какой вкусный пирог мама приготовила в честь его высоких баллов, ведь все проблемы с родителями внезапно решились. Тогда, когда этот упёртый баран наконец взял да один раз спокойно с ними о своих проблемах поговорил. Чонсу просиял, когда Джисон уже опустился в такую яму, что и неба не было видно. Когда внутри уже что-то окончательно сдохло и начало гноиться в процессе разложения. Когда каждое утро начиналось с мыслей чёрных, с полного исступления. Чонсу вернулся, когда Хана уже не было рядом, Хана уже нигде не было. Он сам себя потерял, вышвырнул на помойку и ждал, когда падальщики наконец обглодают. Он не мог рассказать Чонсу о своих мыслях, не мог рассказать, что успел натворить. И так хотелось выговориться, что это именно поступки Чонсу привели к такому результату. Хан упорно пытался себя заверить, что так оно и есть, но не мог. Хан себя ненавидел. Но больше всего ненавидел, что не может всё закончить. Потому что оставаться без Чонсу до сих пор какого-то хуя было страшно. Поезд остановился, пара радостных глаз летела по перрону. Хан помог взять некоторые сумки, они поехали в общежитие. Чонсу поступил на международное право, в город, где учится Хан, хотя Джисон не просил. Их университеты находились далеко друг от друга, комната казалась Хану куда приличнее собственной. Они вошли, соседи ещё не успели заселиться. Чонсу запер дверь, отложил возню с чемоданами, в первую очередь расстелил матрас. Джисон почувствовал, как чужие ладони мягко проскользили по талии со спины, а загривок защекотало горячим дыханием. Так было не раз; нужно было завестись с пол оборота, развернуться, игриво перехватить запястья, поцеловать глубоко, а Джисон не мог. Уже не мог. Ему даже видеть Чонсу было тяжело. Боль сплеталась с отвращением. Боль за то, что его бросили, когда стало удобно, и вернулись, когда улеглось. Боль за то, что не слушали, отторгали, намеренно делали лишь наблюдателем. Отвращение к себе, потому что Чонсу не должен был себя так вести. Если бы он только знал, насколько растоптанным и в то же время криво собранным тогда было состояние Хана, он бы так себя не вёл. Отвращение за то, что Хан в итоге так и не смог ничем Чонсу помочь. Закопал обоих. Чонсу справился сам, а вот Джисон заразился душевной лихорадкой, натворил дел и сам на себе в очередной раз поставил крест. Из глаз покатились слёзы, ладони на талии замерли, когда ощутили дрожь. Хан развернулся медленно, а Чонсу не дурак. Он знал Хана вдоль и поперёк, ещё там, на перроне успел понять, что что-то не так. — Эй, Хани, что случилось? — Чонсу, я так не могу. Я больше не могу. Чонсу стушевался, замолк. Хан ясно видел, как во взгляде напротив плескались печаль с пониманием. А затем Чонсу выдал пугающе серьёзно: — Давай расстанемся. Хаотичные моргания Хана оказались красноречивее попыток в нормальную речь. Это то, чего он хотел не одну неделю. Это то, что могло оборвать дьявольский круг, по которому Джисон носился уже не первый месяц. Но когда слова осели в воздухе, когда понимание этих слов прошибло, почему-то стало не легче. Стало ещё больнее. — Как давно ты об этом думал? — Не знаю... Давненько. Не знаю, кто тут из нас больше виноват, но я больше не хочу. Это было прикольное время, хорошее. Я просто думал, что вот увижу тебя и снова влюблюсь, а нет, ничего. Уши горели. Джисон не верил в услышанное. Его зажали в подворотне и невидимым сквадом отпинали до сломанных рёбер. Но переломы образовались не от того, что его бросают, а от того, как легко Чонсу от их истории отрёкся. «Прикольное время». Просто прикольное время. Да нет, так не бывает. Хана точно где-то обманывали. — Тогда зачем ты сейчас всё начал? — Хотел оставить приятное воспоминание напоследок. Я вообще не хотел лично об этом говорить, думал, сначала провожу тебя, а потом напишу, что лучше нам больше не видеться. — Ты... — Хан отступил на полшага, не заметил, как голос слегка повысился, — почему ты говоришь об этом так легко? Ты совсем не переживал о том, что происходит? Почему ни разу не поговорил со мной? Чонсу опустил взгляд, в глазах блеснуло: — Переживал, конечно. Но я немного запутался. Я вроде не хотел, чтобы ты переживал, у тебя тут своих забот хватало. Временами просто стыдно за себя немного было. А потом уже будто пропасть стала настолько огромной, что я не могу снова подойти к тебе. Не хочу. Пока что ты моя лучшая любовь, Хан. Но я не вижу смысла пинать эту дохлую собаку. — И ты не хочешь даже попробовать?! Вот же мы теперь, рядом. — Не хочу, честно. Я не люблю тебя. А Хан тоже ведь уже не любил, но всё равно не мог поверить. Глядел на Чонсу умоляюще, но тот держался стойко. Хладнокровно. — Ладно... Тогда, пока? — Пока-пока, Хан. Спасибо, что помог с сумками. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо. Прости, что так вышло. Правда, прости. Но лучше не пиши мне. Пообещай, что не будешь, даже если очень захочешь, и я не буду. И не звони. Я не смогу проигнорировать, но, пожалуйста, скажи, что ты понимаешь, что это уже бессмысленно... Хан видел его слёзы, не замечая, как собственные жгут щёки. Хану тоже было за что извиниться, но в рот будто воды набрали. Он ушёл молча, про себя добавив — обещаю, пиздец как обещаю. За три часа он пешим ходом добрёл до своего общежития, ввалился в комнату Феликса, достал из рюкзака бутылку чего-то дешёвого, очень алкогольного и с цветастой этикеткой. Пил и рыдал. Выговаривал всё, что наболело, словно Феликс мог услышать что-то новое, а затем снова пил и снова рыдал. Хан давно смирился, что всё кончено, но «прикольное время» и «хотел оставить приятное воспоминание напоследок» рвали душу в клочья. Слишком задевало принятие, что он не смог. Ничего не смог. Не смог удержать, не смог стать любимым, не смог стать лучшим, не смог стать тем, с кем бы хотелось свои беды разделить