Раскраска

Аудитория пропахла хлоркой. Пара утренняя, так что с полов ещё не выветрился раствор. По левую руку как обычно Чонин, расслабленный, в силах своих уверенный. Ли в силах тоже уверен, только не в своих, отчего волнение скребётся в темечке. Любимчик студентов входит размашистым шагом, свет ламп отражается на лысине. — Ну чего вы, господа товарищи тунеядцы. Сейчас радовать вас буду! Кого не порадую, буду пытать, — уголки рта тянутся от уха до уха — как же он собой доволен. Буквально питается ползущим меж рядов страхом. — Кто мне лабораторные не сдал или сдал на этой неделе, можете сразу начинать креститься. — А их не до этой пары включительно нужно было сдавать? — доносится первый голос с задних парт. — Вы же говорили, они вообще не обязательные, — добавляет голос где-то у окна. — А надо на всех парах присутствовать, молодые люди. Тогда и знали бы и сроки, и обязательность. Не ходите на пары — хоть бы у одногруппников потрудились узнать. То, что сдать нужно было до конца той недели, это я на той неделе и придумал. Так что, особо ответственные, порадуйтесь. Но ещё раз скинете мне что-то в девять вечера — буду ругаться, — имена не озвучиваются, но Минхо виновато теребит зачётку. — Итак, сейчас слушайте внимательно, называю фамилии тех, кто может подходить за зачётом. Голос проносится, отскакивая от стен так, будто оглашают приговор, и каждый услышавший своё имя избегает смертной казни. После некоторых фамилий в тишине слышится тихое «Ф-у-у-х». Минхо пялится в стол, и с каждым пунктом в грудной клетке становится чуть неспокойнее обычного, совсем скоро по списку должен быть он. Этот лысый так и не ответил ничего на почту, так что Хо не знает, принята ли его работа или нет. Даже если Ли не сомневается в правильности кода, есть повод подумать, что преподаватель не поверит, будто это действительно написал Минхо. — Ли Минхо, — имя проносится без каких-либо выделений, прочтение списка сразу двигается дальше, но слова резонируют на слуху блаженными вибрациями. Сдал, билеты зубрить не придётся. По завершении чтения те, кто не был назван, матерясь себе под нос, высыпаются в коридор. Несколько человек подходят к преподавательскому столу и, не скрывая своего возмущения, верещат: — Мы же сдали на той неделе! Мужчина флегматично поднимает взгляд, отрываясь от одной из зачёток: — Я сразу сказал: с интернета брать бесполезно. Некоторые из тех решений, которые вы оттуда тащите, ещё я и писал лет так пять назад. Я вас насквозь вижу, можно было хоть час потратить, имена переменных поменять. — Мой не с интернета, я сам его писал! — Какой шифр? — Шифр Диффи. — Ну, расскажи мне тогда, в чём его принцип. — Так незачёт же. — Ну что, ты хочешь мне сказать, что сам написал целый код, и не можешь мне объяснить его логику? — в ответ тишина. — Ну вот и всё, шуруйте, пока я вас не запомнил и не попортил жизнь на зачёте. Ли выходит в коридор одним из последних, пробегается по списку предметов, где в колонке с отметками осталось всего одно пустое поле. Завтра у него последний зачёт, к великому сожалению, не такой лёгкий, как этот, но Минхо старается в себя поверить. Даже шпаргалки уже начал готовить. Работа душит. Сегодня четверг, то есть, уже почти две недели как Ли существует в режиме изнурительного выживания. Со временем начинает казаться, что к подобному графику привыкаешь. Это даже хорошо — Минхо ведь как раз привык держаться тактики «больше дела — меньше жизни», но появление Джисона в жизни ни в какие тактики не вписывалось. Экзамены предвидятся не самые ужасные, но в отношении некоторых предметов Хо всё равно видит вполне неплохим вариантом сходить и свечку поставить. Но об этом он подумает не сейчас, а в середине января. У Минхо на сегодня дел в университете не осталось. Он достаёт телефон, бегает вниманием по двум, почти всегда идущим рядом, диалогам. В первую очередь пишет, конечно, Хану.

Минхо

«Твою лабу приняли»

«Только что зачёт получил»

Хан «Оооооооооо» «Это же заебись» «Я рад, очень очень при очень рад» «Сейчас куда?»

Минхо

«Домой»

«Вечером снова на работу»

Джисон «Ты же только утром вернулся…» «Нет, Хо, я скоро пойду туда ругаться!»

Минхо

«Да мне кажется я сам скоро там буду со всеми ругаться»

«Но я поспал немного ночью, терпимо»

«Чан ещё зайти сегодня хотел, и билеты поучить надо»

Джисон «А говорят коты ленивые»

Минхо

«Дуни тот ещё лентяй»

Джисон «Думаю он ещё немного на тебя посмотрит и начнёт догадываться, что приёмный» Из-за зачётов почти все смены за последние дни были ночными, частенько Минхо приходилось работать и полные сутки. Напарник не вывозит, а у Хо дни посвободнее стали, о чём он непредусмотрительно проболтался, так что из свободного времени просил выделить ему хотя бы зачётные дни. Хо мог и сегодня взять смену и остаться поработать: его присутствие на зачёте было не обязательно, зачётку на подпись мог и Чонин отдать, но хотелось хоть немного выдохнуть. Хотелось посмотреть на что-то кроме белоснежного холла, а нормальную речь воспроизводить чаще, чем фразу: «Отель Ультрамарин, администратор Ли Минхо, слушаю Вас».

Минхо

«Еду домой»

