Перегоревшая звезда

      Его забирают в мир другой, в более цветущий, и почти, кажется, ненастоящий. Ибо слишком мирным выглядит. С этими широкими золотыми полями, на солнце блестящими, с этими цветами ласковыми и нежными. И этим самым солнцем ярким-ярким, глаза слепящим. Они забирают его с собой в новый дом, их дом, сделанный по их вкусу, только вот Лололошка всё равно удивляется наличию ещё одной спальни. Как будто бы и для него сделанной. Ибо цвет синий преобладает, как раз его любимый. Но даже так не верится. В груди всё клокочет, да рвётся. Ибо всё ещё не понимает ничего, ибо всё ещё самим собой себя не чувствует.       Ибо всё ещё себя чужим ощущает. Смотрит на братьев, да дистанцируется самолично. Ибо привык уже так. Лололошка подолгу в комнате своей-не своей сидит, да в окно смотрит, на это самое ласковое, прекрасное поле. Да не реагирует всё так же ни на что. На братьев и подавно. Ибо поле это весь взор притягивает! Ибо в поле этом забыться хочется. И поле это было бы хорошей могилой для него, там, среди колосьев, где-нибудь посередине.       Еду они сами ему носят, да рядом присаживаются, ожидая когда Лололошка всё съест. Не доверяют — видно сразу. Он их не винит, сам больше не доверяет: ни себе, ни кому-либо ещё. Правда, братьям верить всё ещё хочется. Довериться плоти родной, существу близкому хочется. Только вот не может. Боится. Опять обжечься боится. Не так всё понять.       Пару раз они пытались его покормить. Лололошка дергался от неожиданности, на них своими глазами-безднами смотрел, со страхом и недоверием. А братья всякий раз сдавались первыми, не препятствовали. Джон лишь улыбку натягивал на лицо, кривую, явно фальшивую, грусть не скрывающую. Вививилка же кулаки до побеления сжимал, взгляд за очками прятал озлобленный. Но ничего не говорил. Лишь напрягался, как струна.       А братья на него смотрят с горечью нескрываемой, смотрят на тело худое, тощее, с выпирающими костями. Желают откормить старшего быстрее, ибо сердце их сжимается от ужаса всякий раз, когда они в комнату заходят. Это самое сердце ещё хлеще сжимается, что дышать невозможно, когда они просто видят его отсутвующий взгляд. И каждому хочется прильнуть к телу родному, заключить в крепкие объятья, да шептать утешений море, говорить, как любят его. Но потом вновь наблюдают, как он от них дёргается, точно от прокажённых, и сердце падает вниз куда-то. Да во рту желчь обиды собирается. Но больше на себя, на глупость свою и на мир бездушный. Потому что с братом сотворил такое. И они тоже виноваты, понимают это. Если бы не бросили, если бы не были тогда такими самонадеянными, не ценящими братскую заботу и любовь. Ведь Лололошка всегда только о них и беспокоился, на себя не смотрел вовсе. Плевать ему на себя в частности и было. А они не видели, раздражались только. Да вот теперь платят за это сполна, за невнимательность свою. Корят себя за горделивость несчастную. Потому что всё испортили. Самолично разрушили.       Вечерами они вдвоём на кухне собираются. Молчаливо садятся за стол и пьют. Каждое своё: Джон крепкий кофе, уже давно как, без молока, дабы горечь отрезвляла; Вививилка же виски наливает, и цедит медленно-медленно, точно и не ощущает горечи никакой. А потом подливает ещё и ещё, да опьянеть не может. Стресс весь алкоголь сжигает.       И сам Джон, смотря на брата, уже думает, что скоро и сам пить, что покрепче начнёт. Ибо волнения в его душе столько, что ведром не исчерпать       Они сидят молча, в кружки свои смотрят. И им не нужны слова, понимают, что думают об одном. Да только легче не становится. Потому что как брата старшего и любимого вернуть никто не знает. И никто из них не знает, что с Лололошкой произошло, а так хотелось бы всех обидчиков разыскать, да раскромсать их тела гнилые, жаль, что это бы точно Лололошке счастья не принесло. Добрый слишком. Доверчивый даже.       