Перегоревшая звезда

      Когда они замечают первую крошечную улыбку Лололошки, более похожую на просто мимолётное подергивание губ, то замирают, широко раскрыв глаза. Смотрят на брата старшего, что вновь на улицу вышел, на то же самое поле золотистое, на бабочек нежно-голубых, порхающих возле старшего, тоже смотрят. Да поверить счастью своему не могут. —И теперь я жалею, что в этот самый момент не фотографировал, —хрипло сказал Джон.       Вививилка же неопределённо хмыкнул, хотя про себя подумал, что должно быть это вторая вещь с которой он согласен с Джоном. Первая была — найти Лололошку. Да собственно, признаться честно, их мнения только в одной точке и сходятся. И этой точкой всегда был их старший брат. Что в детстве был он, когда ещё разнимал их драки и успокаивал споры, что сейчас, когда старший на выздоровление идёт. По крайней мере они надеются, что он излечится окончательно когда-нибудь.       Правда, Лололошка всё ещё не доверяет им. Хоть уже и кажется в их присутвие более спокойным. Только все равно расстраивает тот факт, что коснуться себя не позволяет. Отстраняется тут же, стоит кому руку только протянуть. Да смотрит так настороженно, так опастливо, что тошно от себя тут же становится. И братья ночь ту вспоминают грозовую, пасмурную. Вспоминают, как метался в кошмаре по постели и как неистово кричал, точно его режут там, терзает стая голодных зверей. И никто из них почему-то не сомневался в том, что то, что снилось Лололошке было болезненным, обязательно с прошлым связанным. Что быть может эта и была та самая стая хищных голодных зверей, брата терзающих. Это было связано с прошлым, которое они пропустили, да и которое допустить посмели. И теперь остаётся гадать, что случилось. Раздумья эти пугающие, с ума сводящие. Теперь остаётся руки в кулаки сжимать, волосы на себе рвать от бессилия. Теперь и остаётся, что с ума по настоящему сходить от непонимания.       И теперь, каждую ночь кто-то у постели брата дежурит. Не касается его, просто неподалёку в кресле сидит, да делами своими занимается. Правда, делами заниматься и невозможно почти. Потому что каждый вдох ловят, каждый шорох. И сами вздрагивают, опасаясь, что ночь та повторится. Но, к счастью, подобного более не случалось. С мелкими кошмарами справляться проще, осторожного шепота хватает, дабы успокоить. Но всякий раз было больно, когда коснуться до руки пытались, потому что брат тут же подскакивал, рвано дышал, точно тонул недавно и в угол постели прижимался, да сжимался сильно, складывая долговязые неказистые конечности в единый ком. И таким маленьким казался, что сердце кровью обливалось. Да злость внутри кипела. Ядовитая, жгучая. На этот мир проклятый! И на себя не менее проклятых. Поэтому больше не касаются его. Не трогают. Хоть и хочется очень, прижаться как в детстве хочется тоже. Положить голову на чужие коленки, ощутить мягкое прикосновение пальцев к голове. Ощутить ласку родную. Да вот пока нельзя. Пока они ещё не искупили вину свою поганую.       Так же братья младшие усердно тренируются, новые способности развивают. Дабы сильнее стать. Как и обещали себе и создателю их. Дабы больше не повторилось такого ни с кем, особенно со старшим. Старшего теперь и остаётся, что защищать да оберегать. Остаётся, что и лелеять его, словно зеницу ока, словно самое дорогое сокровище.       А когда Лололошка начинает выходить в поле, по собственной воле, всё чаще, сердца их замирают. Когда Лололошка постепенно начинает чем-то интересоваться снова, у них вздох облегчения вырывается. Издалека наблюдают братья за ним, за тем как за огородом своим ухаживает, пусть в еде у них и не было недостатков, напротив, всё было с излишком. Они молчали. Лишь радовались, за брата по тихому.       А сами вспоминали прошлое. В прошлом старший тоже любил во всяком мире сельским хозяйством заниматься, точно хозяюшкой был. А они смеялись над ним, стариком называли. Ибо только старики и находят в этом усладу для глаз и души. А Лололошка лишь улыбался мягко, трепал их по волосам, да смотрел так нежно, умиротворенно. Тогда не понимали они, что брат их действительно устал. Что огород был его успокоением отдушиной, когда рядом их не было. Тоску свою глушил таким образом. А теперь снова смотрят на разрастающийся неподалёку от дома огород, на Лололошку перепачканного в земле и траве, и вновь, будто бы, такого же умиротворенного, словно из прошлого вернувшегося. Из того самого, далёкого. И лишь благоговение испытывают.       Пусть брата им не хватает, до боли в лёгких. Потому что брат, как воздух был всегда. Но они отступают, дают ему время. Да всю вечность бы предоставили, только бы он излечился от ран своих болезненных и заражённых, только бы прежним стал. Только бы счастливым был.       