Загон для оникабуто

Практически всякий, кто тесно знал госпожу Дори Сангема-бай, рано или поздно сообщал ей, что она обладает удивительным талантом говорить. Точнее, иногда на место этого слова вставали всяческие синонимы, но не в этом была суть. Госпожа Дори Сангема-бай сладко улыбалась в ответ и вежливо соглашалась; и что думала на самом деле, естественно, не давала знать, как и надлежит любому воспитанному человеку, настроенному на долгие и плодотворные коммуникации. А думала она, что говорить — равно как и все остальные затейливые синонимы — она, разумеется, умеет; но всё же — основные, и самые ценные свои таланты видела в двух других вещах. Слушать. И слышать. У бармена виноградно-карие, упруго бегающие глаза и пухлые губы; он чуть задерживает взгляд на лице Дори, и она, сжав пальцами бокал, с аккуратно незаметной поспешностью выскальзывает из-за стойки, направляясь к столикам. Кто ты без своего костюма… точнее даже, прежде всего — кто ты без своих перламутрово-пурпурных волос, краска для которых добывается из дорогущих моллюсков, обитающих лишь вокруг одного из островов далёкого Ли Юэ; дальше уже по списку — без кричаще-экстравагантных, на заказ пошитых нарядов, без драгоценностей в ушах и на шее, без машины с открытым верхом, без телефона последней модели, не вышедшей ещё в официальную продажу?… Человек, которому легко спрятаться в толпе прохожих. На голове у Дори объёмистый берет, похожий на тюрбан,— очень кстати эта мода на них в Сумеру в последние годы; в подошвах сапог — спрятаны высоченные платформы, превращающие её рост в почти что средний для женщины; одежда — неброская, недорогая, в глазах — цветные линзы вместо достославных очков, и в целом… госпожу Дори Сангема-бай едва ли кто-нибудь признает в этом человеке. Так что ничего не мешает Дори слушать. И слышать. Что здесь — в достаточно приличной пивной, популярной среди людей Академии, — и сейчас — как раз немногим после окончания рабочего дня — развлечением может оказаться весьма занятным. Дори ниже сдвигает берет на лоб; поднимает бокал, позволяя, впрочем, просочиться меж губ лишь самой малости кисловатого вина. Великое умение слушать и слышать — ничто без умения аккуратно пить. И тот вот смазливый мальчик за соседним столиком, высокий и худой как жердь, с длинными, чуть ниже лопаток, светлыми волосами, собранными в растрёпанный хвост, — явно таким умением похвастаться не может. И привлекает внимание Дори пылкой тирадой, которая длится уже, кажется, минуты две, впору бы засекать: — …но я с каждым годом всё острее чувствовал, что едва ли не чахну там, понимаете? Я, разумеется, — он вроде бы и понижает голос, но в то же время вещает чеканно-отчётливо, будто нарочито, — я, разумеется, никак не отрицаю важности проектирования и постройки функциональных, пускай и до уныния типовых зданий на благо великой страны Сумеру, но… Просто, — он тихо цыкает языком, — просто в какой-то момент слишком остро ощутил, что больше не готов участвовать в этом лично. В конце концов, прошло уже достаточно времени, я защитился, я зарекомендовал себя, у меня были отличные показатели эффективности, но… что я при этом видел? Все проекты — такие же заурядные, одинаковые, как под копирку; и любая моя попытка внести хоть что-то новое в заведомо требуемое по стандартам… ну… вы знаете… — он театрально опускает взгляд. — Вела лишь к ухудшению этих показателей, скажем так. Более ни к чему. И в какой-то момент я просто подумал: что, дальше ничего не изменится? и что, я всю жизнь вот так должен… — он осекается, но тоже почти демонстративно, и припадает к стакану с ядовитого цвета коктейлем. — Но поступок всё-таки рискованный, Кавех, — отвечают совсем негромко, и Дори напрягается, чтобы услышать, — я в чём-то могу понять твою точку зрения, но… Ты правда считаешь, что в частной практике много перспектив? Мальчика окружает компашка из четырёх человек; и все глазеют вроде заинтересованно, и слушают — впрочем, наверняка не слышат, отмечает Дори, — вроде внимательно, но… всё равно между жестов, между взглядов и поз — ощущается это вроде. Смазливое лицо мальчика на краткое мгновение кривится; он, не иначе, тоже ощущает — но не хочет ни показывать этого, ни, вероятно, даже себе в подобном признаваться. — Ну а почему нет? Нет, я понимаю, что во многом придётся начинать с нуля, и это будет не так-то просто, — он прикрывает глаза, и Дори обращает внимание, что ресницы у него длинные-длинные, как на каком-нибудь мультяшном портрете, — но я и не жду всего и сразу. Не хочу, чтобы звучало нескромно, но, — он чуточку фальшиво усмехается, выдерживает паузу, плавно поглаживая стакан, — объективно говоря, сейчас я достаточно обеспечен. Могу позволить дать себе время. Разобраться во всём, выработать стратегию, создать имя и репутацию… Да и частные заказы, в отличие от академических, одним Сумеру не ограничены, что тоже расширяет спектр возможностей. Деловых поездок я не боюсь, с людьми общаться умею… — последняя фраза почти звенит самодовольством, которое — удивительно — тут же и испаряется, уступая место внезапно искренним ноткам: — Да в конце концов, разве то, чтобы в итоге заниматься чем-то действительно интересным, тем, от чего у тебя глаза гореть будут, а не очередной картонной стереотипной поделкой — не