На всё попытки вывести его из комнаты Лололошка ничего не говорит, качает головой и к окну отворачивается. Живым всё ещё себя не чувствует. Так, сосудом прожитых бед и радостей. Сосудом, из которого всё содержимое вытряхнули, да забыли назад вернуть.       А потом, в один из дней пасмурных, его не обнаруживают на привычном месте. Джон всё осматривает, Вививилку зовет, к поиску подключая. Они обыскивают весь дом, почти что в панике. Ранее никогда брат их не уходил, а здесь нет нигде. Потерять его опять они не могли, не смели даже мысли допустить такой. В горле у обоих клокочет, а на улице ветер, точно издеваясь, завывает, да тучи чернеют пуще. Дождь начинается. А после хлещет так, что заорать обоим хочется на этот дождь несчастный. Чтобы перестал издеваться над ними. Чтоб не насмехался над всеми их попытками вернуть Лололошку, искупить вину свою...       А потом они обнаруживают его в поле, в том самом золотом, дождём залитым. Стоит прямо с краю, средь колосьев, как каменное изваяние старое, да на небо черное-черное смотрит, весь промокший, озябший. Даже слыша шелест позади себя, не оборачивается, незачем. А Джон с Вививилкой чуть с ума не сошли, ноги у обоих дрожат, пальцы немеют. Уже и не понятно от чего. Толи от дождя, толи от страха, а может и вовсе из-за всего сразу. Они пробираются к нему ближе, смотрят на одинокую фигуру, да боль ощущают несоразмерную, должно быть, вечную и великую. Броситься к брату желают, да застывают на месте. Всего лишь в шаге от него. Им плевать на дождь этот, на себя им плевать, а вот на Лололошку нет. Никогда и плевать-то не было на самом деле.       Вививилка руки в кулаки сжимает, ногтями в кожу впивается, чешутся слишком. Ударить себя — балбеса хочется, да Лололошку утащить в дом. Запереть в чертовой комнате и отогревать под одеялами, и чтоб не смел вылезать из постели как минимум неделю. Но стоит, почему-то боится ступить ближе. Спугнуть боится.       А вот Джон шаг делает нерешительный, руку протягивает, но не касается Лололошки. Просто жест приглашения. И, замерев, ждёт. А у самого зуб на зуб от холода не попадает. Но стоит стойко, терпеливо. Лололошка смотрит на него долго, кажется, вечность оставшуюся. Хотя если бы и прошло столько, Джон бы и слова не сказал. Так же бы продолжил ждать, что бы понять дать — вот он я, я больше не уйду, только поверь. А Лололошка вздыхает, руку ледяную нерешительно вкладывает в чужую. И её тут же крепко сжимают.       Они идут домой вместе, Лололошка и Джон впереди, Вививилка плетётся следом. А дома в ванную отправляют старшего, вещи ему готовят тёплые. Да горько вздыхают, смотря на вновь пустое, грустное лицо. Но подойти так и не решаются, мнутся где-то в углу комнаты, переглядываясь, но не подходят. Вспоминают всё те разы когда дотронуться пытались, да содрогались мысленно.       И этой же ночью Лололошке сон снится. Воспоминания его. И там тоже дождь лил, через край! Его омывал, тело на земле лежащее, в крови все, омывал тоже. А Лололошка смотрит то на наставника, то на руки свои изодранные, испачканные кровью то и не свой даже, да не может пошевелиться, ибо страх берёт своё. И всё чудится, что наставник жив. Вот прямо сейчас поднимется, посмотрит своими сиреневыми пустыми глазами, да отправит очередной мир спасать. Лололошка опять берется за меч свой, опять рубит, да режет, пока тело не превращается в кусок не пойми чего. Пока и на тело это и не перестаёт походить. А потом опять замирает. Только уже от ужаса и отвращения. На этот раз к себе. Хоть убивал он раньше, это убийство точно молотом его ударило по голове. От этого убийства ему хочется волосы всё вырвать свои. Потому что не испытал ни облегчения, ни счастья. Ничего не испытал, кроме отвращения больше от себя, чем от наставника. Он же научил его всему, он же наставлял его... А Лололошка взял и убил. Чудовище он. Вот кто. Самое настоящее.       