Чан «Понял, буду часа в два» Сказать, что Чан положением дел недоволен — ничего не сказать. Чан вообще всем недоволен с того момента, как Хо пришёл в аудиторию 245 прослушиваться на номер для студвесны. Минхо был бы искренне рад, будь его друг немного тупеньким и наивным, но назвать таковым Чана даже у самого недалёкого язык не повернётся. Бан прекрасно знал, чем обычно Минхо занимается в свободное время, а если быть точнее, прекрасно знал, что в это время у Хо всегда находилось окошко под него. Но вот появляется Хан, и доступ в квартиру друга становится заказан. Минхо ни разу не уточнил о причинах, хотел, но внутренний барьер почему-то не позволял раскрыть карт и убеждал, что Бан сам догадается, пойдёт навстречу. Хотя почти во всех случаях Ли без преувеличений был слишком вымотан для приёма гостей. Но в те немногочисленные разы, когда в гостях мог находиться Чан, там находился Хан. У Чана с арифметикой проблем нет, так что несколько вполне лежащих на поверхности наблюдений он сложил довольно шустро. Хо понимает, отчего друг стал пытаться засунуть свой нос даже в те дела Хо, которые обычно его не касались. Понимает, что ещё неделя недопуска Чана к собственной персоне может аукнуться... Хо не знает, чем именно, но на подсознательном уровне чувствует, что чем-то ему это аукнется. Чан оказывается на пороге, как и обещал, около двух. У Минхо на рабочем столе перед ноутбуком тетрадь и пара листочков, на которых уже красуется интеллектуальное наследие предков, выведенное шариковой ручкой (ведь с телефона Минхо списывает ещё хуже, чем просто списывает). Чан осматривает помещение, словно его год на порог не пускали. Как ищейка, пытается вынюхать следы чужого присутствия, не выходит. — Думаешь, я за пару недель собрал тут бордель? — Что за бред? — куксится Бан. — А чего ты тут выглядываешь тогда? — Ничего, давно у тебя не был. — Да ладно, дней десять прошло, что тут могло поменяться? — Ну, видимо, ничего. Хо складывает листы, вкладывает в тетрадь, закрывает ноутбук. Чан уже вальяжно расселся на кровати. — Читал ваш сценарий, интересный. — Мне тоже понравился. Хотя мне всё ещё странно слышать, как ты говоришь о студсовете. Как с Ханом? Репетировали? — Зачем ты задаёшь вопросы, ответы на которые и так знаешь? — Мне кажется, ты мне уже много чего не договариваешь. Хо в последний раз заглядывает в телефон. Там Хан написал, что желает удачи в зубрёжке. Минхо хочет ответить, но отчего-то не может. Кровать заметно проседает под тяжестью ещё одного тела. — Чего, например? — Он был у тебя. Я прав? — Был, но мы не делали ничего, о чём ты мог себе напридумывать. Да и если бы делали, то что? — Ничего, но я рад твоей сообразительности. Потому что он наверняка за этим ехал. Тяжело. Хо ведёт взглядом по полу, чуть закусывает внутреннюю часть нижней губы. — Нет, Чан. Он не за этим ехал. Ехал бы за этим, по-другому бы себя вёл. — И что вы тут, просто песни пели? — А что, люди не могут встретиться, чтобы просто попеть песни? — Вряд ли такие, как Хан. — Это какие? Чан, не сдерживаясь в реакции, прикрывает веки с демонстративным вздохом, и Минхо видит, как даже закрытые глаза друг умудряется закатить. — Самовлюблённые смазливыши. — Если ты его таким считаешь, это не значит, что он таковым является. — Таким мозгов не хватит с твоим характером ужиться. Как бы хуже не сделал. Видел бы ты, чем он ещё полтора года назад занимался. Минхо не видел, но уже в курсе, чем Хан занимался, и никакой проблемы не видит. Все в жизни временами теряются, уж Хо-то знает. Но в словах Чана колет не это. — Почему ты всегда так говоришь? Что не так с моим характером? Чан расстёгивает пару верхних пуговиц на рубашке, будто хочет освободиться от духоты вопросов Минхо. У Минхо острый ум, он знает как ставить вопрос так, чтобы увильнуть было трудно. А Чана сердит, когда Минхо начинает испытывать на нём шершавые стороны своего остроумия. — Хо, ты же понимаешь, что все твои вот эти... — он оглядывает полки, картины, гитару. Снова смотрит на Ли, — и опыт твой прошлый. — Чан, для тебя ведь это почему-то не трудно. Или, может, это как раз-таки только для тебя трудно, а ты всех под одну гребёнку ровняешь. Это увлечения. Они у всех людей есть. Опыт есть опыт. Как мне с ним справляться, никуда не двигаясь? Почему ты постоянно пытаешься прировнять меня к каким-то душевнобольным? — Я не пытаюсь, просто переживаю. Но я уже говорил: аккуратнее с Ханом. Он любой лапши на уши навешать может, а ты уже ему так веришь, что ерепенишься, как ребёнок. Я не хочу, чтобы кто-то снова сделал тебе больно, Хо. — Мне никто не делал больно. Это совершенно разные ситуации. — Ну да, я помню, как не делал. Ситуации, может, и разные, только ты постоянно на людей натыкаешься одинаковых. — Хочешь об этом поговорить? — Минхо не замечает обиженного вызова в голосе, — давай. — Не хочу. Проехали. Это правда тяжело. Тяжелее, чем Минхо думал. Потому что единственный, кто едет в квартиру Минхо не петь песни, это сам Чан. И единственный, кто сейчас делает Минхо больно — это Чан. Эта боль не того уровня, когда рыдаешь, посыпаешь проклятиями вселенную и многократно, неустанно спрашиваешь: «Почему?». Это, вероятно, и болью-то назвать трудно. Это скорее тягостно, когда понимаешь больше, чем хотелось бы. Когда открываешь глаза там, где хотелось бы безоговорочно верить и жмуриться. Когда не можешь в лоб сказать, что думаешь. Чан никогда не хочет говорить. Ни о нём, ни о самом Минхо. А Минхо продолжает быть другом. Продолжает звать их самобытное общение дружбой. Если бы Чонин знал, каким бывает Минхо в отношении Бан Чана, он бы вряд ли считал его таким кремнем, и ещё более вряд ли — уважал.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Пятый класс. Новые люди, учеников перемешали. У Чана не было друзей. Он старался быть прилежным учеником, учителя отмечали его довольно не глупым ребёнком, но пугающе замкнутым, нелюдимым. На нём почти всегда была одежда с длинным рукавом, кроме уроков физкультуры, а на руках, как вросшие, красовались пластыри, которые Чан никогда не комментировал, дежурно отвечая: «Упал, когда гулял». И учителя верили. Ссадины и дети — вещи неделимые. Чан всегда переодевался подальше от лишних глаз, сразу после школы брёл домой, хотя, по правде, домой ему никогда не хотелось. Казалось, дома даже стены становились врагами, умеющими читать мысли, а перед телевизором на своём полуразвалившемся лежбище сутками обитал монстр, но последствия за неявку были страшнее. Чан на всех детей в классе глядел исподтишка, на некоторых с особой завистью. Ему тоже хотелось гулять в компании, смеяться, хвастаться фигурками да наклейками, говорить про мультики и пакостить на переменках. Он не выглядел оборванцем, от него не воняло, но угрюмое лицо отталкивало окружающих куда лучше непрезентабельного вида. Дети злые — вот что понял Чан, когда впервые заметил, как в него ткнули пальцем. Да вообще весь мир злой. Равнодушный и опасный. Школа — база укрытия, а собственный дом хуже, чем страшилка из «Дом — монстр». Он в тот день так же возвращался после уроков, стараясь ни с кем не пересекаться, глядел на свои потёртые ботиночки и крутил в голове прошедший учебный день. Вроде ни с кем не говорил, ни на кого не огрызался, оценок плохих не получил, одежду не испачкал, свет утром нигде не забыл погасить, тарелку за собой помыл. Может, сегодня обойдётся, и его не поколотят. — А ты чего один? — Чан аж вздрогнул от неожиданности. Повернул голову, увидел своего одноклассника. Одноклассник был из тех, на кого Чан смотрел с особой завистью. Тоже был не шибко разговорчивый, сидел часто, чего-то выводил в своей тетрадочке, но к нему люди тянулись. Постоянно то один подойдёт, чего-то спросит, другой придёт, что-то сболтнёт, а этот сидел и всем лыбился. Ну да, а чего не улыбаться, в него-то пальцами не тыкали. Он был красивый, аккуратный, приветливый, не то что сам Чан. Ещё и выглядел как инопланетянин, с глазами большими и разноцветными. — А, — Бан обратно опустил голову, крепче стиснул лямки рюкзака, — не знаю, получилось так. Уже привык. — Тебе туда? — мальчик указал пальцем вниз по дороге. — Ага. — И мне туда. — Тебе больше идти не с кем? Внезапный собеседник опешил от резкого вопроса, глянул по сторонам, ища подтверждение. — Да вроде не с кем. Они уже все ушли, а ты один постоянно ходишь. Ли Минхо. Так звали внезапного собеседника. Чан и так его имя знал, но и мечтать не мог, что когда-то доведётся по этому имени обратиться. Обратиться в последствии столько раз, до скольки Чан тогда ещё считать не умел. Минхо обладал спасительной для Чана способностью заполнять собой всё то пустое, что зияло в детском сердце. Наделять красками всё то серое, почти чёрное, что накопилось с малых лет. Чан не понимал и половины всего того, о чём Хо ему постоянно трещал, но слушать так нравилось. Минхо умел о чём угодно рассказать куда интереснее, чем, по мнению Чана, оно обстояло на самом деле. Ли не пугала угрюмость нового друга, он не наваливался с допросами, когда Бан говорил, что к нему в гости нельзя. «Ну ладно», — всё, что отвечал Минхо. А к Чану в гости и правда было нельзя. Дома отец, у которого из сотни скотских привычек любимая — бить сына по поводу и без. Чан никогда не понимал за что, но уже начал принимать это как должное. Отец всегда находился дома, уже около года после того, как бросил свою и без того ушлую работёнку. А когда работающая до десятого пота мать не выделяла мужу сбережений на бутылку, тот орал, лупил Чана, кажется, уже по привычке, и тащил вещи из дома, чтобы на бутылку всё-таки появилось. Мама у Чана была добрая, жертвенная до безобразия. Последнюю монетку несла в дом, чтобы было на что одеть ребёнка и купить продукты к ужину. Ужины тоже всегда сама готовила, а Чан никогда не понимал, на кой она эту свинью тоже кормит. Хотя, наверно, всё-таки понимал: она эту свинью тоже боялась, ведь детина была под 80 килограмм веса и свой кривой удар держала крепко даже в невменяемом состоянии. Бабушек и дедушек у Чана не было. Со стороны матери уже скончались, со стороны отца — такие же непробиваемые истуканы, как и их чадо. Они жену своего сынули не принимали, как и внука, и вообще считали, что она сама виновата, раз довела их сына до такого, вот пусть и мучается. Минхо случайно обнаружил побои. Они сидели под кронами деревьев, Хо что-то тыкал в телефоне, не умолкая, и постоянно разворачивал экран к другу. Чан усидчивостью не отличался, как и инстинктом самосохранения. Повис вниз головой на ветке каштанового дерева, не заметив задравшейся футболки. Забылся. Область рёбер у Чана была самым красочным местом, уже давно не имеющим нормального цвета кожи. — Это что? — Хо соскочил, как ошпаренный. Чан чуть шею не свернул, спрыгивая на землю. Хотя, может, умереть в его положении было бы не худшим исходом событий. Так он тогда подумал. — Ничего. — Ты где упал так сильно? — Да не важно. — Как это, там такие синяки. Тебе не больно? — Не больно. Никому не говори, понял? Слова отчеканились, как монеты на заводе. Детский голос впитал в себя приказной тон взрослого. Минхо от удивления встал по стойке смирно, глазами похлопал и, отвечая на приказ, неуверенно выдавил: — Понял. Для Чана порог дружбы — нечто крайне размытое. У него до Минхо друзей не было. Так что и такие вещи, как доверие, протискивались в характер с трудом, но Минхо не солгал. Он никому не рассказал. Но каждую прогулку глядел на Чана внимательнее, а со временем не выдержал молчанки и всё-таки высказал догадку, что Чан не может падать так часто. И так сильно. Хо выпытывал правду не настойчиво, по крупицам, а у Чана язык не ворочался рассказать, что же творится в том месте, куда он возвращался после школы. Чан и сам не понимал, чего боялся, просто мама всегда просила никому не рассказывать, иначе Бана заберут. Чан не знал, куда его заберут, но бросать маму не хотел. Но Минхо уже вызывал доверия столько, сколько Чан, казалось, вообще испытывать не способен. С Хо было тепло, с Хо было спокойно и весело. Дома у друга бабушка с дедушкой стали Чану вторыми родителями, там еда была вкусная, забавные пенсионерские перепалки шутки ради. Все улыбались, в комнату заходили со стуком, и был Хо, которого уже хотелось называть братом. Рассказывать о своём отце казалось преступлением, но наступившее после облегчение явно того стоило. Чан боялся, что Хо не захочет дружить с тем, у кого в родословной мать и свора отбросов общества, но Хо не то что не передумал, кажется, стал только ближе. К восьмому классу они с Минхо были не разлей вода. Чан по-прежнему всех базовых развлечений школьника добивался с боем, буквальным, но получать затрещины стало уже не так страшно, ведь Чан хотя бы понимал, ради какой цели боролся. Увидеть Минхо было достойной наградой. — Снова? — Хо промокнул ватку перекисью. Смотрел, сводя брови к переносице. — Ага. — Показывай. Чан опустил рукав кофты. Над локтем кровила свежепорванная кожа. Чан начал стараться давать отцу отпор по-своему, до сих пор по-детски, ответными оскорблениями и укусами, ведь для прямых стычек силёнок было маловато. Но до сих пор почти всегда проигрывал, так что сбегать из дома целым приравнивалось к редкой и маленькой победе. И до сих пор на отца страшно злился, не понимая, за кого больше — за себя или за мать. В тот день победы Чан не отвоевал. Он чуть зажмурился, шикнул, потому что щиплет. Минхо работал аккуратно, сноровка уже имелась. — Вчера фильм посмотрел, прикольный, — Хо достал из внутреннего кармашка рюкзака мазь. Специально втихую купил, от которой синяки быстрее заживают. — Правда странный чуть-чуть, там мальчики целовались. — Фу, — кривился Бан, — как мальчики целоваться могут? — Да не знаю, — пожал плечами Минхо, — обычно, по-моему. Мне понравилось. Зато любили друг друга сильно. — Только меня не целуй. — А чё? Чан глянул осуждающе, словно испугался, что фильм мог произвести на Минхо слишком яркое впечатление. — Давай кого-нибудь не меня, ладно? — Ладно-ладно. А затем мать наконец решила сбежать из их личного ада, подала на развод, написала заявление в полицию, и вскоре они переехали в дом к новому мужчине. Новому мужчине, который был при деньгах, своих детей не имел и, к сожалению, уже не мог, а также являлся генеральным директором строительной фирмы, название которой в скором времени у Чана отложится чётче собственного имени. Осматривая свою новую комнату, в голове не укладывалось, что можно жить вот так. Чан уже тогда подавал в школе приличные надежды, потому что маму хотелось хоть чем-то радовать. Не был лучшим из лучших, делал настолько, насколько может. Но новый отец не терпел никаких «но», «если» и «почти». Чан должен был быть лучшим из лучших, потому что у нового папы, видимо, был какой-то незакрытый гештальт на первенство. Чана не били, отлично одевали, покупали гаджеты по последнему слову техники, а чек в продуктовом подрос до невообразимых для Чана чисел. Но взамен настойчиво требовали. Не просили, не предлагали, а неприкрыто давили — если оценки, исключительно отличные. Если в соревнованиях, непременно на грамоту. Если на сцене, должен быть в центре внимания. А Чан не мог поспорить: если такова плата за лучшую жизнь, кто он такой, чтобы спорить. Если богатыми так и становятся, куда деваться. Ещё вчера его планом на будущее было не сдохнуть от руки огромного пьяного мужика. А уже сегодня — потенциальная должность и успешная карьера. Они до сих пор с Минхо не разлей вода, и Хо новые правила игры тогда принял, хоть и обмолвился как-то: «Тебя будто в золотую клетку загнали, но ладно, выше нос, прорвёмся». Чан тогда не видел себя в клетке, только в светлом будущем, но ясно понимал, что пока есть Хо, жизнь точно не такая хуевая, какой могла бы быть без него. Мать полностью вставала на сторону нового мужа, не видела в воспитании никаких проблем, ведь «Так и растятся мужчины», а Чан так и не научился их озвучивать. Закрылся от родителей пуще прежнего, потому что новое воспитание не терпело слабостей. Нигде. Ни в чём. Ему стали завидовать даже те, кто его не знал. Не было школьника старше восьмого класса, кто не знал бы имени Бан Чан. Учителя улюлюкали и нарадоваться не могли такому подарку. Бан овладел искусством улыбаться, где положено, держаться в обществе гордо, а на всех людей смотреть скептически. На всех, кроме Минхо. Когда начинаешь обладать статусом, когда начинаешь выглядеть дорого, к тебе тянутся, как к билету в высшее общество. Дружить с такими, как Чан, было показательно. Только Чану от всеобщего двоедушия было тошно, и пытаться отмыть от него хоть кого-то он и не старался. И каждый раз оказываясь наедине, он послаблял галстук, напрягал мышцы