от начала и до конца. Не смог стать для Чонсу домом. Не смог стать хотя бы тем, кто первым начистоту признается, что «их» уже давным-давно не стало. — Блять, неужели я настолько никчёмный, что ни один, сука, ни один человек не может увидеть во мне просто ебаного человека, с чувствами, с желанием, блять, сделать как лучше. Хотя бы попытаться. Эти ебать счастливые парочки пиздят о своих кризисах, разговаривают и остаются вместе. Почему меня, как выблядка обоссаного, каждый раз выбрасывают, как кусок дерьма, недостойного даже мыслей о том, чтобы попытаться. Я столько времени варился в этом дерьме, Феликс, реально переживал, сука, чтобы для него это было прикольно, блять. Я же не эскортник какой-то, чтобы со мной было просто прикольно, прикольно пиздеть, прикольно ебаться. К чему вся эта залупа с чувствами, если вы так легко от них отказываетесь?! Я. Не. Понимаю. Я просто, блять, не понимаю. Я сам виноват, да, я сделал хуйню, которой больше никогда не повторю, клянусь, нахуй, я больше не опущусь до такого. Но перед этим, это же просто ёбаное последствие, перед этим же, сука, я так рвал жопу, чтобы ему было хорошо, не одиноко, чтобы он справился, чтобы мы, блять, справились. Почему нельзя было просто, нахуй, взять да послушать?! — Ты пока не пей, — Феликс тянулся к руке с бутылкой, похлопывал по спине. Не пытался возмущаться, что вся футболка пропиталась несколькими видами выделений из глаз, рта и носа друга. — Я надеюсь, это яд, что я допью его и сдохну нахуй. — Не надо так, Хан. Просто человек не твой. Через полгода будешь вспоминать и думать, что да, было такое, больше так не делаем. — А что я сделал не так?! — несколько капель вылетают с горлышка от резких движений. — Если опустить пиздец, который начался после, после, блять, что я делал не так?! — Тихо, тихо. Ты всё делал так. Но не всегда всё бывает радужно и справедливо. Тебе же было тяжело, вот теперь будет полегче. Вот увидишь, раз один ушёл, придёт другой, лучше. — Да никто, блять, не придёт. Никого нахуй не надо. Мне как теперь на людей смотреть? — Со временем пройдёт. Не бывает ведь такого, чтобы ты за целую жизнь больше никого не встретил. — Я не хочу... — Феликс сочувственно свёл брови. Хан завалился на колени друга калачиком. Маленьким беспомощным калачиком. Атомом в огромном мире несправедливости. — Я больше не хочу так любить, — всхлип, — я правда... Просто ничего уже не хочу и не понимаю. — Лови на слове, пока ты такая размазня, а я такой добрый. Ты умный, красивый… Ну, норм такой, и харизматичный. Ты только рот на сцене открываешь, и ползала уже твою инсту ищут. Неужели ты думаешь, что среди такого количества людей, в тебе заинтересованных, никого не сыщется? Я не говорю, что нужно сейчас. Успокоишься, обдумаешь всё хорошенько, сделаешь выводы, и всё наладится. Всё хорошо будет. — Хорошо будет, если никого не будет. Покрашу волосы, сделаю ещё два прокола, заведу десять котов и стану миллионером. Пусть дрочат и завидуют. — Тоже неплохой план, впишешь в долю? — Обязательно. Сейчас бы улыбнуться, но Хана крыло. Он поставил бутылку на пол, спрятал лицо в ткани шортов Феликса, уже не рыдал. Сжимался, давился чувствами, икал, сопел, ведь нос под завязку забился соплями. Но эмоции не отпускали, выжимали из глаз до последней капли. И Хан остался слову верен. Он больше не влюблялся. Так, как в Чонсу, ни в кого. Давил в себе влюбчивую натуру и сам для себя в каждом старался сыскать причины, почему не выйдет. Лето первого курса тянуло за собой осадок, заставляло в каждом видеть подвох. Сердце осторожничало, теперь не ёкало. Хан ебался, целовался, ловил кураж с проявляющих симпатию, но никогда не заигрывался. На берегу предупреждал, что никаких последствий не будет, и приближался, только если человека ультиматум устраивал. Но такое быстро надоедает. Хан до сих пор пытался верить в чувства, а все эти чувственные действия без чувств — не больше, чем фальшивые лотерейные билеты, в которых невозможно выиграть. Ты их скупаешь, стираешь напыление, имитируя жажду выигрыша, но после десятка подобных манипуляций устаёшь себя обманывать. Хану хотелось думать, что он из тех самых, кому нравится заводить счётчики, повышать самооценку за счёт наигранного кокетничества, получать комплименты за навыки в постели. Но душевная организация Хана, увы, с подобными укладами соседствовать не соглашалась. Хана в университете уже многие знали как неглупого гитариста из студсовета, а к гитаристам заведомо отношение было предвзятое. Что все они обалденные, но легкомысленные. Однако Хан всё равно с каждым мимолётно надеялся на большее, от каждого ждал хоть капли заинтересованности в нём как в человеке, а не в обладателе члена и репутации местного бэд боя, с которым, опять таки, переспать просто прикольно. Друзьям потом можно похвастаться. Не мог принять факт того, что секс бывает без продолжения, а сам себя чувствовал грязно. Сынмин появился неожиданно. Если спросить Хана сейчас, повёлся бы он с тем аристократичным парнем тогда, Джисон без промедлений пошёл бы на любые условия, дабы повернуть время вспять. Сынмин пришёл в студсовет, когда Джисон был на втором курсе. Пришёл с видом настолько равнодушным, будто его туда палкой загнали. Сразу обозначил, что никакие побегушки с подготовками его не интересуют, но в студсовет ему зачем-то жуть как надо. Чан кумекал, опыта тогда богатого не имел, взял его вести местную бухгалтерию, чтобы после мероприятий самому с чеками не возиться. Но если Сынмин не был заинтересован в беготне с номерами, то в любой сходке, где имеются разговоры и выпивка, он был заинтересован как никто другой. Они с Ханом быстро нашли общий язык. Джисон тогда все эти встречи посещал уже не с рвением лета первого курса. Алкоголь перестал казаться таким уж расслабляющим. Он до сих пор