Нескучный декрет

      То, что оптимальный возраст отлучения от груди, несмотря на мнение ВОЗ про 1,5-2 года, это около года, Марина знала всегда и, в принципе, помнила с момента учебы в медучилище. Преподаватель, в целом резковатая на язык, в еще более резкой форме говорила, что прекращать кормить грудью надо до года, что лучше в 9 месяцев, чем в год и три, что после года грудное молоко вообще не имеет никакой ценности и что «только у дебилов дети висят на сиське до пяти лет» и что «появились зубы — начал кусаться — никакой сиськи в рот».       Вите уже было десять месяцев, поэтому, вспоминая свою мать, которая кормила тоже месяцев до одиннадцати, да и вообще, разнообразную информацию, Марина решила, что пришло самое время. Однако, несмотря на то, что еще год назад девушка, смотря всякие, как говорила сама, «видео-хуидео» в Инстаграме, что «вот, мне не стыдно сказать, что ребенку уже два с лишним года, а я до сих пор его кормлю грудью, а что поделать, у нас то один кризис развития, то другой», каждый раз думала: «Да в чем проблема, просто берешь и делаешь», как советовали разные герои мемов. Но сейчас Марина, понимая, что может просто морально не выдержать, решила пойти самым банальным путем.       Витя был отдан на выходные бабушке — прабабушка будет сидеть с правнуком в рабочую неделю, а Марина, выслушав некоторые упреки в том, что можно было все то же самое провернуть и до начала учебного года, а не ждать, «пока жареный петух клюнет за жопу», с чистой совестью пошла домой.       Минимум теплой еды — а что, появился повод заказать суши, которые она боялась есть — все же, мать кормящая, хоть в меде и говорили, что здоровая женщина может есть все, разве что в разумных пределах, на следующий день шампанское — пригубить чуток алкоголя хотелось давно, а тут появился повод употребить, чтобы уж точно не было соблазна поехать к сыну и накормить его грудью — в целом, все прошло более чем нормально.       В понедельник утром Марина забрала сына, отвезла его своей бабушке, поехала на работу. Увидев на кафедре какого-то парня, девушка коротко поздоровалась, заодно и с Анной. Лаборант, казалось, уставился на нее. Анна, заметив это, сказала лаборанту:       — Да, в жизни возможно всякое. Не удивлюсь уже, если и ты президентом в один из дней станешь.       Минут через десять на кафедру пришла Воронкова:       — Марина Исаевна, у нас новый лаборант. Дмитрий Валерьевич.       Марине упорно казалось, что этого Дмитрия она когда-то уже видела.       «В колледже? — думала девушка. — Нет, вроде, нет. А где еще? Не припомню, не в педе же? Да я, вроде, никуда особо не ходила…»       — Магистрант второго курса, — продолжила Воронкова.       «Магистрант второго курса… — задумалась Марина. — Значит…»       Картинка, невольно вставшая перед глазами, шокировала. Она, Марина, пересдает зачет Анне, а этот, как выяснилось, Дмитрий… Он ей едва заметными движениями головы подсказывает.       «И пошел лесом, — подумала Марина. — Сам на пересдаче был, поэтому фигли осуждать других?»       До начала пары еще было время. Видя, что Воронкова решила заварить себе чаю, Марина, чуть соблазнившись, тоже налила полчашки.       Марина отпила пару глотков, задумалась… Так как Анна вышла, Воронкова казалась более-менее нормальным человеком, а лаборанта можно было не стесняться, девушка все же решила спросить:       — Антонина Петровна, а вы случайно не знаете, кто по званию Антон Викторович?       — А он не говорит, Марина Исаевна, — ответила Воронкова. — Секрет. Тайна за семью печатями. Но на майора откликается. Вы же, вероятно, знаете эту шуточку? Про товарища майора.       — Да, — подтвердила Марина.       — Это только Курочкин из «Тайн следствия» может в свои пятьдесят или сколько лет ходить в майорах, — продолжила Воронкова. — А в России пятидесятилетних майоров что-то не припомню. Или полковники-подполковники, или уже уходят.       «Ворона, судя по всему, более-менее адекватная, — пришла к окончательному выводу Марина. — А с той же Анной можно дел и не иметь».       После чая, как назло, снова протекло молоко — даже не спасли впитывающие вкладыши. Плюнув на все — а что теперь делать, Марина увидела, что на кафедру входит Молохин.       — Марина Исаевна, да что же вас понесло такую рань работать, неужели алиментов не хватает? — спросил он.       — Товарищ майор, — чуть со злобы ответила Марина. — Вы же, я думаю, знаете — вы же все у нас знаете, что мне эти алименты были не нужны — это жизнь, скажем так, заставила на них подавать.       — Потому что нормы закона нужно соблюдать, — сказал Антон Викторович.       Марина увидела, что Воронкова, судя по всему, заинтригована этой историей, и произнесла:       — Сроду не хотела подавать на алименты — отец ребенка перед отправкой в Крым заставил на них подать, чтобы на службе никто не пинал, якобы он злостный алиментщик и козел.       — Матвей, — уточнил Антон Викторович. — Пошел служить, всем говорил, что у него невеста, что готовится свадьба — а свадьбы не было.       — Потому что невеста не захотела, передумала, — сказала Марина.       — Решил откосить от службы под Казахстаном наличием ребенка — поехал в Крым, — произнес Антон Викторович.       — Ну не в Чечню же году так в двухтысячном, — ответила Марина. — Экая трагедия, в Крым поехал!       — Ну да, не в две тысячи четырнадцатом, — сказал Антон Викторович. — Но вы, Марина Исаевна, все же в Крым не поехали.       — Потому что я бы и в Москву не поехала, и в соседний дом через дорогу, — произнесла Марина. — Потому что передумала. Не понравился человек. Как там СК РФ говорит — свобода брака. Все, нет свободного желания невесты — нет брака.       — Зато теперь, как и положено историку, вы бы еще родили, не отходя от кафедры, — продолжил Антон Викторович. — Прямо как в вашем любимом историческом периоде, который у меня завяз в зубах — бабы рожают на фабрике, не отходя от станка. Потом оботрут ребенка подолом — и опять к станку!       — Вот я тоже мужа-зануду не хотела, — Марина намекнула на профессию Антона Викторовича. — Вы обо мне только в одном контексте вспоминаете — в контексте пересдач. Эх, Ленина, что ли, процитировать на эту тему? Надо только подумать, цитатку вспомнить.       — Все, замолкаю, Марина Исаевна, — ответил Антон Викторович. — Вы бы хоть, не знаю, салфеток на кафедре взяли, сходили в туалет да подсушились. Нет, вам бы точно читать ИГПР и собой иллюстрировать, как там, вы же явно на советской историографии свои научные взгляды, если они есть, основываете, проклятую царскую власть.       — Я предпочитаю различную историографию, главное — чтобы она была качественной, — сказала Марина. — Вот чем Николай Троицкий не российский историк? Умер в две тысячи четырнадцатом году.       — У него достаточно четкий вектор исследований, не меняющийся годов так с шестидесятых, — произнес Антон Викторович.       Марине надоел этот бессмысленный разговор. Однако то, что Антон Викторович, оказывается, знал такого исследователя как Николай Троицкий, чуть удивляло.       «С другой стороны, по теме его лекций чуть логично», — подумала девушка.       Воронкова, сидящая будто на первом ряду зрительного зала и, как казалось, ей не хватало только попкорна, подошла к лаборанту:       — Дмитрий, то, что было на кафедре, остается на кафедре. У нас здесь очень весело, быть может, даже соседи, — это был намек на другие кафедры, — что-то знают. Но побурлило наше уютное болотце — и успокоилось, это жизнь, так бывает.       — Конечно, Антонина Петровна, — ответил Дмитрий.       