живота, помня, сколько синяков они впитали, и кто был тем, кто их замазывал. Минхо до сих пор исцелял, пусть теперь без мазей и ваток, исцелял душевно, впитывал в себя всю чернь, которой напитался друг, а затем молча умывал руки. Потому что ему ничего от Чана не было нужно. Хо видел этого человека во всех проявлениях и во всех стадиях, от зажатого тонкокожего мальчика, которому нужно промыть ранку и никому не проболтаться, до первого парня школы, на которого смотрят, забыв позакрывать рты. Они с Минхо личности полярные, начиная от взглядов на жизнь, заканчивая интересами. Чан по-прежнему не брал в толк и половины того, о чём ему там Минхо рассказывает, но по-прежнему любил слушать, как успокаивающее радио. Словно под его лепет всё отходило на второй план, заботы становились далёкими, полупрозрачными. Чану как воздух нужен был их островок безопасности, где можно сказать прямо, как он всех в рот ебал, как устал, побыть злым. Выговориться, как мышцы ноют после последних соревнований. Побыть не лучшим. Стоит признать, отчасти Чан Минхо восхищался. Быть может, завидовал, но скорее восхищался. Жизненный путь Ли тоже трудно назвать сахаром, но как минимум ему очень повезло не стать заложником родительских ожиданий. Воспитание — это затянутое на годы шрамирование, и в отличие от Чана, на котором и места живого не оставили, Минхо спустя годы остался более-менее целым. Он всегда мог честно признаться, что не сделал домашнее задание, потому что ничего не понял. Никогда не гневался средним баллам. Никогда не гонялся стать первым там, где стать не может, а где может, работал с тройной отдачей. Ещё при первых попытках втянуть Хо в активисты, тот сразу обозначил, что внеучебная деятельность его не интересует, если это не касается пения и гитары, может, иногда оформления стенгазет. А пел Минхо слаще сирен, да и играл неплохо. Чан помнит Хо с инструментом и кисточками почти столько же, сколько и самого Минхо помнит, только прелести никогда не понимал. Минхо с начальной школы будто совсем не поменялся. До сих пор чего-то рисовал в тетрадках на переменах, теперь уже не так широко, но всё равно улыбался и заводил беседы со всеми, кто начинает диалог первым. И вот тогда, уже классе в девятом, Чан начал понимать, что его эти беседы изрядно так напрягают. Заставляют чувствовать липучую ревность: вязкую, сварливую, которую белизной замыть хотелось, но не получалось. И в какой-то момент Чан проглядел самое страшное. Минхо влюбился. Чана даже не сильно волновало, что влюбился в парня, хотя первой точкой давления было именно это. Что так не положено, так не по-людски. — Будто для тебя это новость! — парировал Хо. И у Чана не было аргумента против. Для него это ведь и правда не было новостью. Минхо, как завёл отношения, никуда не делся. Ничего в их дружбе, кажется, не изменилось, но Чана будто кислотой и ржавчиной разъедало. Он уже не мог слушать Хо как раньше, потому что в груди жгучим пламенем заходилось от понимания, что эти рассказы были озвучены кому-то ещё. Всего времени с Хо становилось мало, потому что Чан не мог принять, что их время доставалось кому-то ещё. Чана даже улыбка и смех Ли заставляли вскипать, потому что постоянно выглядывала мысль, что компанией Чана Хо теперь наслаждается и не в половину той искренности, которую отдаёт тому педику несчастному. Чан не хотел отношений с Минхо, не мог поверить, что и целовать его готов, хоть в одну кровать с ним ложиться, лишь бы Хо оставался его целиком и полностью. Только бесился ужасно от самого факта, что своего человека пришлось с кем-то делить. Точно добрую треть дома оттяпали. Однако Минхо как всегда оставался прямым и непоколебимым. Он чётко дал понять: он того человека любит, ему с тем человеком очень хорошо, и всё, чего в первый раз Минхо от Чана просил — принять и понять. Чан смирился. Понял и принял, по крайней мере на словах. В душе до сих пор металось и бесновалось. Он старался не слушать ничего о том, что Хо рассказывает про свои отношения, но ненависть смешивалась с любопытством, так что приходилось слушать, чтобы не упускать из виду, и давить в себе желчь, чтобы не спугнуть. Чан не замечал, как изо рта то и дело вылетали колкие замечания, не видел проблемы в том, чтобы отгораживать друга от проблем при каждой удобной и неудобной возможности. Вот только когда в отношениях Ли началась смута, у Чана не появилось желания помочь. Он горел одним единственным — забрать себе, чтобы впредь не лапали. Чан грезил днём, когда что-то пойдёт не так настолько, что Минхо наконец прозреет, расстанется, вернётся. И Минхо вернулся, вот только от человека, которого Чан называл Минхо, остались только внешность и имя. Всё остальное присущее Минхо стёрлось, весь Минхо стёрся, будто оставили пустую поломанную марионетку. Первый раз Минхо действительно нуждался в помощи. Чан был ответственным другом. Его мало интересовало, в каком виде ему Минхо вернули, главное, что вернули, а остальное устаканится. Так, возможно, даже лучше. Из сломанного лепить проще, чем ломать самому, а затем перестраивать. Чан точно знал: он в идеальных условиях, чтобы доказать — он лучший. Он тот, кто никогда не заставит так страдать, кто убережёт от любой печали. Чан тогда подумал, что это любовь. Он любит Минхо, однозначно любит, потому что затмевающей рассудок ревности без любви не бывает. Чан встречал перед школой, провожал до дома, помогал готовиться к экзаменам. Ведь они договорились поступать вместе, значит, они должны поступить вместе. Если не вместе, Минхо снова потеряется. Он и так последние месяцы перед экзаменами напоминал бездомного котёнка. Ухоженного, но точно потерявшегося. За такими нужно присматривать. Таких нужно прикармливать, чтобы в глубинах подсознательного отложилось, кто свой, а кто чужой. А главное почаще повторять: — Уже ничего не поделать. Забудь. Всё будет хорошо. Ли существовал приведением, приведением сдал экзамены, приведением переехал в новый город, заселился в квартиру. Чана всё устраивало. Он верил — со временем недуг друга пройдёт, главное, что Хо снова с ним. Только с ним. Минхо ни на кого не смотрел, никем не интересовался. В его квартире бывал только Чан, только Чан знал, как проходят его будни, как он устаёт на работе и как не любит учёбу, но ответственно старается. Чан всё про Минхо знал. О первой любви разговоров не велось, Бан сделал их табу, чтобы не напоминать, не давать лишних поводов захотеть найти похожее. Чан отлично помнит день, когда сидя на кровати в уже ставшей вторым домом квартире поцеловал Минхо, а тот на поцелуй ответил. И это было прекрасно. Чан помнит, как затем случилась первая близость. И это было ещё лучше. Это означало, что всё получилось, но, как оказалось, считал так только сам Чан. Минхо отношений с ним строить не захотел. И врать о подобном не стал. Подавился бы своей честностью, — подумал тогда Бан. Ему Минхо за это всегда и нравился, за это же он его и побить готов. За независимость, которой сам себе позволить не решается. Бан не был готов мириться, что у него не получилось. Любые условия, любая ложь, только бы выкрутиться из ситуации, только бы Минхо вновь не ускользнул. Чан сделал всё, чтобы они сошлись на том, что спать — это неплохо. Потому что Минхо, по крайней мере тогда, ни с кем не мог, морально не мог. Чан ни с кем и не хотел. Но условное «пока» затянулось. Шёл второй курс, вот уже третий, у Минхо никого не появлялось. Бана сей факт очень радовал, и своей причастности к этому он даже не силился заметить. А хорошее быстро входит в привычку. Чан привык, привык обладать Хо, привык думать, что так будет всегда. Их разговоры уже давно не выходят за рамки бытового, но для Чана сам Хо в сущности — приевшаяся к сознанию телогрейка. Которая с детства, нитки уже полопались, на локтях заплатки, да и из размера Чан подрос, но никогда и ни под каким предлогом не согласится посмотреть на новую. Новые хлипкие, бесформенные и дешёвые — так Бан и видит окружающих. И ему никаких новых не надо. Он будет зубами вгрызаться, играть по-чёрному, сам того не признавая, но своего, к сердцу прилипшего, не отдаст. И Бан чётко видит, что и для Минхо так тоже будет лучше.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Ли уводит разговоры подальше от Хана, хочет оставить его нетронутым закутком, к их с Чаном взаимоотношениям не причастным. И сам окончательно не может взять в толк почему, ведь они просто друзья. Разве с друзьями не принято подобным делиться? И Минхо даже думает ненароком всё-таки сказать, как неплохо они с Ханом посидели недавно, это же не трудно. Это же не трудно? Но рассказывать о сменах выходит куда привычнее. Слушать, какими байками Бан выловил себе «отлично», и сколько возни предстоит со студвесной, тоже ничего так. Чан ещё технику любит: детальки, запчасти, характеристики, рассказывает что-то про анонсированный айфон, и как Эпл зажрались с такими анонсами. Вскоре Ли вообще перестаёт говорить, только слушает, подкрепляя диалог уже заученной наизусть поддержкой. Она искренняя, просто разговоры эти от года к году не меняются. Что-то давит, сегодня давит непривычнее обычного, словно набрало в весе. Минхо до сих пор изредка пытается втянуть Чана в свой круг интересов, но сегодня желания нет, потому что это что-то останавливает. Минхо бы хотел сейчас видеть здесь Хана. В этом Хо сам перед собой кристально честен. Нет списка причин почему, главная — с Ханом легко. С Ханом за самого себя не приходится оправдываться. Из задумчивости выдёргивает ладонь, крепко сжимающая бедро. — По-моему, кто-то перестал меня слушать. — Я слушаю. — Значит, потом договорим. Не опять, а снова. Минхо не вдаётся в отслеживание процесса, выбрасывает мысли и чувства в дальний угол, старается расслабиться. Секс ведь неплохая вещь, чтобы расслабиться. Когда одежды не остаётся, заученное до миллиметра тело нависает сверху, слышится томный голос: — Ты схуднул, по-моему. — Я две недели живу на кофе и каше из кафетерия. Не удивительно. — Сегодня я побуду принимающим. Ли щурится, словно Чан заговорил на не родном языке. — С чего бы? — Ты же устал, кайфани. У нас время есть в запасе, потом поменяемся. Минхо по большому счёту без разницы, для него предложение звучит как: «Сегодня ебёмся в два раза дольше обычного». Кто бы из них не был принимающим, Чан всегда будет доминирующим. Минхо не будет отрицать, что побыть иногда условно сверху — другой уровень ощущений. Это до сих пор не экстаз, до сих пор процесс больше механический, но что-то вполне себе тёплое и узкое — не рука. Чану, кажется, хорошо. Минхо не то что неплохо, ему, несмотря на приятные ожидания, вообще никак. Он будто в акте и не участвует, а хочет из собственной шкуры выйти, чтобы не быть к происходящему причастным. Здесь вновь не присутствует ни лишних слов, ни лишних касаний, только хватка у Чана железная, знаменующая новый синяк чуть выше колена. Снова. Минхо прикрывает веки и силится немного порадоваться, хотя бы тому, что ему почти ничего не приходится делать. Зловещее «что-то» так и норовит выбраться из своего укрытия и заставить чувствовать то, чего чувствовать не хочется, но стон, что больше схож с испусканием духа, полное расслабление и небольшой выброс гормонов заставляют всё затянуться поволокой неразборчивого удовлетворения. Чан ложится рядом, Минхо стягивает с себя презерватив. Бан до пика не дошёл, и Ли понимает, что сейчас на нём отыграются вдвойне. Чану долгих перерывов не нужно, далее происходит что-то для Минхо уже более привычное. Сильные руки жмут плечи в матрац, Хо на мгновение останавливает: — Стой, стой. — Что? Ли берёт одну из подушек, закидывая под поясницу и делает установку, что постельное обязательно нужно будет постирать. — А, — ухмыляется Чан, — ты же у нас принцесса. Я и забыл. — Ты и не запоминал, — вырывается само собой. У Минхо красивое лицо. Правильное, симметричное. Сексуальное. Плавное. Он может состроить самую недовольную гримасу, а оппоненту всё равно будет чертовски горячо. И Чану горячо — Минхо это знает, но то, что любой бы посчитал в своей внешности достоинством, время от времени проклинает. Сегодня почему-то особенно проклинает. Он бы хотел быть участливее, наверно, так бы процесс был куда глубже и чувственнее, вот только Минхо же ничего к Чану не чувствует. Движения такие же, как и в прошлый раз, как и всегда: резкие, размашистые, выколачивающие. Ли старается не думать. Кто вообще во время таких процессов думает? Старается не смотреть, двигается по инерции, однако не выдерживает и всё равно смотрит. Видит блестящие от пота мышцы, видит наслаждение, вот только не своё. Старается сам себя убедить, что всё нормально, всё как обычно, но отвращение подкрадывается, давит в плечи наравне с сильными руками. Минхо паршивый лжец. Даже себе врать разучился. Он снова прикрывает веки, запрокидывает голову, дышит громче в унисон с толчками. Не даёт Чану понять, мол, что-то не так, а может, снова сам себя пытается убедить, что всё в порядке, но начинает минуты отсчитывать. «Когда же это кончится?» Вопрос в голове звучит так звонко, что будь органы Минхо из хрусталя, точно полопались бы. В Минхо сейчас точно что-то лопнуло. Скорее всего, то была последняя ниточка, сшивающая самообман со здравым рассудком. Минхо отчётливо гадко догнало понимание, что он не больше, чем кусок мяса для удовлетворения чужой потребности. Как физической, так и душевной. И что ещё хуже, стал он им добровольно. Уже безотказно. Чан поднимается, собирается в сторону ванной, как Хо останавливает: — Я первый пойду. — Можем вместе, — у Чана самодовольная ухмылка и крылья из спины проклёвываются. Он дорвался, вернул всё на круги своя, пометил территорию. Минхо конфузится, не понимает, шутит друг или нет. Чан быстро разряжает обстановку: — Ладно, ладно, шучу. Иди. Будто Чан чего-то там не видел, но Ли накидывает плед, перебирает босыми ногами, пока не скрывается за дверью. Горячая вода не спасает. Как и холодная. Стеклянные струйки катятся по коже. У Ли нет времени здесь задерживаться, скоро на работу, но почему-то он не может найти в себе сил пошевелиться. Приваливается лопатками к кафелю, брови почти сползают на веки. Он осторожно обнимает себя за плечи, касается еле-еле, точно собственные пальцы пропитаны ядом. Ведёт по предплечьям, поднимается к шее, обводит ключицы, встречаясь ладонями на ярёмной впадине. Обводит грудь, рёбра, живот. Впивается подушечками в тазовые кости, так и замирает. Как он мог сотворить с собой подобное? И правда, пустотелая кукла. Дышащая, говорящая и удобная. Возможно, всегда ей и был, только в определённый момент добавилась опция 18+. Хочется убедить себя, что Чан точно его таковым не считает, но Минхо теперь от этой мысли не сбежать, не выкорчевать понимание, что никак по-другому их общение уже не назвать. Будто Хо до сегодняшнего дня о подобном не задумывался. Конечно, задумывался, но ужасно боялся давать вещам честные определения. Ещё больше Минхо боится самого Чана. Боится подвести, боится бросить, боится сломать. Боится, потому что вместе с Чаном уже начал верить, что никто другой к нему приближаться не захочет. Пальцы вновь скользят по шее, касаются за ухом, примыкают к губам. Это заставляет чувствовать фантомные поцелуи, заставляет чувствовать на себе его губы: мягкие, чуть потрескавшиеся, неподдельно любящие. Которые целовали не чтобы завести, а чтобы вызвать встречные прикосновения, улыбку. Первые и последние, что касались Минхо с таким благоговением, что касались с такой нежностью. Ванная комната постепенно становится невыносимо тесной. Незабытая, тщательно спрятанная боль рвётся наружу настолько, что кажется, плитка на стенах готова идти трещинами. Он сжимает челюсти с такой силой, что вот-вот зубы раскрошатся, губы натягиваются тонкой нитью. Хо скатывается по ледяной стене, упирается лбом в колени, жмурится: — Прости, — голос настолько тихий, что он сам себя едва слышит, — всё будет хорошо, я обещаю, всё будет хорошо. Только хватит, умоляю, хватит, мне уже не нужно тебя вспоминать. Я, кажется, совсем идиот, совсем заблудился без тебя... А затем один образ сменяется другим. Образом Джисона. Плывущая по телу дрожь медленно отступает. Как же Минхо сейчас хочет к Хану. — Ты на работу не опоздаешь? — Чан за время, пока Хо был в душе, не потрудился одеться. Полетел мыться сразу, как Ли показался в дверях. — Надеюсь, нет. — Ладно, я быстро. Времени на самоугнетение не остаётся. Минхо действительно опаздывает. Когда Бан вышел из душа, Хо был практически собран, просушил голову, дохлебал подстывший кофе. Дождался, пока соберётся друг, проводил и в спешке двинулся в отель.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