переваривал своё расставание. Как и сказал Феликс, обдумывал, делал выводы. Выводы, судя по его дальнейшим действиям, были сделаны так себе. Всё случилось после нового года. Джисон вышел из фазы «трахать всё, что движется», словил ком новых расстройств, наметил мыслями, что всё случится само, когда время придёт. Ёнджун выгреб весь бюджет родителей и снял на свой день рождения коттедж, куда были приглашены все, до кого молва дойдёт. Ликс — человек общительный до безобразия, по крайней мере становится им, стоит капле в рот попасть. Усвистал от Джисона бог знает куда — Хан только надеялся, что часа через полтора не найдёт того голым в бассейне. Сынмин в кондиции более чем трезвой умудрялся находить Джисона хоть под землёй, но Хан вроде и не прятался. Сынмин тогда казался интересным, складом ума математическим Джисону не уступал (что оказалось редкостью на направлении программирования), сам по себе вроде весь такой холодный, но стоит заговорить наедине и вторая личность просыпалась. Которая тоже с болью расставания недавнего, шишками, с давлением за то, что с такими мозгами нужно и то, и сё, чего Сынмину не сильно хотелось. Девушка его бывшая такая хорошая была, а Ким не удержал. Так мило носил под чехлом фотокарточку её маленькой собачки. И Хан тогда неосознанно проникся. Рассказал Киму свои истории, хотя, стоит отметить, Хан мало от какого собеседника их прятал. Будто чем чаще проговариваешь, тем безболезненнее прожитый опыт становится. Они сидели в закутке двухэтажного дворца на креслах-мешках и меж разговоров по душам мелькнуло: «Ты мне, по-моему, нравишься, Хан». Джисону Ким… Трудно сказать, что нравился. Но Хан тогда подумал, что, может, человек со схожим опытом и есть тот самый, кто не будет устраивать падений и взлётов. Который же так хорошо должен Хана понимать. — Я совру, если скажу, что ты мне... Тоже. — Я понимаю. Ну, давай попробуем хотя бы. — Сомнительно это как-то выглядит. — Давай просто попробуем, окей? Хан тихо выдохнул, думал недолго. Он же честно всё сказал: попробуют, не получится — разойдутся. Предупреждён, значит вооружён, значит, и проблем быть не должно. — Ну… Окей. Их игра в отношения выглядела мило около недели. А потом Сынмин потерялся. Игнорировал Хана в университете, отвечал на сообщения по несколько часов и односложно. Когда Хан пытался куда-то своего новоиспечённого недобойфренда позвать, тот всегда был занят (или игнорировал). Сводило ли подобное поведение с ума? Очень. Хан за несколько дней до белого каления извёлся, перебирая события и пытаясь понять, что он сделал не так, но ответ ускользал и никак не находился. Тогда Джисон подействовал в лоб. Выловил Кима на перерыве, увёл подальше от ушей любопытных, спросил без ругани: — Что происходит? — Да ничего, — Сынмин стоял загнанным в угол щенком, — извини. Я тогда подумал, что ты мне очень нравишься. Но, наверно, ты прав, не для отношений нравишься. Как человек. С тобой разговаривать так хорошо было, и я чего-то... Загорелся желанием, чтобы мы вместе были. Но я, наверно, всё-таки не хочу. — Так сказал бы сразу. Ты меня чуть с ума не свёл за несколько дней. Там даже отношений не было, а ты такую драму разводишь. — Я не знал, как сказать. — В общем, забыли. Мы ничего и не сделали, чтобы так париться. И Хан не врал. Они всего-то успели разок поцеловаться — скомкано, несуразно, будто на спор. Хан тогда подумал, что даже его первый поцелуй был исполнен приличнее. — Ладно, извини ещё раз. — Меня не задевает, Сынмо. Ну, не настолько, насколько ты себе придумал. Я сразу сказал, что идея сомнительная. — Ладно, тогда точно забыли. Хан забыл. Неприятный осадок, конечно, тянулся, но по большому счёту там и забывать было нечего. Сынмин не забыл. Сынмин придумал ещё столько, сколько бы Хану и близко допускать не хотелось, но неугомонный драматургический нрав остановить было невозможно. Джисон не сосчитает, сколько раз без причины оказался в чёрном списке приятеля за несколько прошедших месяцев общения. Естественно, без предупреждения, и, естественно, потому что «Так будет лучше». В целом, Хан был согласен — так лучше. Но Сынмин... Сынмин перестал быть интересным ровно в момент, как в их приятельских (конечно, по мнению Хана) отношениях открылась его истинная натура, горящая маниакальной идеей сделать Джисона своей персональной пилюлей от нехватки внимания. Сынмин отчего-то нарисовал в Хане лучик света в тёмном царстве, хотя всё, что делал Хан — это не слал Кима нахуй и старался разговаривать, как с адекватным человеком. Ким всё делал сам. В его потрясающем мирке он не меньше, чем главный герой самого душераздирающего сериала про подростков, где он самый несчастный и никем не понимаемый; всё как-то не ладится, у него глубочайшие раны на сердце, вся любовь такая горькая и нечестная; а на вторую главную роль негласно был выбран Джисон. Между ними не происходило ровно никакой драмы, но это не беда — Ким с великим рвением сам её нарисует. В один день Хан — сошедший с райских садов ангел, на котором держится всё существование Сынмина (по мнению исключительно Сынмина). В другой — им лучше не пересекаться, потому что Киму нужно двигаться дальше, или потому, что Джисон не то сказал, или ещё почему-то там. Джисону вторые варианты уже давно нравились сильнее первых. Но увы. Его мнение редко учитывалось. Какая же вопиющая несправедливость! Люди, за которых так хочется держаться, уходят. За которых не хочется — не отвяжешься. Оно ведь как принято говорить, жизнь — это зебра, полоса чёрная, полоса белая. Так что, если сейчас чёрная, не стоит сомневаться, и до белой очередь дойдёт. Но жизнь же никакая не зебра, и в чёрном обязательно найдутся вкрапления белого, как и белое неизменно будет попачкано чёрным. А если смотреть шире, это вообще глупость — полагать, что жизнь всего из