Вечерами, сидя на той же кухне, они с Джоном уже не пьют. Просто сидят, да планы строят по созданию мира этого нового. Планы строят и о терапии брата. Что ещё они могут сделать для него.       Но так же они думают и о прошлом. Ненавистном таком! Потому что в прошлом они были глупыми и самовлюбленными. Считавшими, что знают всё. Вививилка, как сейчас, помнит всё то о чем думал тогда. Как старшего презирал, как смеялся всякий раз над ним. Как думал, что брат его старший слишком добрый, слишком наивный для этого мира. Что брат его слишком глупый. А таких точно мир сломает, да истопчет. Потому что на ошибках своих глупцы не учатся. И Вививилка думал, что если мир его сломает, Лололошка сам виноват. Так ему и надо было. Авось умнее стал бы. Авось не был бы таким идиотом. Ибо брат, как первое творение создателя, должен был быть кем-то другим в его глазах, героем бесстрашным. Чтоб рубил головы противников на раз два. Да только не учёл, что Лололошка действительно героем был во многих мирах. Не учёл, что от подвигов тоже устают.       А теперь жалеет о мыслях своих поганых, нерадивых. Теперь ненавидит себя ненавистью чёрной, колющей. Потому что как только мысли такие допустить смог?       И ведь тогда он ни разу не подумал о том, что Лололошка для них с Джоном делал. Как наставлял их, как оберегал. Как нежно ночами обнимал, когда кошмары снились, а Вививилку бесило это. Потому что казалось ему, что Лололошка издевается, точно с маленьким сюсюкается. Точно не воспринимал их всерьёз. Да на деле всё так и было. Для Лололошки они были маленькими, родными. Для него, прошедшего уже ни один мир, они были малышами самыми настоящими.       Джон же к брату тянулся сперва. Да вот если ли бы не поганый характер Вививилка, ни его язык длинный язвительный, глядишь был бы у Лололошки хоть один брат не предавший его. Но Вививилка был зол, а от того и Джона наставлял против него. Вививилка брата презирал, а от того и Джона поучал тому же.       Но они хороши оба. Что говорить. Будь более сдержанными, более внимательными... Но действительно, о чем говорить сейчас... Когда сделанного не воротишь.       Вививилка лишь руки в кровь сдирает сильнее, вспоминая всякий раз про это. Вививилка на колени готов встать, унизиться, лишь бы его простили. А он уверен, что встань он хоть сейчас перед Лололошкой на колени, тот его простит. Кивнет мягко, и простит, ничего не сказав. Потому что всё ещё слишком добрый. Только вот глаза чёрные, такие же бездушные. Только вот... Сам себя Вививилка никогда не простит.       Когда ему на плечо ложится чужая рука, он вздрагивает. Джон рядом стоит, хмурится, губу до крови прикусывает. И только тогда Вививилка замечает, что чужая рука дрожит. Или это он от злости кипеть начинает? —Мы вернём его, —только говорит он.       А Джон кивает, руку убирает. И глаза за очками прячет. Джон снова смотрит на разбросанные по столу чертежи и свитки. —Мы такие остолопы, —говорит Джон.       Остолопы, ещё слабо сказано. Идиоты, самые конченные и отбитые. Мудаки они, вот кто.       Оставшуюся ночь они тоже не спят, глубже в свитки зарываются, в планы свои. На следующее утро их мир расширяется, разрастается ещё на одну локацию снежную, на ещё одно время года. На следующее утро они наблюдают как Лололошка с удивлением наблюдает первый снег, осторожно спускающийся с неба. Руку к небу белесому протягивает, точно в первый раз снег и видит. Точно ребенок. И эта самая крошечная улыбка на губах появляется вновь. —Я сделал фото, —довольно говорит Джон.       И у Вививики нет даже сил назвать его окончательно помешанным, потому что за фото родной улыбки он бы и глотки рвать готов был бы, только бы заполучить ее. Потому что и сам осторожно сжимает протянутую копию фотографии, первой в их коллекции снимков, которой собственно никогда раньше и не было. Зато теперь, кажется, пора начать заниматься этим. Ибо теперь, каждый момент с братом им дорог, каждый его взлёт и ни одного падения. Потому что теперь они смогут поймать его.       И на небе, если приглядеться, можно заметить звезды средь бела дня. Эти звезды глаза Его, наблюдают, за братьями. Нежно смотрят на них. И он —это создатель, и создатель отводит взгляды других богов от этого мира. Их маленького мирка. Потому что сейчас не время, он понимает это. И поэтому дарует детям своим долгожданный покой, шанс исправить все. Он дарует им сил больше, что бы могли противостоять невзгодам и самим себе в первую очередь. И дети его младшие точно чувствуют взор, поднимают глаза.