— Ебать, — это было настолько близко к провалу, что Хо уже начинал мысленно настраивать себя на пересдачу и журить за то, что не поставил свечку, однако пронесло. — Да ладно, чё он, так сильно валил? — Чонин присаживается на корточки напротив сидящего у стены в коридоре Хо. — Пиздец просто. Не знаю, что за муха его ужалила, но это пиздец. — А у меня легко всё принял. — Он, наверно, понял, что я списал. Вот и пытался завалить. — Ну, главное, что сдал. Поедим? Хо сверяется со временем: — Прости, мне в студсовет нужно. — О-о-о, точно, ты же теперь крутой. Ты точно тянешь? — Да я ещё ничего не начинал делать. — Ладно, я тогда пойду, удачи. — И тебе. Спасибо за помощь. — Да брось, мне не жалко. Чонин теряется в толпе, Хо забирает куртку из гардероба, плетётся к курилке за пятый корпус. Сегодня покурить очень хочется. — А ты чего сюда ходить стал? — Хан является ясным солнышком среди пасмурного небосвода. Втягивает шею воробушком. Погода сегодня гневная, ветер колючий, а у Джисона шапки нет. — Не знаю, мне здесь больше нравится, лиц знакомых нет, — он выпускает облако дыма, которое уносит очередным дуновением. — Сдал? — Сдал. — Заебись! Значит, всё-таки стипендия? — Так это же не сама сессия. — Да всё мы сдадим. Пальцы замирают на фильтре. «Мы» нерадиво оседает на слуху. Минхо старается скрыть улыбку в новой затяжке. — Это, — Хан прячет руки в карманы, переваливается с ноги на ногу, чтобы согреться, — у нас собрание сегодня, ты же идёшь? — Ну да, обещал же. Иначе я бы уже в автобусе домой катился. — А ты хоть спал сегодня? — Неа. — Плохо… — Нам двух новых людей вывели. Так что я сегодня сплю. И завтра сплю. Даже послезавтра сплю. Хан ушам не верит. Минхо, когда услышал и увидел, тоже не поверил, но настолько устал, что ликования отложил на попозже. Смена тяжелая. Послезавтра рождество, людей заселяется больше обычного. Город не столичный, но площадь славится своей праздничной атмосферой. Там красуется разукрашенная ёлка, и без того круглосуточно светящиеся улицы пестрят созвездиями гирлянд и дождями мелких огоньков над головами. Рождество не семейный праздник, скорее романтичный, отчего высыпавшиеся в троекратном количестве уличные музыканты добавляют к своему классическому новогоднему репертуару лиричных баллад. Новый год, к огромной досаде, Минхо встретит в привычных побеленных стенах за стойкой регистрации, но целых три дня выходных и две недели отпуска на сессию не могут не радовать. — Так это же ахуеть! Типа ты теперь будешь как нормальный человек работать? — Ну, почти как нормальный. Хотя бы к привычному два через два вернусь. В плечо прилетает лёгкий толчок. Джисон светится, точно лампочку проглотил. Даже на холод уже внимания не обращает. — Я не знаю, я, по-моему, за себя так не был ни разу рад, как щас за тебя. — Спасибо, — щёки наливаются, Хо хочет думать, что от мороза. — Пошли, собрание через двадцать минут. Надо диван занять. — У вас там есть диван? — Да проще перечислить, чего у нас там нет. Пространство вызывает смешанные впечатления, но в первую очередь хочется всё пощупать, а во вторую прибраться. Полки стеллажей проседают от всего, до чего может дотянуться воображение. Минхо внимательно изучает стол: он первый раз видит рабочее место Чана. На настольном календаре-домике с логотипом ВУЗа числится январь, некоторые ячейки уже обведены и наспех подписаны. Канцелярия хаотично разбросана, и Минхо сглатывает тревожное предположение, что, скорее всего, ещё месяц назад ни намёка на беспорядок на этом столе никогда не было. В некоторых мелочах Чан очень читаем. — Привет! — Хан заваливается на диван, — это Минхо. Четыре пары глаз изучают Хо. Кто-то его уже видел, кто-то нет. Минхо мелко кланяется, приветствуя присутствующих, садится рядом с Ханом. — О, так это ты. Наслышаны от Хана, — девушка, как позже Хо узнает по имени, Лили, возвращается к делу. — Это пиздец, — вскользь комментирует Феликс, но не их прибытие, а своё положение. Джисон с вопросом не медлит: — А вы чё тут делаете? Картина маслом. Феликс и парень по имени Ёнкей сидят на стульях, один в огромном плюшевом костюме зайца, второй в костюме лиса. Девочки, вооружившись красками для грима, выводят им носы, усы и прочие атрибуты первоклассного аниматора. — А вы читали групповой чат? — уточняет Лили. — Неа. Минхо не понимает, о чём речь, его ни в какие групповые чаты не добавляли. — А вот стоило бы! — Феликс импульсивно дёргается, отчего вырисовываемый ус смазывается. Джиу недовольно цокает, но Ликс не унимается, — вот прочитали бы, и сидел бы тут ты, Хан, а не я! Хан открывает чат, находит сообщение Чана, отправленное около часа назад: «Все, кто прямо сейчас не занят, срочно подойдите в каморку. Когда я говорю срочно, это реально очень срочно. Не подведите». Незанятыми счастливчиками оказались Феликс и Ёнкей. Как последовало из рассказа, сегодня при ВУЗе проводится мероприятие для школьников и студентов, что-то вроде весёлых стартов, чтобы повеселиться перед праздниками, привлечь новых людей на поступление. Нанимали проф. аниматоров, но те гордо слились в последний день. Пришлось выкручиваться тем, что имеют. Студсоветом. Пока Ликс вещал об обстоящих делах, послышался голос Ёнкея: — Бля, Лили, а какое стоп слово? Филикс с Ханом смеются в слёзы. Минхо давится смешком, прикрыв рот ладонью. — Никакое, — Лили дорисовывает красные круги на щеках парня, — но только попробуй дёрнуться, и я серьёзно тебя к стулу привяжу. — Да это пиздец, мы чё, клоуны какие-то? Но вообще, быть связанным тобой звучит неплохо. — Аниматоры, на минуточку, — парирует Ликс, которого свой внешний вид, кажется, совсем не смущает. Люди подтягиваются. Каждый считает своим святым долгом прокомментировать внезапно организовавшийся мини-зоопарк. Ёнкей дуется, Феликс своим образом гордится. Усаживается по другую сторону от Джисона деловито, ногу закидывает на ногу. — Ну ты вылитый барон кроличьего картеля, — Хан не может унять смеха. — Тебе бы ещё очки такие, солнцезащитные, как у людей в чёрном. — Я босс кроличьей мафии. — А разве кролики стаями обитают? — уточняет Ли. — Не ебу, — уверенно отвечает Ликс, поправляя здоровенную голову, которая по виду весит тонну. В помещение заходят два парня, выглядят, как биба и боба. Один высокий и худощавый, второй низкий и коренастый. — Смотрите, кого поймал, — Сынмин кивает в сторону коренастого, по комнате расходится: «О-о-о-о, какие люди». Парень ничуть не смущается, поднимает руку, точно стоит на ковровой дорожке. — Не стоит, не стоит, господа, — присаживается на подлокотник рядом с Феликсом. Это Со Чанбин. Никто толком не понимает, что он в студсовете делает, но почему-то каждый раз, как появляется, все воспринимают это как явление Христа народу. Феликс бы и рад повернуться поприветствовать, но в костюме голова не вертится. Тянет руку в меховой белой перчатке. Со наклоняется, вполголоса вещает обитателям дивана: — Эй, вам телефончики случайно не нужны? — Господи боже, куда ты в этот раз полез? — Феликс старается говорить потише, выходит не очень. — Темка короче, покупаю телефоны сломанные, сам там камеры, стёкла меняю, продаю почти в два раза дороже. Навар лютый. Хан верит: если во всём мире случится жесточайший экономический кризис, деньги сожгут и переплавят, единственным выжившим останется Чанбин, который и воздух втюхать способен. Назови любую пришедшую на ум «темку» — Чанбин имел с ней дело. — Не, нам не надо, спасибо. — Ну вы там это, если нужны будут, обращайтесь. Сынмину на диване места не находится. Ну, почти. Он скромно пристраивается возле Хо, посматривает на Джисона ревностно. Хан на Сынмина внимания особо не обращает, слишком много народу собралось, не до этого. Одним из последних в каморке оказывается Чан, и присутствие Минхо его заметно удивляет. Затем председатель замечает двух плюшевых спасителей мероприятия и, как же удивительно, хохочет. Усаживается на привычное место, на край стола. Ждёт несколько минут, глаз с Минхо не спуская, но обязанности есть обязанности. Он громко хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Такс, вижу, сегодня собралось даже больше, чем я думал, что не может не радовать. Ну, в первую очередь, Ёнкей и Ликс, — Чан вновь старается не засмеяться, потому что среди довольно однотипных и сравнительно миниатюрных людей два почти двухметровых плюшевых зверька выглядят уж слишком комично, — родина вас не забудет. Вам сценарии дали? — Ага, — отзывается Ёнкей, — вывезем. — Отлично. Тогда о студвесне. Сценарий все читали? Вопросы, предложения имеются? Каждый вещает на своей волне, одним всё очень нравится, другим не очень, третьи начинают предлагать варианты, куда ещё можно вывернуть сюжет. Чан старается уловить голос каждого, затем подытоживает: — Такс, за сценарий у нас отвечает Чонхи. Со всеми предложениями к ней. Чонхи, — председатель смотрит на девушку у стены, — после каникул желательно бы уже иметь более-менее конечный вариант. Если в чём-то уверена, я тебе доверяю. Если будут сомнительные идеи и предложения, лучше со мной посоветуйся. — Хорошо, — безынициативно отвечает девушка. Чонхи сегодня то ли не выспалась, то ли просто настроения нет. Председатель пробегается по каждому подразделению своей скромной организации, раздаёт указания на каникулы, в целом, радуется, что пока всё идёт гладко, но радоваться пока рано, потому что, смотря шире, никто ещё ничего толком не делал. Вся головная боль начнётся ближе к февралю. — Что мы имеем, — подводит черту начальство, — я договорился с постановщиком из театра, он согласился снова с нами поработать. Он навестит нас в феврале, будет возиться с нами около месяца, так что к февралю у нас уже должны быть твёрдые наработки. Он может помочь с костюмами, декорации полностью на нас, так что давайте мы в январе все дружно решим, что нам нужно, чтобы закупить недостающие материалы и начать всё готовить. Когда я говорю в январе, это значит, что к концу января у меня на руках уже должна быть смета, — Сынмин одобрительно кивает, возражений, опять же, не поступает. — Думаю, в следующий раз, — Чан берёт со стола календарь, смотрит несколько секунд, — встретимся пятнадцатого. Каникулы как раз кончатся, экзаменов в этот день вроде ни у кого не стоит. Там уже будем говорить более по факту, так что постарайтесь за две недели ничего не забыть, а главное, не забить. Обязанности у нас уже более-менее распределены, каждый по своей части постарайтесь хоть раз до собрания встретиться, начать уже что-то нарабатывать понемногу, потому