двух цветов состоит. Она настолько многогранна, что никаких градаций достаточно никогда не будет. А люди... Что же такое человек? Хан до своих шестнадцати подросток самый что ни на есть среднестатистический. Все люди растут и становятся по давно выведенным паттернам. Но был бы человек человеком, будь всё так однозначно? Существовали бы тогда такие высокие вещи, как философия или науки вроде психологии? Отчего тогда про одних и в 46 говорят «Ещё не вырос», а про других в 17 «Мудрый не по годам». Хитросплетения нейронных связей и опыта делают каждого неповторимым. А Хан ещё и в возрасте таком интересном, 21, когда с одной стороны скажут «Семью уже пора заводить», а с другой и ключей от машины не доверят, потому что молоко на губах не обсохло. Хан не будет отрицать, он во многих житейских вещах до сих пор не подкован, но и успеется ещё. Хан хорошо учится, не обделён ответственностью. Интеллект имеет точно выше среднего. Для своих лет неплохо зарабатывает. От нехватки внимания не страдает. Да и выводы из собственных ошибок старается делать. Однако спроси его сейчас, чего же хочется, он ответит самым старческим: «Любви... Честной, спокойной и взаимной». Потому что, если всё-таки опускаться к примитивам, последние лет пять его попыток просятся охарактеризовать их полосой чёрной.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Джисон отставляет кружку, поднимается со стула, хрустя позвоночником. Идёт к стеллажу, разглядывает книжные корешки на полках. — Могу одолжить чего-нибудь, если заинтересует, — Хо делает ещё один маленький глоток. — Да не… Я скорее по фильмам или сериалам, играм. Но на досуге могу немного почитать. Просто у тебя их так много, мне прям интересно. Он выуживает одну из трёх почти одинаковых, на которой оформление необычное. Название пропечатано шрифтом, будто мелом от руки подписали. — По-моему, фильм с таким названием был. Я точно смотрел в школе, — он поднимает руку с книгой, показывая Хо, о чём речь. — Только там эта девочка не такая жуткая была. И постарше. — О, а ты понял, что на обложке написано? Джисон пучит глаза, не понимая, это стёб такой, или Минхо настолько в его интеллекте не уверен: — Я настолько отсталым выгляжу? Тут же на корейском написано! — А, — Минхо на секунду подвисает, — а-а-а, прости! — и сам с себя неловко лыбится. — Я просто забыл, какое издание сюда привёз. У меня ещё у бабушки с дедушкой на английском издание лежит. Я думал, это оно. — Ты меня не пугай так. Я, конечно, умом не всегда отличаюсь, но это был почти перебор. — В фильме, кстати, углы сгладили. Сделали скорее сказкой какой-то. В книгах немного жёстче всё описано. — Ух ты ж ёптвою, — он шелестит страницами, натыкаясь на фотографии детей из романа: тёмные, чёрно-белые... дискомфортные, — это реальные фотки? — Не знаю, — Минхо подходит, вместе с Ханом заглядывает в разворот, — они точно существуют сами по себе, но, насколько я помню, где-то упоминалось, что все они были сделаны в качестве эксперимента или вроде того. Короче, детей с двумя лицами или летающих точно никогда не существовало. Хотя, — Минхо таинственно прищуривается, — мы никогда не узнаем. Может, и во вселенной мы не одни. — Жуть, я бы увидел такое в детстве — пересрался бы. — Книжки, кстати, неплохие, мне понравились. Хан закрывает книгу, но из рук убирать не спешит. Снова поворачивается к Минхо, спрашивает заговорщически: — А ты когда-нибудь гадал на книжках? — На них можно гадать? — Ну так, в шутку. Задаёшь вселенной вопрос, открываешь на случайной странице, читаешь случайную строчку. Вот тебе ответ. — Не гадал. Я плохо к гаданиям отношусь. — А я попробую, — Хан настолько преисполнен решимостью, что Минхо начинает подумывать, что эти гадания могут иметь достоверность, — у меня просто в комнате не на чем. Там только альбомы да учебники. Вопросов ко вселенной у Хана хоть отбавляй, но он задаёт самый в сложившихся обстоятельствах примитивный. Что нас ждёт с Минхо? И, смотря на срез страниц, начинает переживать. Хан в гадания не верит, по крайней мере, до этого момента думал, что не верит. Но перед тем, как открыть случайную страницу, непроизвольно сглатывает. — Мы приближались, — зачитывает Джисон, — к стеклу, козырьком сложив руки вокруг глаз, чтобы рассмотреть хоть что-нибудь. — И как тебе предсказание? — насмешливо интересуется Хо, видя озадаченное лицо Джисона. — Да бред какой-то, ну-ка ещё раз, — он открывает другой случайный абзац. — Тот, который слева — скомандовал я пустоте. И тут пустота села и выпрямила спину, как ожившее чудовище Франкенштейна, — теперь уже глубоко озадаченный Джисон и повисшая пауза заставляли Ли еле сдерживать приступы смеха. А ведь он даже вопроса Джисона не знает. Хан в свою очередь вновь захлопнул книгу, поставил обратно на полку и с профессорской интонацией заявил: — Хуйня, короче, эти ваши предсказания. Раз петь нам всё равно нельзя, пошли фильм какой-нибудь посмотрим. Без гаданий. — А на фильмах тоже гадают? — Закрыли-закрыли тему. — Ладно, — не может перестать смеяться Хо, — есть варианты? . . . Глаза быстро привыкают к просмотру с маленького экрана ноутбука, который стоит на стуле у кровати. Минхо сидит спокойно. Хан со своей спиной непутёвой перебрал все доступные позы, к середине фильма оказавшись головой на коленях Хо. Но и там покоя не нашлось. — Подушку? — уточняет Ли. — А можно? Тебе не тяжело будет? — Бери-бери. Хан комментирует фильм яро, живо, будто и сам с персонажами по сюжету гуляет. Задаёт вопросы невидимому всезнайке и радуется, когда всё складывается так, как он предначертал. Минхо привык смотреть молча, но с комментариями Хана, оказывается, куда интереснее, чем в полной и с годами уже привычной тишине. С Ханом даже такое незначимое, как фильм посмотреть, ощущается полными лёгкими мокрого воздуха после летнего