Марина, тем временем, вспомнила случай, который произошел не так уж и давно.       Понимая, что отъезд куда-то, куда — он еще не знал, скоро, Матвей позвонил Марине.       — Марина, я должен поехать честным человеком, чтобы ни одна падла не смела меня в это тыкать, — сказал он.       — И что тебе для этого не хватает? — спросила девушка.       — Исполнительного листа в бухгалтерии, — ответил Матвей.       Марина чуть опешила, не понимая чуть вопроса, а Матвей уточнил:       — Можно, конечно, нотариально заверенное соглашение об алиментах, но это будет сильно дорого.       — Так, подожди, — Марина, поставив телефон на громкую связь, открыла интернет. — Это что, получается? Да они тут совсем охуели! Двести пятьдесят рублей по Налоговому кодексу и одиннадцать косарей хуй знает за что? Да я, блядь, это соглашение за три минуты на коленке напишу!       — Поэтому я и говорю: надо через суд, там сто пятьдесят рублей госпошлины, — сказал Матвей.       Исковое заявление, быстро составленное в этот же день, активная позиция ответчика — решение было вынесено уже через два месяца.       — Побольше бы нормальных людей, — напоследок сказала судья. — Которые все делают по-людски.       — Вот и здорово, — произнес Матвей, выйдя из суда на улицу. — Спасибо тебе, Марина. А то доказывал бы, что не верблюд и деньги плачу. Пошли хоть в магазин, куплю шоколадку мало́му.       — Ему еще рано, — ответила Марина.       — Значит, сама съешь, — сказал Матвей. — Или тебе тоже нельзя?       — Нет, мне можно, — произнесла Марина.       После рождения ребенка Матвей один раз скинул десять тысяч «на коляску». Несмотря на то, что мать не раз говорила Марине, что нормальная коляска стоит тысяч пятнадцать, девушка нашла неплохой б/у вариант за пять — не навечно же. А то, что черная — и черт с ним, не переплачивать же за цвет? Тем более, что прежняя хозяйка отдавала в подарок и подвеску из игрушек для коляски — было, на что смотреть.       Еще пару раз Матвей просто кидал по пять тысяч «на памперсы», несмотря на то, что Марина, плюнув на слова матери о том, что она «плохая хозяйка и хреновая мать», пользовалась пеленками, за исключением прогулок или ночного сна. Разумеется, «хреновой матерью» Марина стала не за использование многоразовых пеленок — тут мать была согласна с Мариной, что ребенку полезнее экологически чистые материалы, нежели «непонятно что, от чего будет преть кожа», а за то, что эти самые пеленки стирала стиральная машинка: «от порошка вылезет всякая парша, а говно забьет трубы». Однако первые слои воды после замочки Марина сливала на всякий случай в унитаз, а то, что ни разу в жизни не гладила детские вещи, предпочитала просто не говорить: несмотря на то, что ее мать обычно не материлась, становиться из «хреновой матери» «херовой» или «хуевой» не было ни малейшего желания.       Матвей видел сына раза четыре, иногда просто просил «прислать фотки», а потом, уехав, сказал, что писать не будет, чтобы «не бередить возможные раны», но «если что — он всегда готов выслушать и если не помочь, то хотя бы подкинуть немного деньжат». А фотографии, как сделала вывод Марина, он прекрасно мог бы посмотреть и в Инстаграме — девушка вела там страничку достаточно активно, не закрывая лицо сына смайликами, но и не надоедая всем десятком фотографий в день.       — Марина Исаевна, — Воронкова неожиданно подошла к Марине. — Коллектив у нас веселый. Но я уверяю вас: если вас допекут и вы в сердцах пошлете обидчика, разумеется, в рамках приличий и так, как разрешает КоАП, никто не посмеет вас осудить за это даже в глубине души.       — Хорошо, Антонина Петровна, спасибо, — ответила Марина и мысленно добавила: «Да, в колледже народ мог выматериться — тут люди более приличные, поэтому только лесом друг друга могут слать».