что у меня в планах в конце января выбить нам актовый зал и попробовать уже хотя бы очень-очень примерно прикинуть всё это безобразие от и до. Я всегда на связи, так что держите меня в курсе, кто чем занимается, если я где-то буду нужен, я подойду. Также я покажу сценарий главной по внеучебке, но думаю, ей всё понравится. Так, танцующие, вам во время каникул зал танцевальный нужен будет? Где-то из толпы тихий голос отзывается: «Пока не нужен». Минхо наблюдает с интересом. Кажется, что не происходит ничего, о чём бы Минхо не слышал из уст председателя, но обычно доводилось слышать лишь изнанку, в которой Бан бывает всем-всем-всем недоволен. Но смотря на друга в деле, Минхо думает, что тот определённо находится на своём месте. Чан хороший руководитель. Когда все собираются расходиться, Чан задерживает нескольких: — Исыль, ты сегодня фоткаешь весёлые старты? — Йеп, — бодро отзывается девушка. — Камера с собой? — Конечно. — Отлично, фотографии скинешь письмом мне и Гаону. Они сделают потом пост о мероприятии. Феликс с Ёнкеем остаются в каморке, к ним вопросов уже не имеется. Когда девушка фотограф выходит, они, кряхтя, пытаются подняться. — Бля-я-я, нам ещё через три этажа так переться, — стонет лис. — Я упрел, — недовольствует Ликс, принимая руку Джисона. — Чё, пошли хоть посмотришь на нас, Хан. — Ты видел там погоду? Может, не надо? В характере Феликса схватить сейчас Джисона за шкирку, потащить за собой, ещё и во всех конкурсах заставить участвовать. Но, конечно, не сегодня. Тут же Минхо, по уши втрескавшийся друг, и Феликс всё понимает. — Ну и хуй с тобой, всё веселье пропускаешь. — Душой я всегда с тобой, друг, — Джисон показательно поднимает кулачок. Они остаются втроём. Чан тихо надеется, что Хан догадается выйти. Хан уходить не собирается. Минхо выискивает пятый угол в помещении. — Не ждал тебя на собрании увидеть, — Чан Хана будто не замечает. — Хан позвал. Вроде общим делом болеем, пора хоть немного в курс дела включиться. — И как тебе тут? — Необычно. Но интересно. — Мы никаких новогодних штук не будем делать? Внеучебных, своими, — не сказать, что это вопрос первой важности, но Хан себя не на помойке нашёл, так что тактично напоминает о своём присутствии. — Вроде нет, никто не заикался, я так понял, половина по домам уедут. После студвесны соберемся. Если первое место займём, может, нам ещё и на празднование деньги выделят, — Чан снова косится на Хо, пока бестолково перекладывает бумажки с места на место. — Ты куда сейчас? — Ну, домой. Думаю, не стоит уточнять, что я буду там делать. Председатель молча кивает. Хан понуро понимает, что упустил одну важную деталь. Ему, видимо, и правда придётся топать поддерживать Ликса, потому что в общежитии сегодня какую-то дезинфекцию решили провести, как профилактику борьбы с тараканами. Где они откопали тараканов в декабре, Хану не ясно, но его мнения и не спрашивали. Он думал позвать на это время куда-нибудь Минхо или к Феликсу пойти. Но друг сейчас скачет в костюме зайца, а отнимать у Хо сон Хану совесть не позволит. — Ладно, я пойду, — Ли поднимается, — если что пиши... — не определившись, к кому обращается, он неловко добавляет, — те. Ты сам-то не домой, Чан? — Пост слинять не позволяет. Я буду тут, пока старты не кончатся. Минхо мелко кивает и выходит. Хотел спросить, какие планы у Джисона, но при Чане язык не повернулся. Хан смотрит на Чана, хочет что-то сказать, потому что взгляд у того испытывающий, на молекулы разлагающий, точно сейчас достанет из-за пазухи огнестрел и дыру во лбу прострелит. — Ты точно на старты не пойдёшь? — Хан уже собирается уйти, но от вопроса чуть не вздрагивает. — Вас же вроде не пускают в общагу сегодня. — Всё-то ты знаешь. Не знаю, подумаю. — Как с номером дела? — Да нормально, пока к песням принюхиваемся. — Ясно. Хан точно хочет покинуть помещение, но даже молчание Чана заставляет замереть, будто их разговор ещё не окончен. Будто Чан хочет ещё что-то спросить, но тот лишь грузно вздыхает, делая какую-то заметку в своём ежедневнике, и Хан всё-таки решает ретироваться. — Ладно, тоже пойду, пока. — Давай, пока-пока. Минхо выходит на крыльцо, нащупывает в кармане пачку, которая уже третью неделю никак не может кончиться, решает, что на сегодня пока хватит. Хочется Хану написать, спросить, какие планы. У Минхо интересных предложений не имеется, просто спросить хочется. Он медленно бредёт вниз по ступенькам с крыльца, рядом неожиданно кличет знакомый голос: — Минхо? — А? — Минхо силится вспомнить имя, не вспоминается, — да, я. — Не знаешь, где Хан? — В комнате студсовета оставался. — Понятно. Ты не знаешь, он домой или нет? — Не знаю. — Вы давно знакомы? — Ну... Не очень. — Понятно. Хан бесцельно вываливается на крыльцо, вертит в ладонях телефон, надеется, что Ли ещё не успел уехать, а затем поднимает глаза и не понимает, радоваться или орать. Минхо ещё не уехал, но почему Минхо с Сынмином? — О, Хан, как раз тебя искал! — Ким тут же оживляется. Минхо ничего не понимает. — Ещё раз привет. Что-то случилось? — Нет, вас же пока не пускают в общагу, ты куда сейчас? Минхо решает, что всё-таки чёрт с ним, покурит. Отходит на несколько шагов, не особо понимая, чего вообще ждёт. Лишь бы охранник не вылетел: по правилам университета у крыльца нельзя курить. Но людей вроде нет. — Не думал. Пойду, наверно, старты посмотрю эти. — Пошли покатаемся, там у набережной какую-то кафешку с вафлями открыли, говорят, хорошая. Потом отвезу тебя, куда надо. Да что за день то такой. Хо мирно курит, видит, как Хан напрягается. Из всех троих это напряжение только Сынмин и не замечает. Один вопрос: напрягается из-за Сынмина или из-за присутствия Хо? — Я наверно... Нет. Настроения что-то нет. — Ну так как раз поднимем. Я на переднее чехол классный купил, там теперь мягко, тебе понравится. — Я, наверное, всё-таки нет. Ким косится на Хо, вновь смотрит на Хана. — Уверен? — Ага. Сынмин выдерживает паузу, делает шаг, словно собирается уходить, и у самого уха Джисона говорит уже тише: — Он же вроде с Чаном. Знал бы Джисон почему, но его эти догадки уже из себя выводят. — Тебе лично Чан об этом сказал? — Нет, но это же очевидно. — Ну значит, смотрите внимательнее. Сынмо, я просто не хочу никуда сейчас ехать. — Ладно, извини, не буду мешаться. Хорошего тебе дня. Ким уходит, Хан вымученно запрокидывает голову, делая себе пометку вот исключительно для чистоты эксперимента проверить сегодня профили, где он у Кима в очередной раз окажется всюду заблокирован. Вроде и переживать нечего, но выматывает. Минхо докуривает, наблюдая не то ссору, не то обычное прощание. Попутно тушит окурок о край урны, выбрасывает: — Кажется, я тут помешал немного. — Нет, — Хан возвращает голову в исходное положение, — как будто даже хорошо, что ты тут. Сынмин просто сложный. У него там своя реальность какая-то. — В каком смысле? — Не знаю, любит драмы навалить, чтобы жить не скучно было. — О... А у вас было что-то? — Было — пиздец как громко сказано. За ручки неделю ходили около года назад. Он сам же меня и отшил потом, но у-у-у, сука, если бы я знал, чем мне это аукнется, я бы реально его просто сразу послал. Он то липнет, то в чс бросает. Если рассказывать от и до, суток на пересказ не хватит. Он нытик просто, не в том смысле, что всем нам порой тяжело бывает. У него, блять, вся жизнь — это придуманная и не ебаться неподъёмная полоса препятствий. Не знаю, скучно ему, может, характер такой. Он же если однажды с реальной трудностью столкнётся, вообще ахуеет. — Ну, не нам судить. Наше дело удачи пожелать. Некоторые люди ещё и везучие очень, так что, может, он и не столкнётся с реальными трудностями. — Я не сужу, я просто заебался. Из нас уже мем сделали. — Не бери на свой счёт, это всё равно проблемы никак не решит. Не думаю, что он будет так себя вести после выпуска. Ну, точнее, после выпуска вы просто пересекаться не будете, ему придётся на кого-то переключиться. — Я уже его личной свахой готов стать, серьёзно. Потому что жить в этом цирке ещё полтора года — это же реально ёбнуться можно. Окей, ситуация оказалась больше забавной, чем тяжёлой, хотя Минхо Хана немного жаль. — Ты старты пойдёшь смотреть? — Придётся, хотя я замёрз жесть. Как бы Ликс не заболел. Они там, наверно, в этих костюмах потеют, надеюсь, он не додумается его потом на таком ветре снимать. — Не уверен, что всё правильно понял, но вам в общагу нельзя? — Ну, фактически можно, но очень не желательно. Там всё в химозе. А потом до ночи ещё и холодно будет. Мне для выживания много не надо, главное деньги с собой. Дождусь зайца этого, потом к нему, наверно, уеду. — Может, ко мне поедешь? — Ты же поспать хотел. — Ну, я могу и при тебе поспать, это вроде законно. У меня ноут нормальный, могу предоставить. Лучше, чем здесь мёрзнуть. Феликс там двигается хотя бы, а если просто стоять, тебе тоже заболеть недолго. — Тебе точно не напряжно? — Как ты тогда сказал? «Если бы мне было напряжно, я бы не приехал». Если бы мне было напряжно, я бы не позвал. Отсидись хотя бы, пока Феликс занят. Чан о выходных Минхо не в курсе, оттого и груза неудобных вопросов пока не навалилось. Учебные дни сегодня кончаются. Хо уверен, Бан бы у него на эти три дня прописался, но от одной мысли, что они будут там с Ханом, тепло. Даже если Ли будет спать, а Хан — корпеть над чем-то в ноутбуке, для Хо это всё равно ощущается как-то правильно. Целостно, не одиноко. Они так и делают. Минхо бы мог поддаться моменту, но очередные почти сутки без сна дают о себе знать. Они сначала зашли перекусить в кафе недалеко от дома Ли. Уже в квартире Минхо предоставил ноутбук, Хан вошёл в свою почту, решил, что пока займётся теми задачками, которых набрал у второкурсников к сессии. У Минхо наушники, конечно, страх божий, но Хо сказал, что на новые денег пока не выделил. Может, купит, когда придут выплаты за переработки. Хан подключает свои, уверяет, что плейлист Хо его абсолютно устраивает. Как окажется позже, местами нравится даже больше собственного. Хо вчера ничего не успел, так что закинул постельное в стирку, застелил свежее. Хан от домашних вещей пока отказался, а вот Хо переоделся. Вырубало смертельно, но вид работающего Джисона притягивал. Не было в нём ничего ни картинного, ни особенного, но взгляд так и лип к широким плечам и узкой талии. Навязчивая мысль сосала под ложечкой, что когда Хо проснётся, квартира будет пуста, сюда приедет Чан, и всё начнётся по новой. В пугающий по счёту раз начнётся по новой. Чан «Спишь уже?»