дождя. За окном темень, а у Минхо так в груди наполняется, будто он внезапно застал перламутрово-розовый рассвет в мае. И когда ноутбук уже отошёл в спящий режим, а обсуждения фильма завершились, два голоса продолжают звучать. Минхо не становится исключением и быстро попадает в список жертв (слушателей жизненных неурядиц) Хана. Мы же всегда так, приятному к разговору человеку о самом наболевшем трещим, ждём реакции, ждём ответов и пониманий. Да и ночь всегда пьянит на откровения. А Хану от Минхо совсем ничего прятать не хочется. Будто нужно вывалить всё-всё, и если Хо останется, поймёт, не отвернётся, не осудит, значит, можно быть уверенным, что бояться нечего. А Хо и нравится слушать, пусть и своих историй он почти не рассказывает. Ли нравится напитываться чужим опытом, анализировать, пробрасывать мысль — Как же по-разному судьба каждого мотает, и к каким последствиям это приводит. Это откликается тем, что он однажды уже терял, и обретя вновь, терять панически страшно. Весь Хан откликается тем, что однажды уже пришлось потерять, поэтому, вновь забредая в эту чащу, Минхо молится, чтобы все тропы входа и выхода стёрлись. Минхо хочется быть с Ханом. Он чувствует ровно те же чувства, что и Джисон, только в отличие от Хана не боится быть брошенным. Боится пустоты, что настигнет после. Боится вернуться в ту жизнь, где Хана не было, как однажды оказался в жизни, где не было его. — Вот есть мир, крошечный такой, незначительный, и весь этот мир на его фоне меркнет. А потом всё тушат. Понимаешь? Минхо расслаблено поднимает взгляд, стараясь нарисовать на потолке давно расплывшиеся, но ощущениями такие яркие картинки. — Понимаю. — После него... Я не знаю. Будто больнее бьют не расставания, а факт того, что от тебя так легко отказались. А потом снова, и снова. — Ну, многим и правда трудно проникаться чужими душами. Люди по природе своей эгоисты, и это нормально, бережёт психику. У полной эмпатии тоже куча минусов на самом-то деле. Тем более подростки. Может, он и сам пожалел потом, что так поступил, но уже всё равно ничего не вернуть. Может, и к лучшему оно, раз ты тоже уже к нему ничего не чувствовал. — Но ведь это всё равно... Больно. Неприятно. Я тоже не подарок, да. Но у тебя не было такого? — Мы все не подарки. Из твоего рассказа кажется, что себе ты сделал намного больше плохого, чем ему. А с проблемами все справляются по-своему. Тут долго можно раскладывать, кто не прав, но есть ли смысл? Главное выводы сделать правильные. А по поводу подобного, м-м-м... Около года назад, я тогда пару месяцев как в отеле работал. Не очень приятная ситуация была. В отель пришёл парень, высокий, манерный и со взглядом, как и у самого Хо, грустным. Джошуа. Руководство провело никому не нужную акцию — народ повалил, как ошалелый, на смены стали выводить по два администратора. Они с Минхо стали часто попадать в пару. Хо засматривался на новичка дольше обычного, ловил встречные оглядки, но почему-то тогда от этой симпатии бежать не захотелось. Джошуа от Хо не скрывал, что в отель пришёл на пару месяцев подработать. Они ничего друг другу не обещали, их общение происходило только на работе, будто каждому казалось, что за пределами отеля магия рассеется. Они пересекались взглядами недвусмысленно, в коротких перерывах уединялись за чашкой кофе, на который сотрудниками давали хорошую скидку. Джошуа был очень атмосферным молодым человеком, пленительным. Часто говорил загадками, был ярым фанатом MGMT, LP и Eve, мог часами вещать про авторское кино и интеллигентно крыть трёхэтажным матом проклятого мужика, который с утра косит траву под окнами и не даёт спать именно в дни, когда у него выходной. Их сближение проходило плавно, со случайными касаниями рук, с лежанием на плече, пока постояльцы спят в забитых под завязку номерах. С вдыханием аромата парфюма и заботливым поправлением бабочек под воротниками. И Минхо начал в процессе верить, что, быть может, не такой он и сложный. Джошуа хотелось поверить, Джошуа хотелось довериться. И скрипя зубами, Минхо однажды доверился. Доверил закуток своего разбитого, ранено пульсирующего. Хо так надеялся, что его просто поймут. Хотел быть честным. Чтобы наконец хоть кто-то ответил на его вопросы, пусть и правильных ответов на них никогда не существовало и существовать не будет. Но Джошуа тогда ничего внятного не ответил. Хлопал длинными ресницами, снисходительно потрепал по плечу, как родитель ребёнка, и сказал: «Думаю, однажды обязательно найдётся тот, на кого ты сможешь смотреть с чистой улыбкой. Прости, Хо, но если ты подумал, что нашёл, то ошибся». И когда внезапная симпатия Хо уволилась, всё, что было между ними на работе, так и осталось разлёживаться в кафетерии и за стойкой администрации. Минхо тогда скорбно убедился, что Чан прав: с ним сложно. Он хотел рассказать Бану, но не хотел слушать того, что друг ему скажет. А Минхо хорошо знал, что Чан скажет. Чан тот, у кого на все вопросы Минхо были ответы, вот только совсем не те, которые Минхо были нужны. Так что он чего-то почитал, поварился в мыслях, стараясь применить десятки теорий на практике, но тренеры не играют. Даже если бы Минхо не просто читал, не просто смотрел и не просто думал, а получал полноценное медицинское образование, где всю изнанку психики для Хо разложили бы на примитивные связки, вряд ли бы это хоть как-то помогло. Минхо способен с разных сторон оценивать жизни других людей, давать советы полезные, видеть то, чего рассказчик, возможно, не осознаёт, а вот к себе собственных знаний и глубокомыслий применить не способен. — Ну и мудак этот твой, — сердито констатирует Джисон, забавно надувая губы. Минхо лениво тянет уголок рта. Как же у Хана всё просто. Позаимствовать бы хоть горсточку его душевной прямоты. — Да не сказать, что меня это как-то сильно