стоит того, чтобы рискнуть?.. Он понижает голос, а к Дори тут, как назло, подкрадывается официант: — Желаете ещё чего-то? — И ей не нравятся полупризрачно-подозрительные искорки в виноградных глазах; она мягко изображает растерянность, приправляет сладковатую улыбку жгучим прищуром, качая головой: — Спасибо. Пока что ничего не нужно. И оборачивается, слушая продолжение очередной тирады: — Простите, конечно, но я вам скажу честно, — и судя по румянцу, проступившему на щеках, вероятно, честнее, чем этот товарищ сам посчитает нужным завтрашним утром, — Академия сама практически ничего не делает, чтобы удерживать у себя людей по-настоящему творческих. Идейно творческих, я бы сказал. Да, тёплое место, стабильная работа с хорошенькой зарплатой, общественный статус… но некоторым почему-то в голову не приходит, что есть люди, для которых это ещё не всё и даже не главное, кто не готов дело жизни продавать за материальные блага! — длиннопалые руки возмущёнными птицами взвиваются над столом. — И да, несомненно, определённая дисциплина и унификация нужна, от этого никуда не денешься, но когда, простите, стоит сделать шаг влево, шаг вправо от прописанного до последней чёрточки ГОСТа… и ладно бы из желания выебнуться, так нет — из желания искренне сделать лучше, не превратить красивый древний город в картонный улей из человейников… — Мальчик глубоко втягивает воздух носом. — Так вот. Когда любая такая попытка оборачивается только тем, что тебя месяц гоняют по инстанциям и с интонациями роботов ебут мозги, что якобы ты… плохо выполняешь свою работу, неэффективен, непрофессионален… У меня, знаете ли, в свою очередь, возникают сомнения, — новый жадный глоток явно повлиял на формулировку этой фразы, — в том, что это именно я здесь не понимаю, что такое профессионализм. И в том, что именно с этими людьми… мне хотелось бы продолжать работать. Ужасно. Дори точно ещё не знает, что у него там за область деятельности, но — уже уверена, что занятий по риторике в программе обучения профессионалов не наблюдалось. У неё зудит в ушах; она отхлёбывает вина чуть больше, чем только что, и кривится от жгучего вкуса. — Или что, тоже скажете, что я наивный дурачок-идеалист, которому пора повзрослеть?.. Интонация явно предполагает строго определённый ответ; зло распалившийся румянец даёт понять, что обманывать ожиданий не стоит. Всё предсказуемо до очевидности, включая последующий диалог, полный истинно академических цветастостей и витиеватых способов до конца не озвучивать правды — точнее, того, что считаешь правдой; но всё же… что-то цепляет Дори. Что-то заставляет её дождаться момента, когда стайка собеседников упорхнёт от мальчика — под поводом довольно надуманным, но это он едва ли уже заметил. Как его там?.. — Кавех, — представляется он, протягивая белую узкую ладонь, едва Дори садится за его столик. О. А может, всё проще, чем кажется. И на выпивку для него разоряться не придётся. — Добрейшего вечера, — звякает Дори, изображая на губах полуулыбку. — Извините, я буквально краем уха услышала ваш разговор, и… Если не секрет, кем вы работаете? Она смотрит открыто, не щурясь, обволакивающе вежливо и даже нежно, но — по тревоге, по настороженности во встречном взгляде ощущает, что нет: в коктейль это всё-таки обойдётся. И призывает бармена. Глаза Кавеха вспыхивают огоньком; возможно, слишком ярким, и возможно, он устыдился бы, если бы видел со стороны. Но по-прежнему играет интеллигента: — Совершенно не секрет. Я архитектор. Был задействован в таких проектах, как… Внезапная идея вырисовывается в мозгу так стремительно и ярко, что с полминуты Дори позволяет себе слушать её, а не Кавеха. И слышать. Тот, справедливости ради, всё равно едва ли говорил что-то, что могло бы им с идеей быть интересно. А дослушав, Дори выдыхает, сжимая пальцами бокал: — Отлично. Тогда, полагаю, у меня есть для вас деловое предложение. Кавех вскидывает брови, жадно тянется губами к своему стакану. Дори слегка оттягивает берет — так, чтобы сбоку упала на лицо перламутрово-пурпурная прядь. Кавех глазеет с пару секунд, понимая, что это движение что-то означало, но не понимая ещё, что именно; а потом до него доходит, и брови уже взлетают под самый лоб. — Вы… — Я. Но имею смелость надеяться, что для вас, как для человека столь открытого и смелого, чтобы по своей воле уйти из Академии во имя свободы творчества, подобное не столь важно, — Дори хмыкает. — Ну разве то, что некоторые наши… представители власти, — она стреляет глазами наискось вправо и вверх, — имеют обо мне и о моём деле некоторые… предрассудки, так много значит? — И добавляет взглядом: уж вы-то это понимаете, верно? — Поверьте, мой проект будет по-настоящему незаурядным, даже провокационным, и… несомненно требующим индивидуального подхода. Не чета тем сереньким госзаказам, которыми вас должны были душить в Академии. Я всё это делаю для себя, а не для… — она коротко, заглушая фразу, кашляет и делает ещё глоток. — Я заинтересована. Возможно, смогу заинтересовать и вас? Кавех, чуточку склонив голову, глядит на неё внимательно. Его щёки по-прежнему залиты румянцем, а губы густо расцвечены алкоголем; но — в глазах ещё пылает осознанность, горячая, жгучая, цепкая. И любопытство. Самое перспективное состояние, походя отмечает Дори.