Минхо

«Сейчас буду»

Чан «Что там у тебя с работой?»

Минхо

«Нормально, вроде нашли кого-то»

Чан «Завтра выходной?»

Минхо

«Ага»

Чан «Там какая-то выставка про компы будет в три, думаю сходить. Давно не выбирались никуда»

Минхо

«Я ничего не понимаю в них»

«Может потом просто погулять сходим?»

Чан «Я расскажу» «По улице скучно шататься, только время зря тратить» «Потом к тебе поедем»

Минхо

«Я подумаю на счёт выставки»

«Но домой наверно один поеду»

«Дел накопилось, надо уборку сделать нормальную, к сессии начать готовиться»

Чан «Или там просто кто-то уже будет?»

Минхо

«Какого ответа ты ждёшь?»

Чан «Понял» «Ладно, завтра разберёмся» — Хан, если я часа через три не проснусь, разбуди меня, пожалуйста. — Ноу проблем. Минхо засыпает. Хан, кажется, больше времени тратит на добавление себе в плейлист новых песен. Джисон сидит уже часа два, у него почти готов код, над которым и думать почти не приходилось. Очередная типовая лабораторная. В уши льётся: No I don't want the world Cause it'll never last And when it starts to fall I won't be looking back Пальцы зависают на клавиатуре, Хан размеренно покачивается в такт. Слова простые, Хан улавливает перевод. Строки эти в моменте не имеют никакого смысла, невозможно всю музыку мира ассоциировать с собой. Но мелодия плывёт по венам, безмятежная и умиротворённо печальная, как и сам Хо. Его расслабленное спящее лицо хочется сфотографировать и набить на одном из сердечных клапанов, чтобы хоть так стать ближе, чуточку пробраться к разгадке. Хан много чего о Минхо уже знает, но так и не может отделаться от ощущения, что по-прежнему не знает ничего. И в голове вновь всплывает вопрос, ответа на который за всё время их знакомства так и не появилось. — Я так и не знаю, за что же у тебя так болит, жемчужинка. Видит ли сейчас Минхо сны? Быть может, вообще не спит, и Джисон выставил себя полным дураком, но так хочется сделать хоть что-то. Заварить вкусный кофе, когда проснётся, смахнуть упавшую на глаза чёлку, написать за него экзамены, которые для Хана что были, что не были, всегда легко давались, в отличие от Минхо, в чьих мыслях поселиться хочется, исследовать, как сказочные миры. Чьё мышление точно не об этих задачках пресловутых. Джисон поднимается, как можно тише расстёгивает молнию на кофте, она флисовая, тёплая. Накидывает на Хо вместо одеяла, потому что тот свернулся калачиком. Может, Ли и не было холодно, но Хан не знает, где лежит что-то получше кофты, а желание что-то сделать никуда не девается. . . . На часах шесть вечера. Машинка давно постирала, город окутывает сиреневатыми сумерками. Джисон копается в коде, понимая, что Хо пора будить. В квартире тихо, только холодильник гудит, время от времени с улицы слышны звуки припаркованных автомобилей и топот соседских детей над потолком. Дуни временами издаёт причудливые мурчащие звуки при смене позы. Спит за коленками хозяина, и Хану так не хочется их тревожить. Ему бы в этих секундах прописаться, так что он старательно отпечатывает в памяти вездесущее спокойствие. Феликс писал, скинул фотографий забавных. Хан был прав — вспотел друг так, что выжимать можно. Звал к себе и не упустил момента подшутить, когда Джисон написал, что поехал не в общежитие. Хан поднимается неохотно, наклоняется над кроватью, заносит руку, но коснуться не решается. Хо так близко, что необузданное желание в груди мечется. Нет, не в губы поцеловать, хотя бы в плечо, в макушку, коснуться ласковее обычного, мягче позволенного — может, Хо и не заметит. Но ничего Джисон себе не разрешает. Робко касается плеча, и даже лёгкая тряска кажется чем-то грубым. Так что поглаживает, вполголоса проговаривает: — Эй, Хо, просыпаться пора. Минхо на голос реагирует моментально. Веки разлепляются неохотно, но грех не разлепить, когда Хан настолько рядом. Минхо думает, что с такими будильниками вообще никогда и никуда бы не опаздывал. Может, предложить Джисону вакансию? — Сколько времени? — спрашивает сипло, приподнимаясь на локте. — Шесть. Как и заказывали, через три часа бужу. — Спасибо, — рука Джисона соскальзывает с плеча, Минхо растерянно оглядывается, чувствуя аромат не своего одеколона, а затем замечает кофту, — о, так вот почему так тепло. — Рад, что тепло было. Мне показалось, ты замёрз, не нашёл больше чем укрыть. — Чёрт, там постельное постиралось, наверно. Надо не забыть развесить. — Кофе? — Да, сейчас сделаю. — Ты вставай, я заварю. Минхо глупо моргает. Вроде порядок обратный должен быть. Это он тут обычно всем чаи да кофе заваривает. Но Джисон уже уплыл на кухню, а Хо только и осталось сидеть и не верить в происходящее. Он точно куда-то телепортировался, пока спал. В какую-то идеальную вселенную. Квартира после сна ощущается обыденно прохладно. Ли оставляет висеть кофту на плечах, шарпает к заветному напитку, который, естественно, сегодня вкуснее обычного. Хан запомнил всё: ложка кофейного порошка, полторы ложки сахара, на ¼ разбавить молоком. Мелочь, однако для Хо подобные мелочи сейчас ощущаются романтичнее самых красноречивых признаний в любви. — Ты куда сейчас? — Не знаю, — хочется попроситься остаться, но некрасиво это... Наверное. — Оставайся, если хочешь. — Точно не мешаю? — Нет. Совсем не мешаешь. Как раз вечер, мы наконец-то попеть можем. — О! Точно, мы же вроде ради подготовок тут собираться хотели, — Хан наигранно возмущается. — Только чур ты первый мне поёшь. Как опытный наставник. — Не прикидывайся, будто сам не умеешь. — Вы уж извините, мистер учитель, мне без живого примера не справиться. — С вас в таком случае двойная оплата за занятие. — Оу, и чем же мне расплатиться? Джисон заговорщицки приподнимает брови, заносит ладонь с поднятым указательным пальцем: — Самым ценным, что у человека имеется — временем. — Не поверите, но я как раз на ближайшие дни сказочно богат. Хан устраивает мини-квартирник. Минхо слушает с упоением, увлечённо присоединяется. Завершающим аккордом они наконец прогоняют Day6, которых Джисон наметил для постановки. . . . — Я читал какую-то теорию заговора, что омывайки специально наливают в бутылки, как у лимонадов, чтобы сократить лишнюю численность населения. Типа люди путают и выпивают её. — Боже, бред какой, — Хо расправляет влажную наволочку, встряхивает, чтобы высохла не такой мятой, размещает на сушилке. — Я скорее поверю, что коты масоны, которые тайно правят миром. — Так это же факт. — А... Точно. — У тебя струны старенькие, да? — Они не старенькие, они дешёвенькие. — Я думал, в отелях хорошо платят. — Там хорошо платят, просто я скупердяй. Сижу на своём мешке с богатствами и тратить не хочу. У меня рассрочка за ноутбук, вот закрою её и заживу. И я ещё почти каждый месяц в приюты жертвую. Нет, а минусы какие-то будут в этом человеке? Даже если да, Хан не поверит, перефразирует до плюса. — Я пытаюсь копить, наверно, с момента, как вообще зарабатывать начал. Пока не получается. — Ты не выглядишь бедствующим. — Я не бедствую, я просто за душой почти ничего не имею. Мне нравится ерунду всякую поддерживать, типа брендов локальных, артистов, у меня в комнате стопка альбомов всяких, я всё боюсь, что всякие начинающие и талантливые развалятся. Ну и я хомяк, мне нравится мелочь всякая, типа бижутерии, струн хороших, техники, наушников тех же. — Ну с хомяком сходства действительно имеются. Очень явные, я бы сказал. Хо посмеивается. Хан не сразу понимает суть подъёба, а когда понимает, бросает в Ли единственное, оставшееся в руках — сырой пододеяльник. — Это хомяки меня копируют, ясно? Ли смеётся громче, звонко, ярко, заразительно. Как в школе любил смеяться, совсем забыв, насколько это людей очаровывало, и Хана сейчас тоже очаровывает. Джисон не догадывается, как давно миру не являлось подобного смеха. Каждый раз, когда они с Ханом наедине, с сердца резцами сковыриваются окаменелости, а Минхо и не подозревал, какими они, оказывается, были тяжёлыми. Джисон лыбится самой наивной и самой искренней улыбкой и понимает, что не попытаться будет преступлением: — Хо, ты дома послезавтра, да? — Ну, должен. — Пошли со мной на рождество. Прогуляемся на площадь, там так красиво будет, музыка кругом, огни, ёлка. Люди все красивые такие. Я сколько тут живу, ни разу там в само рождество не был. — Я тоже не был, — в груди заходится. Да разве Хо может отказать? — Пошли. Я только за. — Супер!

-------- ≪ ✾ ≫ --------

— Ещё в 40-х годах один компьютер весил под тридцать тонн, да и на компьютер не был похож. Представь что-то вроде калькулятора, только размером с целую комнату. Их тогда изобрели для расчёта артиллерийских таблиц баллистики. — Да... Нам в школе про это рассказывали. Я до сих пор не представляю толком, как это выглядело, — Хо наклоняется к одному из экспонатов. Небольшая конструкция из объёмного малюсенького пузатого монитора, к которому слитно идёт уже что-то сильно напоминающее современную клавиатуру. — Это один из первых компьютеров на полноценном микропроцессоре. Intel тогда принесли с собой настоящую революцию. — Какой это год? — 70-е где-то. — Воу... Если так подумать, это даже пугает. Всего шестьдесят лет, меньше одной человеческой жизни — и люди от этого пришли к маку. — Именно! Представь, каково это: тебе десять, и люди только-только привыкают работать на этом. И вот тебе седьмой десяток, а твои внуки уже пользуются маком. — Нужно оставить себе один из ноутбуков, чтобы лет в восемьдесят достать и посмотреть, как далеко с этого момента успел уйти прогресс. Из Чана вышел бы прекрасный экскурсовод, который тут вообще-то был, но Чан, по-видимому, обладал познаниями куда более обширными. Минхо не сильно в этих старичках технологического прогресса заинтересован, но, раз уж он тут, старается впитывать информацию для расширения кругозора. Они блуждают по выставочному холлу около двух часов, хотя Ли уверен, будь воля Чана, он бы отсюда не вылазил, пока организаторы не выгонят. Минхо до этого дня был уверен, что подобными выставками интересуются только гики, однако посетители поражали своей разношёрстностью: от студентов вроде их с Чаном, до семей с маленькими детьми. — Так-с, мы чего, поесть куда-нибудь или к тебе? — Ну, если ко мне, надо в магазин зайти. Я с этой работой забегался, у меня в холодильнике крыса повесилась. — Ладно, заедем, значит, в магазин. Меж прилавков супермаркета он набирает себе продуктов по программе минимум: всё равно скоро вновь в отель выходить, нечего хорошей еде без дела тухнуть. — Завтра что делаем? — вопрос горчит, колется шерстяным свитером на голое тело. — Не знаю, — Минхо крепче сжимает ручки корзины, — ты что-то планировал? — Не особо. Можем в ресторанчике каком-нибудь посидеть или сейчас закупиться и дома остаться, вина выпьем. — На площади должно быть красиво. — Там и не в рождество красиво. Завтра людей будет не продохнуть, музыка везде орать. — Чан... — слова ежовыми колючками застревают в горле, — ты, наверно, завтра без меня. Бан резко останавливается, и Минхо мерещится, будто в дальнем углу продуктового зала заморгала одна из ламп. — А с кем я, если без тебя? — Не знаю, но я уже договорился. — Я, наверно, даже не буду уточнять, с кем. Вы уже вместе? Спали? Или я пока не всё пропустил? — Не вместе мы, просто погуляем. Я ни разу в рождество на площади не был. — Так сказал бы, сходили бы. — Зачем, если ты не хочешь? — Ну, от разочка бы не умер. Не нравится мне всё это. — Давай не будем... Я не в страну другую переезжаю. — Да как сказать. Ты всё взял? На кассу идём? — Ага. Возвращаться в квартиру сродни пытки, когда ещё утром на этой кровати теплился Хан. Хан, которому даже засыпать рядом кажется чем-то слишком уж личным, который смотрит глазами-бусинками, а в глазах этих даже море потонуло бы. Который об искреннем желании Хо узнать получше, который о безоговорочной заботе, о такой самим Хо забытой чуткости. А теперь Чан проходит, оставляет пакеты на столе, по-хозяйски скидывает пальто на спинку стула. Который, если бы Хо спал, уехал по делам. Который на гитару смотрит как на деревянную безделушку, а картины со стены не раз уговаривал снять. Который в цветастые корешки на полках ни разу не всматривался. Минхо не может судить друга — о вкусах не спорят, Ли и не собирается. Но Хан прав: они две параллельные прямые, которые в обычных обстоятельствах, скорее всего, никогда бы не пересеклись. Но они пересеклись. Минхо старается разбавить разговоры, получше узнать о тонкостях студсовета. Чан отмечает нескольких неплохих ребят оттуда, но в их числе Хана, конечно, нет. И Ли допускает, почти уверен: при других обстоятельствах Хан бы там был, но не когда этот чёртов Хан Джисон забирает из рук председателя его обожаемый и такой привычный практически дом. И снова вопрос: почему же получилось именно так? Хо старается уговорить друга на просмотр фильма, старается увести этот вечер от привычной концовки, готовит ужин, рассказывает о волнении перед экзаменами, рассказывает о новеньких с работы, которые вроде славные. Привычно лепечет, сегодня куда активнее обычного, а Чан привычно слушает. Просто слушает, словно видео на фоне для успокоения, и думает, что это даже хорошо — всё ещё не так запущено, как он успел себе придумать. Знал бы Бан, что всё это делается ради неуловимой надежды, которую Минхо пытается себе всучить — он хоть немного, хоть на каплю, нужен и интересен Чану как личность. Но он опять в своей кровати раздетый, а заученное до миллиметра тело нависает сверху. Вот и всё. Нет никаких но, никаких если, нет и быть не может. Перекрась апельсин в ядовито-фиолетовый, другим фруктом он от этого не станет. Придумай Хо тысячу и один вариант их совместного досуга, они неизменно окажутся в этой кровати. На плече крепкая хватка. Над головой разгорячённые вздохи. Минхо жмётся лицом в подушку и хочет поверить, что слёзы проступают от прилива гормонов, но проступают они от обиды, от такого отвращения к самому себе и всему происходящему, что можно удавиться. От собственной безвольности и беспомощности, когда дело касается Чана. Влага впитывается в наволочку. Как же он всего этого не хочет, но молчит. Стонет не от удовольствия, а потому что вдалбливаются так, что молчать невозможно. Он снова идёт в ванную первым, после того как чужие большие пальцы прошлись под нижними веками, не заметив и намёка на всё то отчаяние, что осело на лице, а чуть запыхавшийся голос уточнил: — Что? Сегодня настолько хорошо? Отвратительно. Минхо приваливается к стене, закрыв дверь на защёлку. Смотрит на собственное обнажённое тело в отражении зеркала над раковиной. На Хо синяки медленно заживают, на бедре полностью рассосётся только к концу января, наверное. Чуть выше лопатки появится новый, которому сроков давать Ли пока не берётся. Над тазовой костью бледно желтеет. Он не обращал на них внимания, не рассматривал себя, не болит — да и ладно. Это вроде даже отличительно, как когда в порыве страсти засосы оставляют. Но сейчас Хо обводит взглядом каждую из разноцветных отметин, и слёзы снова катятся. Потому что эти следы не о страсти, они о покорности. Ненужные мысли лезут в голову. Снова. Если бы он сейчас увидел такого Хо, наверняка бы состроил брови домиком от разочарования, от такой же обиды, которая гложет самого Хо, и искренне извинился, посчитав, что это всё из-за него. Может, так и есть. Но, очевидно, нет. Никто не в ответе за собственную жизнь, кроме себя самого. В случае Хо так точно. Где-то там телефон, в мессенджере сообщения Джисона. Минхо не знает, о чём, но уверен, что они заставят улыбнуться. Нужно будет обязательно спросить, как они посидели с Феликсом и не забыл ли Джисон покушать. Сказать, что Хо завтра встретит его прямо у общежития. Это всё, что сейчас имеет значение. Всё, что имеет значение в крохотной душевой, где Минхо старательно пытается отмыться от всего происходящего десятью минутами ранее, трёт до покраснений и задыхается. Хан — всё, что сейчас имеет значение в его крохотной душе, в которой страхи, боли и обиды уже пованивают. Ли обязательно их выбросит, но сейчас способен лишь давить в себе всхлипы и молчаливо умолять Хана остаться, даже когда Минхо найдёт в себе силы всё остановить, а правда вскроется. Минхо обязательно её вскроет, потому что Хан заслуживает знать.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