ранило. Просто неприятно было немного. Обидно чуть-чуть. Но, наверно, я его понимаю. — И что? Всё? Что за первые отношения, про которые ты ему рассказал? Те, про которые Минхо вряд ли найдёт смелость рассказать Хану. Минхо аксиому давно вызубрил: молчание — оберег. А присутствие Хана хочется беречь. — Там просто всё грустно очень кончилось... — Тебя бросили? — Вроде того. Хотя это не подходящее слово. — Не понимаю, как можно бросить такого, как ты, — честно заявляет Хан, чуть елозя головой по подушке. — А вы почему не старались всё сохранить? Ответа не следует. Джисон смотрит на Хо снизу-вверх, понимая, что задел хрупкое, хрустально неприкосновенное. Ли чуть опускает взгляд, поглядывает в окно, проводит ладонью по шее: — Я бы отдал всё за то, чтобы суметь тогда постараться, но это уже не имеет смысла. Каждое слово комкуется в трахее колючими репеями. Минхо паршивый лжец. Единственный, кого он научился отлично обманывать — это самого себя. Должен был сыграть сейчас безразличие, но в отношении его безразлично уже никогда не получится. Хан молчит. Понятия не имеет, что ответить. Его эго самую малость задето, ведь если сердце Хо до сих пор кем-то так широко занято, шансы на успех значительно снижаются. Но с такой интонацией обычно говорят не про любовь. А если и про любовь, то про ту, которая тупыми штырями впилась в органы, и вынуть не получается. Хану хочется сказать, что смысл есть всегда, но каждое слово, каждый слог впитал в себя столько Джисону недоступного, по наитию болезненного, что он верит — это действительно уже не имеет смысла. — Слушай, прости, если лезу не в своё дело, но что у вас с Чаном? — Ничего. Мы дружим. Давно, со школы ещё. Класса с пятого. — Понятно. — А что? — Ничего, просто он странный немного. Мне постоянно кажется, что с момента, как мы с тобой стали общаться, он смотрит на меня, как на врага человечества. — Не обращай внимания. Это его тараканы, он разберётся. — Чан просто... Холодный такой. Он вроде улыбается, но ты ему почему-то не веришь. Иногда вообще не понимаешь, будто он робот какой-то. Будто ему на всё, кроме своих обязанностей, плевать. Поэтому было удивительно, что у него есть такой друг, как ты. — Похоже на Чана, хотя не скажу, что ему совсем плевать. Он не бесчувственный, просто воспитан таким, гиперответственным. — Вы мне кажетесь такими разными, чтобы столько лет дружить... — он визуализирует слова жестами. — Вы как две параллельные прямые, которые каким-то абсолютным исключением из правил умудрились пересечься. Минхо делает короткий шумный выдох, поджимая губы: — Это, наверно, самое точное определение нашей дружбы. Если перечислять, чего у нас общего, кроме прошлого, и пары пунктов не наберётся, но... Быть Чаном сложно. Сложно всё время носить на себе маску идеала. Нужен человек, с которым можно хотя бы ненадолго её снимать. Я однажды, не специально, но увидел то, чего он не хотел никому показывать, и сохранил его секрет, а он до сих пор этих секретов никому доверять не научился. — Значит ли это, что я теперь тоже участник этого секрета? — Конечно, иначе ты меня сильно подставишь. Хотя, не думаю, что я сказал что-то, о чём никто не догадывался. — Наверно, это трудно — столько лет быть хранителем чужих тайн. — Да... Бывает временами. Слушай, а сколько времени? — Много. Второй час ночи. — Оу. Тебе ко-скольки на пары? — У меня завтра поздние, с часу. — У меня в одиннадцать. — Спать хочешь? — Надо бы. Иногда хочется поиграть в эту жизнь с нормальным режимом сна. Да и тебе его сбивать не хочу. — Я почти всегда около двух ложусь. Но ты прав, тебе очень полезно хотя бы иногда нормально спать. Я тебя тут ещё немного задержу, спрошу у Феликса, пустит не пустит. Он вроде ещё не должен спать. — А ты не в общагу? — О-о-о-о... — Джисон добродушно похлопывает Хо по плечу, — сразу видно, с общагами кто-то дел не имел. Она закрыта, туда после одиннадцати не пускают. — А... Я совсем забыл. Давай хотя бы такси оплачу, ты же из-за меня здесь так задержался. — Не, не. Ты так говоришь, будто заставил меня сюда примчаться. Если бы я не хотел, я бы не поехал. Так что ты ничего не должен, — Джисон закусывает щёку, уже тише добавляет, обращаясь скорее к стене, а не к Ли, — я правда очень хотел тебя увидеть. Минхо опускает голову, кончиками пальцев невесомо откидывает несколько прядей со лба Джисона. Наконец смотрит в глаза вдумчиво, мечтательно и почти шепчет: — Спасибо. — Было бы за что. — Поверь, есть за что. Оставайся, не шатайся по ночи. Как по голове вдарили. У Хана аж веки слегка подлетают. Он молчит пару секунд, стараясь понять, правильно ли расслышал предложение. — Но... Где мы будем спать? — Ну, люкс номер с отдельной кроватью не предоставлю, но мы и на этой поместимся. Я под плед лягу, тебе одеяло дам. Если так тебе не нравится, я на пол могу лечь. — Стоп, стоп! Не надо никаких на пол. Просто, тебя типа... Это не смущает никак? — Ты не выглядишь как маньяк. Если что-то украдёшь, ты всё равно единственный подозреваемый. Так что нет, не смущает. Чан иногда остаётся у меня, так что мне не привыкать. Если честно, за три года здесь кроме Чана никого и не было. — Ни разу? — Нет, — мелко мотает головой Хо. Хо паршивый лжец. И Хану врать совсем не хочется, — знаешь, я не очень хорошо завожу знакомства. Однажды разучился. В жизни бывают тяжёлые периоды, но, кажется, мой немного затянулся. А я очень хочу его пройти. Я очень стараюсь. Так что, если ты не против, останься... Здесь. «Здесь» было не обязательным. Хан так и понял. И, конечно, Хан останется. У Джисона способы душевных исцелений совсем примитивные. Напролом, громко, собирая все ухабы, но главное работает. Не всегда, не сразу, но работает. Минхо скрытный, или однажды оступиться случилось так сильно, что на сломанных ногах тактикой Джисона двигаться не