Лололошка руками дрожащими лезвие протирает собственной кофтой, да в сторону не смотрит. Не может.       И тут на его плечо рука ложится. Знакомая. В фиолетовой перчатке. Сжимает так сильно, что, ему кажется, плечо трещит и ломается. А он опять двинуться не может, даже закричать не может. Рука же давит сильнее, так ещё и вторая ему в глотку цепляется.       Лололошка приходить в себя начинает, дёргается, кричит, да докричаться не до кого. Вокруг пусто. Вокруг лишь лес и дождь.       Лололошку в землю лицом впечатывают и давят-давят, чтобы тот задохнулся наверняка, чтоб землёй подавился и умер так. А он уже на грани, ничего разобрать не может. Лишь думает, что так должно быть честно, что так и должно быть.       Только вот в мыслях всё равно крутится, что умирать не хочет. Хочет ещё хоть раз братьев увидеть, хотя бы глазком и издалека. — Лололошка!       Тела руки касаются, чужие, крепкие. Лололошка кричит истошно, да выбраться пытается, потому что не понимает, что происходит, не понимает, кто мог Междумирцу на помощь прийти, чтобы добить его, Лололошку. А руки держат крепко, и не одна пара рук, а две. Но Лололошка этого не замечает, всё так же дёргается как припадочный и кричит, до тех пор пока силы не заканчиваются, пока не понимает, что кричит он уже давно не во сне. Да и что Междумирец мёртв давно и всё это было сном, тоже понимает позже.       А братья рядом по обе стороны лежат, держат его крепко, прижимают к себе, да шепчут что-то. Лололошка не понимает. Ничего не понимает. Дернуться пытается, высвободиться. Но те прижимаются ещё крепче, хотя, казалось бы, куда крепче и куда ближе. И так почти слились воедино.       Ещё чуть позже совсем успокоившись, Лололошка понимает. Что прямо пред ним Джон лежит, одну руку на его щеку положил, губами своими мягкими лба касается, отстраняясь:"ну же, красотка, всё уже позади. Мы рядом. Защитим тебя. "       И от этого его причудливого "красотка", которое он использовал исключительно для Лололошки ещё в детстве, когда созданным только был, сердце согревает. Надежду даёт.       Вививилка же позади, уткнулся носом в его шею, руками дрожащими талию крепко сжимает и дышит загнанно, точно сорвётся сейчас. Точно у самого сейчас на душе ад развернулся. И Лололошке так стыдно становится. Разбудил, помешал. — Мне жаль, — пытается произнести, только вот голос сиплый, почти и не слышный от долгого молчания.       Джон цыкает на него, рукой в волосы забирается, пальцами во вьющиеся пряди вплетается: — Ты не виноват, красотка, всё хорошо. Мы рядом.       И Лололошке кивает, поверить в это хочется. Поддаться соблазну обмана желает. Пусть на утро всё будет как раньше. Лололошка истосковался. Сильно истосковался по ним обоим. И сделать с собой ничего не может. Вскоре, измученный от ночного кошмара, он засыпает.       Только вот братья в ту ночь глаз не смыкают, прижимаются так же близко и не уходят. Боятся. Потому что от услышанных криков истошных, кровь заледенела. Потому что от увиденного безумия, страшно стало. Потому что поняли насколько рана старшего глубока. Насколько разбита душа у него.       И чтоб залечить её, потребуется гораздо больше, чем просто забота. Потребуется: любовь их вся до остатка, защита их от всех опасностей и они сами.       И каждый из братьев в ту ночь даёт ещё одну клятву — стать сильным настолько, что бы брату больше не пришлось ничего подобного пережить. Чтоб они всегда защитить смогли и друг друга и его, спасти от бед всех.       Когда наступает утро, Лололошка просыпается в собственной постели, заботливо укрытым толстым одеялом, замечая неподалёку от кровати братьев, обсуждающих что-то. В суть он не вникает, просто смотрит на них какое-то время, прежде чем в сон опять провалится.