— Блять, мы вместе на рождество пойдём. Типа… Мы, вдвоём, рождество. Это же целое свидание. Ёбнешься, у меня даже подарка нет! — Джисон вымученно заваливается, ударяется затылком о деревянный подлокотник, ойкает, поднимается, крепче сжимая подушку. — Так и чё? Круто же. То есть, столько раз спать с ним в одной кровати для тебя — так, со всеми бывает. Пойти погулять на площадь — всё-ё-ё, пиздец. Вы как будто с этой площади сразу в загс побежите. — Спать другое, там лёг и вырубился. Ликс закатывает глаза: — Бля, Хан, тебе двадцать один или двенадцать? Я вообще не понимаю, зачем ты так тянешь. Вы по какой-то сломанной схеме идёте. Обычно сначала встречаться начинают, а потом в одной кровати ночуют. — Мне пять. — Я вижу. — Нет, Ликс, ты не понимаешь, я ебать как переживаю. — А чё переживать-то? До этого всё нормально было, щас-то что не так должно быть? Будете пиздеть и ворковать не в комнате, а на улице. Не велика разница. — Если я его за руку возьму? Перебор? — То есть, вы даже за руки ещё не держались?! — Нет. Я не знаю как. — Ё-ё-ёптвою мать, Хан. Ну это позор. Это точно ты? Даже в пять дети умнее. И смелее. Короче, я уверен, что всё хорошо будет. Но ты всё равно потом расскажи, как прошло. — А что подарить можно? — Не знаю, вы же типа музыканты. Тебе не виднее? Ну что-нибудь такое надо. Осмысленное. Хан чуть выпячивает губы, усиленно думает, закусывает одну щёку, затем другую. Есть у него кое-что осмысленное, вот только как бы Хо его за такие смыслы не послал куда подальше. По комнате проходится басистый смех. Джисон сердито поднимает взгляд: — Что смешного? — Да ничего. Ты просто смешной. Я тебя давно таким озадаченным не видел, говорил же, всё наладится. Ещё тогда говорил. — Я не знаю… Мне кажется, я его не достоин. — Ой бля-я-ять, лучше вообще не думай, Хан-а, у тебя не получается. Иди лучше чипсы принеси, пока не отъехал окончательно.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Сегодня словно со страниц романов сошедший. Закатное солнце ненавязчиво слепит, подсвечивает длинные ресницы и кошачий взгляд, который до сих пор кажется Джисону неземным. У людей таких глаз не бывает, только у Минхо. Вообще таких, как Минхо, не бывает. Тот сегодня не вырядился краше обычного, но Хан видит, что время на сборы точно было потрачено не впустую. Глаза чуть подведены, брови причёсаны, с волосами что-то сделал. Не то, чтобы Хан сам не убил полдня, собираясь, но на фоне Хо всё равно кажется, что ты лишь неплохое дополнение. Минхо мнения обратного: Джисона хоть в мусорный пакет одень, его аура всё затмит. Хо с ним точно лет на пять молодеет, возвращается в юношество — далёкое, светлое, полное стремлений и ожиданий. — Где-то я уже это видел. Ты в том же свитере и в тех же джинсах был, когда мы первый раз гуляли. — Это могло бы быть символично, — Хо неловко посмеивается, — но это единственные парадные вещи из имеющихся. — Всё равно красивый. — Будем в комплиментах соревноваться? Не красивее тебя. — Нам до площади где-то час пешком. Пойдём или поедем? — Давай пешком, погода очень хорошая. Хану шевелить ногами не в новинку, он ещё на первом курсе взял за привычку до общежития пешком гулять. Да и в целом, когда время не поджимает, не против прогуляться. Минхо тем же похвастаться не может, но сегодня даже усталость вмешиваться не смеет. Они почти доходят до площади к сумеркам, небо ещё не почернело, но огни улиц светятся ярче звёзд. Один пешеходный переход и, можно считать, на месте. Цифры на светофоре горят зелёным, три секунды осталось, Джисон бегом дёргается к зебре: — Пошли быстрее, пока успеваем. Люди уже покорно стоят за безопасной чертой — не успели и ладно, следующий зелёный придётся ждать. Но Хан научен, что манёвр можно начинать и в последнюю секунду зелёного света, и пропустить будут обязаны. Обычно таким не грешит, но сегодня на площадь слишком уж хочется. Он уже заносит ногу для следующего шага, эту самую черту пересекая, как за спиной слышится кричащее: — Хан, стой! Рука Хо крепко сжимается чуть выше локтя Хана. Сам Минхо смотрит на зебру в прострации, а затем на Джисона, словно тот мог куда-то деться. — Ладно... Стою. — Кто тебя правилам дорожного движения учил? — внезапно наседает Минхо. — Ты всегда так дороги переходишь? — Прости. Хо вымученно выдыхает. Это ему стоило бы извиниться. — И ты прости. Но не делай так больше. — Не буду. Обещаю, не буду. Описание не подвело: рокот голосов от сотен гуляющих семей и парочек смешивается с какофонией музыки. У самой ёлки что-то играет из колонок, каждые метров тридцать демонстрируют навыки уличные музыкальные коллективы. Бредёшь и не знаешь, за что взяться. Пойти к лавочкам с новогодними сувенирами или пойти к ларьку с жареной курицей, карамелезированные мандарины тоже выглядят маняще. Постепенно разговаривать приходится на повышенных тонах, ибо голоса слишком глушатся фоновым шумом, но Минхо так взбудоражен, будто ему семь, и он почти начинает верить в магию, исполняющую желания. Он словно первый раз эту площадь видит, рассматривает всё широко раскрытыми глазами, отвлекаясь на одёргивания Джисона, который в не меньшем восторге. — О, смотри, смотри, фотобудка! У Минхо не было времени опомниться, как его уже тащат под локоть. Хан тыкает в экранчик, выбирая маски: — Кем хочешь побыть? Котом? Сантой? — С нарисованными ушами милая. А масок хомяка тут нет? Хан показушно дуется: — Ещё раз, и я за себя не ручаюсь. — Я трясусь от страха, — Хо поднимает ладони с наигранным тремором. Хан очень любит фотографироваться — вот что понял Хо. А потом они дорвались до первого разводилова вечера. Стенд с шариками, которые нужно выбивать дротиками. Бахвальство Хана — главный лот этого вечера. — Хан, — Хо смеётся почти до слёз, — хватит, ты сейчас все деньги просадишь. Чё ты с этой игрушкой делать будешь? Она же здоровенная. — Да развод это всё, короче. Дротики у них бракованные. До ушей доносится знакомая баллада. Love Poem — IU. Только начали играть. Хан не понаслышке знает, насколько композиция сложная, так что тянет Минхо к источнику звука. Девушка со скрипкой, парень с синтезатором и совсем юнец с гитарой. Навевает воспоминания, как они ставили эту песню курсе на втором и как Джисон связки рвал, пока старался её разучить. Хан уже нащупывает в кармане монетки, параллельно уточняя: — Знаешь эту песню? — Конечно, это же классика. Кто её не знает? — Поверь мне, много кто. А затем голову осеняет умалишённая идея. Хан тянется к уху Минхо: — Стой тут. — А ты куда? — Не переживай, не потеряюсь. До Минхо не сразу доходит, что тот собрался делать. Хан ускользает в сторону музыкантов, подходит почти вплотную. Одна из десятков мелодий улиц стихает, когда Джисон наклоняется к скрипачке, к ним подключается и клавишник. Весь вечер — уже лучшее, что случалось с Хо за последние три года. Он парит за гранью представлений о том, что можно было вот так. Никогда не думал, что обыкновенная прогулка по рождественской площади может настолько воодушевлять. Что всего лишь человека, делящего с тобой восторг на двоих, может быть достаточно для настолько чистого и переполняющего счастья. Хо сегодня не Хо — другой человек, какой-то вызволенный из закромов прошлого, наконец дышащий полной грудью. Хан забирает у паренька гитару, тот отходит, смотрит с предвкушением, как и Ли, который выбивается в первые ряды, стоит почти напротив Хана. Джисон оборачивается к клавишнику, тот кивает, берёт первый аккорд. Хан и девушка быстро подключается, а Минхо стоит с приоткрытым ртом, как загипнотизированный, потому что Хан начинает петь. Love poem далеко не самая любимая песня Хо, но теперь определённо станет. Хана эмоции переполняют, внимание целого актового зала не стоит выражения лица напротив. Джисон не планировал ничего из ряда вон выходящего, он и сам порой выходил на площади поиграть, не ради денег, скорее ради опыта интересного, но реакция Ли превзошла все ожидания. Столько околдованности, благодарности и влюблённости... Кажется, вся жизнь была прожита ради этого момента. И дело не в хороших вокальных данных, не в смелости подойти к незнакомым людям ради такого внезапного перфоманса. Дело в том, что всё это сделал Хан, сделал для Минхо. Хо не замечает, как губы начинают шевелиться, подпевая, как на втором припеве он входит во вкус, в полный голос, одну ладонь кладёт на сердце, вторую тянет к Джисону. Без микрофона голос теряется, но Хан наверняка его слышит. Зеваки толпятся, одни сменяются другими, девушки верещат от того, как это романтично, снимают на видео. Не верящие в мужскую любовь одобрительно посмеиваются, считая, что проворачивать такие шутки публично — что-то в этом точно есть. Не происходит ничего необычного в масштабах целой площади и вечера, но для Хана и Минхо сейчас точно происходит что-то сумасшедшее. Он возвращает гитару, благодарит в лёгком поклоне. Клавишник похлопывает по плечу, говорит, что если Хан захочет к ним присоединиться, то они здесь частенько бывают. Джисон даже не понимает, с чего смеётся, просто легко так и хорошо, что чувства просачиваются быстрее, чем он успевает о чём-то подумать. Малая доза адреналина гуляет по крови, он возвращается к Хо почти вприпрыжку: — Надо было и тебе микрофон намутить. — Ты безбашенный. — Да брось, так во всех кино делают. Самый заезженный трюк. — Смотреть — не участвовать. Это было... Вау! — Скажи нормально — ебать красиво. — Да, Хан! Это было ебать красиво! Джисон затихает, широкая улыбка сменяется более спокойной, он смотрит в глаза недолго, но Хо уже успевает истаять. — Прямо как ты сегодня. И не только сегодня. Это настолько шаблонно, что даже уморительно, но Минхо сегодня уже пробил все потолки сентиментальности, так что и этого достаточно, чтобы улыбнуться мягко, окончательно потеряться в ответе. — Тут набережная недалеко, пошли туда. — А что там? — Сегодня же рождество, в рождество принято дарить подарки, — Хо молится всем богам, чтобы далее не прозвучал самый банальный ответ. Хан считает, что он сегодня обязан собрать комбо позора. Если после такого Хо от него не сбежит, значит, реально можно хоть в загс идти. — Мой главный подарок сегодня — это ты. Хо жмёт губы, хохочет одними глазами, но всё равно не сдерживается, начиная заливаться в голос. Хан держит гримасу непроницаемой серьёзности, но смех у Хо слишком заразительный. На набережной атмосфера совсем