получается. Хан не знает. Хан о Минхо по факту до сих пор почти ничего не знает. Может назвать город, в котором тот вырос, возраст, пол, отметить родинку на левой ноздре и произнести название любимой песни. Перечислить любимых персонажей из детских мультфильмов, указать место работы и перечислить, какие сиропы стоит добавлять в кофе, а на какой у Хо аллергия. На ореховый. Догадаться, что Минхо очень нравится сиреневый цвет, и что он любит всё, что связано с буквами. И рисует очень хорошо. Гуашью. Но Хан по-прежнему ничего не знает о глубинах этого человека, с виду такого притягательного, у которого наверняка должен быть круг близкого общения. Но сейчас дымка чуточку рассеялась и позволила просочиться тщательно скрываемому одиночеству. Хану по-прежнему кажется, что он о Минхо почти ничего не знает, однако ловит себя на мысли, что, быть может, в этом они с Чаном и сходятся. Два цветущих одиночества, что покрыли себя шипами и только друг к другу выработали иммунитет. Знал бы Джисон, что Чан, пожалуй, и половиной знаний Джисона не обладает. Потому что не интересовался, а Минхо, с годами утянутый в трясину, первый раз решился подпустить кого-то настолько близко. Пустить не только в дом, а отдалённо, но намекнуть, что потерялся. Что хочет найтись. Джисон не понимает и не представляет, что за тяжёлый период Хо волочит на своих плечах. Тихо надеется, что однажды узнает, но уже хочет сделать всё, чтобы Ли справился. Хо думает, что у Хана есть все полномочия сейчас не согласиться, уехать, и Минхо без толики осуждения Джисона поймёт. Скорее всего, он уже сказанул того, чего не стоило. Ли не хочет никого ни к чему обязывать, не хочет выглядеть жалко, не хочет, чтобы кто-то брал на себя ношу его спасителя. Он только человека хочет своего. Снова своего во всех смыслах, кроме собственнических. — В маньячестве и покушениях я вроде ни разу не обвинялся. Но всё на твой страх и риск. Вдруг я лунатик? — Тогда я перескажу тебе утром твой полуночный бред. — Договорились. Только ты разбуди меня, как сам встанешь. — Ты в душ утром или вечером ходишь? — Я утром обычно. — Тогда я сполоснусь сейчас, и будем ложиться. Можешь поставить чайник, попьём ещё чаю. Засыпать не в своей кровати — необычный процесс. Не сказать, что это первый опыт Хана, но с Минхо всё ощущается как в первый раз. Они легли, как Ли и предлагал, Хану выделил одеяло, сам накрылся пледом. Тепло спины позади себя и греющий под коленками Дуни действуют лучше любого снотворного. Если не считать дивана Феликса, Хану в чужих кроватях доводилось засыпать, швырнув в мусорку презерватив и надеясь, что с сокроватником они ещё хоть раз после спишутся. А с Минхо двигаешься поближе к стенке, чтобы места много не занимать. Кроешься гусиной кожей от соприкосновения локтей. Ловишь чужое дыхание. И так хорошо становится, что это «хорошо» едва в межреберье помещается. Джисон думал, что в подобной обстановке будет ворочаться почти до утра, но и не заметил, как сознание отключилось, стоило векам сомкнуться. Минхо не может похвастаться тем же, лежит почти час, не подавая признаков жизни. Джисон обворожительно сопит, а Ли впервые за три года искренне рад оказаться в собственной кровати не один. Без ощущения неправильного. Без настороженности. Без вопросов. Когда никому от тебя ничего не нужно. Когда само нахождение в этой кровати для человека воспринимается как что-то необычное, трепетное, а не должное. Минхо всё-таки засыпает. Минхо просыпается удивительно бодрым. На груди покоится рука, очевидно не своя, как и где-то на бёдрах разлёживается нога Хана. Хо спешит выключить все будильники, чтобы не тревожить чужой сон, оглядывает обстановку и тихо-тихо, шёпотом посмеивается. Плед замялся между телами, Хан взгромоздил на Хо всё, что вообще оказался способен. У него щека по подушке размазалась, маленькие губы забавно разомкнуты, и Минхо шутливо думает, что хорошо, хоть слюни не текут. А то неловко бы вышло. Лежит ещё минут десять, осторожно выбирается из плена, хотя, стоит признать, выбираться совсем не хочется. Идёт в ванную, умывается, а когда возвращается, понимает — Хан незаконно мило спит. В отсутствие Минхо объектом объятий стало одеяло, а Дуни так и продолжает мурчать в ногах, являя взору меховое пузо. Ну разве может Минхо их будить? Не может, конечно. Собирается тише мыши, оставляет на столе записку и уходит на пары. Джисон просыпается от телефонного звонка: — Да... — голос хриплый, непривычно низкий, — Минхо? Я да, теперь проснулся, ага, давай. Джисон мало что понял из разговора, мозг до сих пор в полуспящем состоянии, а говорить долго у Хо не было возможности. Он пялится в экран — «10:58». И только сейчас настигает осознание — он один в квартире Минхо. Один в тёплой кровати, в которой и без сна не против остаться ещё часов на пять. Но пришлось встать. Без хозяина жилища к чему-либо прикасаться боязно, но Хан, как сумел, заправил кровать, прошёл в зону кухни. Хочется выпить кофе, но без Минхо пить здесь кофе тоже как-то неудобно. Дуни начал хрустеть кормом, а от джисонова взгляда не ускользнула бумажка на столе. Почерк у Ли аккуратный, немного мультяшный. Наверно, красивый бы шрифт мог получиться. «Доброе утро~ Извини, ты так хорошо спал, что у меня не поднялась рука тебя будить. Квартира в твоём распоряжении, я оставил на столе чай, кофе. Кружки и чайник, думаю, найдёшь. В мультиварке рис, можешь поесть его со всем, что найдёшь в холодильнике. Если надумаешь в душ, я оставил на всякий случай полотенце. В целом пользуйся всем, чем нужно. Ключи на полке у выхода, у меня пары в три кончатся, так что я заберу их, когда ты в универ приедешь. Отсюда добираться минут сорок точно, имей в виду.» Он последовал всем инструкциям, думая, что даже в родительском доме не чувствовал себя настолько по-домашнему.