иная. Людей на порядок меньше, огни не слепят так ярко. Музыка долетает приглушенными волнами. Минхо прячет ладонь в рукав, смахивает со скамейки снежный налёт. Магия рождества это или удачное совпадение, но сегодня необычно тепло, особенно после нескольких дней колких ветров. Только уши чуть розовеют на пару с кончиком носа. У Хана кровь как-то по другому, видимо, циркулирует: нос нормальный, а вот щёки заалели. Хо чуть расстёгивает куртку, рюкзак сегодня не брал: — Я не знаю, если честно, что в такие дни дарят. Я думал над струнами, но они у тебя и так должны быть хорошие. Так что ты не подумай не того, но это единственное, что я придумал. С рождеством, Хан. Он достаёт коробочку, без прикрас, белую, красной ленточкой перевязанную, и в очередной раз грустит, что времени на подготовку так мало было. Хан принимает аккуратно, развязывает бант, приподнимает туго сидящую крышку, и первым делом видит открытку. Она вырезана идеально по размерам коробки. На акварельной бумаге нарисована радостная мордочка хомяка, так кропотливо и детализировано, как бы Хан в жизни не нарисовал. Он бы мог в очередной раз надуться, хотя, по правде, никогда его подобные шутки не задевали, но только уточняет, пусть и ответ очевиден: — Ты это сам нарисовал, да? — Ага, очень давно не рисовал. Так что ты слишком внимательно не разглядывай. — Посмотрю обязательно, — достаёт бумажку осторожно, будто она фарфоровая, немного теряется, тянет Минхо, — подержишь? Не хочу помять или намочить. Минхо принимает свой же рисунок и следит за реакцией. А Хан и не знает, как реагировать. Ему сам факт подарка уже душу раскаляет, но под рисунком оказываются наборные кольца, серебряные вроде. С плетениями не заумными, но этим и цепляющие. Джисон не знает, что говорить. Он кольца на ежедневной основе не носит, но всё равно между делом проболтался, что любит такое. И Хо запомнил. — Мне показалось, у тебя пальцы немного тоньше моих. Надеюсь, они хоть куда-то подойдут. Хотел с гравировкой, но уже не успевал заказать... — а парные посчитал чересчур кричащим жестом, но Хо этого не озвучит. — Спасибо, — тихо перебивает Джисон, поднимает взгляд, смотрит глаза в глаза, — я буду их носить. Очень красивые. — Примерь. Он берёт одно, надевает на безымянный палец — чуть великовато, пробует на указательный — идеально. — Вот на нём и буду носить. Дома ещё левую руку попробую. — Только, пожалуйста, не надевай из вежливости. Я пойму, если не угадал. — Я буду их надевать, Хо, потому что они мне очень нравятся. И Хо замолкает. Не добавить, не убавить, а Хан говорит так серьёзно, что не поверить невозможно. Примеренное кольцо так и остаётся на пальце. Хо робко возвращает открытку, Хан кладёт её в коробку, закрывает, убирает в рюкзак. Пялится в него, как перед казнью: — Вот мой подарок точно бредовый. Я даже заранее знаю, что ты его не наденешь. — Не делай таких поспешных выводов. — Не, ты увидишь и всё поймёшь. Хан достаёт из рюкзака пакетик, довольно жёсткий, так что не измялся. Минхо принимает трепетно, не представляя, чего же там такого, чего он не может носить, а затем выуживает картонку, на которой закреплены две серьги. Миниатюрные колечки, на каждом по две подвески, такие же миниатюрные. На первой двухсантиметровой цепочке четырёхгранная звезда, на второй половина сердца. На одной серьге правая, на другой левая. Хо касается осторожно, будто они развалиться могут, но скорее выронить и потерять боится, и прямо в этот момент решает, что на днях проколет уши. — Они красивые. — Я знал, что у тебя уши не проколоты, но они... С историей, — Хан читает на чужом лице заинтересованность. — Я не знаю, может, тебе она обидной покажется, а может, трогательной. Я сам эти серьги сделал в школе. Ну, как сделал, заказал всё по отдельности и собрал. Первые и последние, но тогда очень хотелось выебнуться. Когда руками, оно ведь всегда как-то по особенному воспринимается. Я изначально сделал их Воён, чтобы одна ей, другая мне. Думал, подарю, когда с лагеря вернётся. И не успел. Потом думал подарить их Чонсу, всё хранил как зеницу ока, хотел на его поступление что-то эдакое преподнести, что прямо знаменовало бы новую жизнь... Вместе. Я ведь с самого начала понимал, что нам придётся пережить расстояние. И тоже не успел, как ты понял. Я не знаю, воспринимай это как хочешь, но я больше не хочу не успевать. Может, мы выпустимся и никогда снова не увидимся, да и вообще я не знаю, какие мысли у тебя в голове, но... Мне очень хочется подарить их тебе. Я всё ждал у моря погоды, и вот мы у моря, и погода хорошая. Так что да. Можешь не носить их, можешь вообще выбросить, но я рад, что-ли. Словно вот твоих рук они и ждали. Минхо теребит картонку и комом в горле давится. Словно не заслуживает. Картинки буквально вчерашнего дня полосуют хлеще плетей, как и тяжёлое «Не успел». Но они здесь, вдвоём. Может, всё это дерьмо и вся эта жизнь вели только к тому, чтобы держать в руках эти серьги и наконец-то успеть. — Минхо? Минхо молча расстёгивает застёжку, Хан без слов понимает, что тот собрался сделать. Тянется к уху, расцепляет крепление своего гвоздика. Освещение не лучшее, но Минхо изо всех сил старается рассмотреть прокол Джисона, чтобы не дай бог не сделать больно. Серебро поблёскивает в свете фонарей. У Хана в пальцах начинает покалывать от особенности момента. Столько лет эти побрякушки, такие осмысленные побрякушки, кочевали из одного шкафа в другой, но он ни разу их не надевал, не примерял, словно это табу. Примерит без повода — и вся их зачарованность рассеется. Джисон закидывает гвоздик в подарочный пакет, а Хо до сих пор молчит. И Хан в очередной раз видит его потаённое, печальное. — Ты успел, Хан, — тихо-тихо подаёт голос Минхо. — В этот раз точно успел. — Тогда почему ты грустный такой, м? Жемчужинка? Минхо промаргивается, он не заплачет сейчас. Не посмеет. Не тот момент, с Ханом слёзы могут быть только от счастья, а не от жрущего заживо страха. Жемчужинка. Точно, Чан сказал, что именно так Хан его назвал после их первой личной встречи, и выходит, Хан всё время носил в голове это прозвище. Минхо думает, что никакая он не жемчужина, ну только если липовая. Истинная жемчужина здесь только сам Хан. Пришёл в будни Ли, ворвался с ноги, заставил время замереть. Прибежал весь такой заряженный своей любовью и разбросал искры, ради которых теперь хочется сделать хоть что-то, только бы они никогда не угасали. — А разве счастье только в улыбке? — С тобой как будто везде счастье. И грусть я твою однажды обязательно разгадаю. Иначе как-то нечестно, ты же мою знаешь. Я знаю, что где-то есть Минхо, который намного чаще улыбается так, как сегодня. Который поёт каждый вечер и очень-очень красиво рисует. Который слушает красивую музыку, много читает и очень интересно думает. И который не только другим несёт счастье, но и сам им светится. Я не буду давить, но если, чтобы его найти, мне нужно знать чуточку больше, пожалуйста, разреши мне узнать. — Мне на ум приходит такое банальное сравнение... Ты когда-нибудь чувствовал себя пятидясетидвухгерцовым китом? — А что с ними не так? — Они поют на частоте, которую никакие другие особи не могут слышать. Их назвали самыми одинокими существами океана. Очень популярное сравнение, много где используется. Очень много где. — А если два таких кита встретятся, они услышат друг друга? — Я не знаю. Не изучал вопрос. — Ну тогда нам просто повезло, что мы не киты. Так что ты пой мне почаще, и я всё-всё услышу. — Я постараюсь, Хан, но о некоторых вещах мне очень трудно говорить. Я не хочу, чтобы ты думал, что я не доверяю тебе, ты... Ты потрясающий, правда, но пожалуйста, дай мне времени. Руки раскрываются в объятиях. Хан бы хотел послушать истории Хо, но раз не сейчас, значит, не сейчас. Конечно, грустно, если окажется, что вообще никогда, но Джисону дважды повторять не нужно. Он хочет верить Минхо. Боль ведь не всегда должна быть облачена историей, она может быть и безликой, но её наличия это не отменяет. Хо утыкается носом в плечо, смыкает ладони на чужой спине. Хан обнимает идеально, как два до миллиметра состыкованных кусочка пазла. С Ханом везде счастье. Весь Хан — одно сплошное счастье. «Сильный», «независимый», «знаешь, чего хочешь», «честный». Не правда. Вот он Минхо. Маленький, потерянный, истосковавшийся по искренности. Вздрагивающий, когда чьи-то губы касаются макушки. Тающий, когда кончики пальцев скользят по щеке. И сотню раз умирающий и возрождающийся, когда Хан смотрит так понимающе и так, чёрт возьми, влюблённо. Минхо под этим взглядом каждый раз как на ладони. Ему временами кажется, что Хану и не нужно ничего рассказывать, что Хан и без слов насквозь его видит, давно всё понял, давно всё-всё знает. И понимает. Выбирает остаться. Хан не хочет торопиться, не хочет сверх дозволенного, готов прощупывать осторожно, только бы не задеть. Но как же колотится, когда Хо с такой даже излишней осторожностью убирает его чёлку за ухо, которая всё равно там держаться не будет. Когда его рука робко опускается возле бедра Джисона в поисках опоры. И Хан больше не может сидеть смирно. Тянется ладонями к шее, чтобы стать поближе, но всё равно не решается. Касаеся кончиком носа щеки Хо. Задевает горячим дыханием губы напротив, так по-детски, будто к чужим губам можно тянуться для чего-то кроме поцелуя. — И что дальше? — шепчет Минхо, большим пальцем проводя по линии челюсти Хана. — А мне можно? — Тебе всё можно. Хан давно не целовался. Минхо и подавно. Но всё в их поцелуе гармонично, восторженые ликования в грудных клетках и волны возбуждённых мурашек — особенно. А технические моменты уже мало кого волнуют. Для Минхо сейчас всё идеально, будто весь увесистый багаж опыта в клубах и на вписках Джисон когда-то собирал, чтобы сейчас подарить Минхо тот самый: волшебный, глубокий и наполненный любовью так, как не был наполнен никакой другой поцелуй в его жизни. А Хан так хочет верить, что в этот раз всё сделал правильно. Потому что целовать Минхо заведомо и никогда не история «без продолжения». Хан сделает всё, чтобы с продолжением. Чтобы наконец без сжиганий и потуханий, чтобы с чувствами, которые будут оберегать. — Минхо, ты ведь не пожалеешь об этом? Обещай не жалеть. Потому что я уже не смогу тебя забыть. — Даже если я умру через час, единственное, о чём я буду жалеть — что не смог поцеловать тебя ещё раз.