Хан

«А в этих ваших квартирах так-то круто»

«Всё рядом»

«Очереди в душ нет»

Феликс «Я тебе сразу говорил, что надо линять с общаги» «Погоди, а ты где?»

Хан

«У Минхо»

«Правда я тут один, он на пары уехал пока я спал»

Феликс «Так блэт» «А чё я проспал?»

Хан

«Ничего, я приехал вчера просто посидеть, и засиделся»

«Я в общагу не успел, он сказал, что я могу у него остаться»

«Ну я и остался»

Феликс «И он тебя так просто оставил?»

Хан

«Ага»

«Я тоже в ахуе»

«Но тут хорошо»

Феликс «Ну такого с руками ногами надо забирать» «Ты там только от восторга не сдохни» «Надеюсь ты никакой хуйни вчера не нанёс»

Хан

«Я тоже надеюсь»

Они встречаются в курилке за пятым корпусом, что кажется Джисону немного странным, потому что пар в пятом корпусе ни у кого из них никогда не стоит, да и курить Минхо всегда выходил ко второму. И сам Минхо, к слову, сегодня вообще не курит, просто стоит чуть поодаль в ожидании Хана. — О, привет, — Ли приветствует бодро, улыбчиво. — Привет ещё раз, держи, — Хан протягивает связку ключей, — Я там... Вроде всё за собой прибрал, вещи, в которых спал, на кровати оставил. — Это мило, спасибо. — Тебе спасибо, я давно так хорошо не спал. — Ты облепил меня ночью, ещё бы ты плохо спал. — Я? — Хан указывает на себя пальцем, будто могут быть ещё варианты. — Ты врёшь. — Не вру! — Прости. — Да всё в порядке, не переживай. Сейчас пара начнётся, пошли. — Ты потом сразу на работу, да? — Ага, на работу и до утра. — Пиздец... — Пиздец, но что поделать. Они всю неделю кого-то собеседуют. Надеюсь, на следующей нас уже порадуют. — Я-то как надеюсь. Минхо убегает на четвёртый этаж, Джисон остаётся на втором. По пути они натыкаются на Сынмина, тот смотрит непонимающе, видя Хана рядом с новым человеком, ещё и таким довольным. Здоровается бесконтактно, лёгким взмахом руки и кивком. У аудитории нагоняет Феликс. Они входят за пять минут до начала занятия, бегло здороваются с некоторыми одногруппниками. Когда уже почти садятся, рядом оказывается Чан. Буднично тянет руку для приветствия, а когда жмёт джисонову, тяжело вздыхает. Хан виду не подаёт, но под такими вздохами невольно ощущает себя преступником. Не только потому, что, вроде как, знает теперь кусочек маленького секрета председателя, а будто за душой образовалась ещё одна тайна, хотя Хо ни словом не обмолвился, что Чану нельзя о чём-то знать. Председатель ничего не говорит, до едва заметной складки сводит брови и молча садится рядом с Феликсом. Все чувствуют лёгкое напряжение, но Феликс быстро разбавляет обстановку: — Сценарий прикольный. Ты читал, Чан? — Ага, — бесцветно отвечает председатель. Раскладывает тетрадь, будто и не к нему обратились, — мне тоже понравился. Думаю, когда доработаем, будет вообще блеск. — Во, я тоже так думаю. А тебе как, Хан? — Мне тоже понравился. — Текст начну со следующей недели учить, — утверждает Феликс. — Не думай, что я про спор забыл. — Да я и не думал. Входит преподаватель, голоса стихают. Феликс сидит довольный собой, только Хана чувство жрёт непонятное, тяжёлое, точно от Чана аура исходит не по-зимнему ледяная. . . . — Ну что ты? — бодро приветствует Чонин. — Давно тебя таким радостным не видел. Разобрался с лабой? — Ага, вчера скинул её, остаётся молиться до следующей недели. — Ну, он обычно отвечает, если не принято. Раз ничего не написал, можно надеяться, что принял. — А может, он её не проверил ещё, но код точно правильный. — Лапши не поешь со мной после пар? — Да, можно. Только быстро, я потом на работу ухожу до утра. — Я надыбал у четвёртого курса кое-каких шпор. Надо? — Конечно. За лапшу тогда снова я плачу. — Не надо. У нас по английскому же экзамен стоит. На нём и сочтёмся, если поможешь. — Ну, от таких предложений не отказываются. — Только с экзом по операционным системам не помогу. Не знаю, как сам сдавать буду, этот дебик за семестр ничего толком не объяснил, а спрашивает, говорят, будто на работу принимает. — Мне бы всё равно не помогло, даже если бы он что-то нормально объяснял. Я вот надеялся на стипендию хоть разок закрыться. Видно, не судьба. — Ну, если у тебя есть среди знакомых гений, который шустро накатает код за час, может, и есть шансы, — Минхо думает, что, вообще-то, уже есть один. — Я вообще поражаюсь тебе, я бы с такой работой свихнулся. Я же говорил тебе, что на полставки устроился? Я уже заебался, Хо. А я работаю по четыре часа в день. Ты просто чудовище, в хорошем смысле этого слова. Ты когда на пары стал ходить, я подумал, что у тебя двойник завёлся, потому что... Это же реально трэш какой-то. — Я уже свихнулся, ещё неделю — и точно ёбнусь. Держусь на автопилоте. — Ты-то не ёбнешься, Хо. — В смысле? — Как бы сказать. У меня много кто лекции просит. И билеты. Забыли, поленились, с похмелья проспали, но постоянно надеются на какой-то случай, на удачу. Ещё просят за спасибо, будто если мы на одном потоке, мы все друг другу по умолчанию обязаны. А ты никогда ни на что не надеешься, просто делаешь и в долгу никогда не остаёшься. Не просишь за спасибо. Вот поэтому я думаю, что ты не ёбнешься. Ты слишком упёртый и ответственный, чтобы позволить себе ёбнуться. И я всегда рад тебе помочь, а ещё надеюсь, что радостный ты сегодня такой не только из-за лабы. Тебе идёт быть таким, но на экзах лучше не улыбайся. С твоими синяками под глазами я бы тебе автомат поставил просто за то, что ты пришёл и не уснул по дороге. Минхо теряется от такого резкого откровения, молча смотрит на товарища, думая: «И что мне делать с этой информацией?» В итоге только и может ответить: — Спасибо, что-ли... Не знал, что так со стороны выгляжу. — Да не за что. Не знаю, насколько я прав, но вроде не один день знакомы, так что иногда важно такое говорить. Не принимай близко к сердцу, но я даже немного уважаю тебя. — Хватит, хватит. Я сейчас засмущаюсь.