Перегоревшая звезда

      Он был создан из ничего, из искры сияющей, но холодной. Из искры пустотой наполненной, да необычной, а такой, словно в ней, в пустоте этой, тысячи глаз находились, да наблюдали за ним. Он существует в этой пустоте долго, очень долго. Бродит по ней как неприкаянный, потому что деться не знает куда. Да и куда тут денешься — впереди пустота и позади она же, окутывает, да душит. Он не знает собственного имени, ничего собственно и не знает, но мысли в голове крутятся, ерзают, да вопросы задают, множество-множество. Что выть хочется. А потом неожиданно он чувствует тепло, по телу разливающееся. Силу несусветную, такую лавой обжигающей. Эта сила в груди у него, прямо там, где сердце пульсирует. И тогда он впервые видит свет, голубой, яркий. Так пробудилась его искра, дар Божий, дар создателя его. Только вот Он этого тогда не знал.       И после этого его неожиданно переносят в мир, другой мир. Цветущий и пахнущий. Такой непривычный, с высокими деревьями и мягкой травой, даже сам потом удивляется, откуда всё это знает. Воспоминания сами лезут в голову, не свои, чужие, точно кто-то их складывает. А после и имя приходит. Странное, угловатое, но даже какое-то родное — Лололошка.       Сперва ему всё интересно и любопытно, везде хочется оглядеться, да всё потрогать. Только вот чем дальше он продвигался, тем опасностей больше было, а потом неожиданно Лололошка, бац, и героем стал. Как так получилось, он не знает. Просто спас какую-то деревню. Да только если бы знал, что за этим далее последовало бы, может быть и не старался так. Ибо обратил на себя взгляды богов этого мира. Заинтересовал.       Но он тогда не думал, жил дальше. Только почему-то жил слишком долго, десятилетия сменялись другими десятилетиями, одни люди другими- и даже друзья исчезали. А он оставался таким же, как был и тогда. Почти и не менялся. Всегда молодой и всегда живучий.       И вот он вновь оказывается в пустоте. В той же бездушной и тяжёлой. Только на этот раз не один. А там ещё двое. Такие же как он, лишь одежда другая. У одного красная-красная, точно кровь, у второго оранжевая, на солнце похожая. И Лололошка понимает всё сразу. Это братья его. Кровь родная. От одного создателя созданные. И он обещается присматривать за ними, дабы не совершали таких же ошибок, что успел совершить он. Даже помочь силу свою высвободить, сберечь от напастей всяких. —Вививилка, — говорит он тому, что одет в красное, тот прищуривается, хмурится, да недоверчиво смотрит на него, но кивает. —Джон, —говорит второму, а у того глаза загораются, да улыбка на лице расползается, точно у чеширского кота. Сразу видно — противоположности.       Лололошка оберегал их. Братом старшим пытался быть. Да, наверное, слишком увлёкся. Забыл, что молодым душам должно быть, хочется мир исследовать самим, без него. Как исследовал когда-то и он сам. Да отпустить не мог. Как же они без него. Одни. В опасном мире. С которым даже Лололошка до сих пор справиться не мог. Особенно с жуткими воспоминаниями прошлого. Дни бывали всякие, и хорошие, и плохие. Но во снах приходили именно вторые. Душу терзали, да изматывали. И Лололошка, как хороший старший брат, желал только лучшего для младших. А потому, видно, и достал их, ушли. Бросили в этой самой пустоте одного-одинешенького.       Тогда он горевал сперва. Да подумал, что, должно быть, так будет лучше. Самостоятельными станут. И сам в новый мир отправился. Только вот тоска жалила, всегда жалила. Даже когда всё они рядом были. Когда вместе. Но Лололошке казалось, точно он-то здесь и лишний. Слишком чужой, старый, слишком спокойный, такой не похожий на них — живых и ярких. В одном из миров он услышал поговорку — первый блин комом. И, кажется, это было про него.       Проходит ещё много времени. Он проходил мир за миром и даже однажды встречал братьев своих. Да только те почему-то старательно делали вид, что не видят его, точно и не было там никого. Это обижало, расстраивало. Но что с этим делать, Лололошка не знал. Мягким был слишком. Исчезал по-тихому, чтобы не мешаться под ногами больше. Но и тогда тоска никуда не девалась. Потому ему было очень одиноко без них, словно они дополняли его душу.       И тут-то его Междумирец нашёл. Изломанного и брошенного. Да под свой плащ забрал. Обучать начал, да только тогда Лололошка не знал, что готовят его к страшной участи — миры спасать, мальчиком на побегушках быть.       Миры он уже спасал, не так часто просто. Но было дело. И поначалу даже весёлым это казалось. Да только вот чем дальше в мир, тем сложнее. Да как-то надоедать начало. Спать уж слишком хотелось. А наставник упрекал, разочарованно головой качал, да дальше отправлял за работу. Но зато так он больше не думал ни о ком. Ни о Джоне, с его улыбкой широкой, ни о Вививилке, с его глазами огненными, ненавидящими всё и вся. И кажется, его в особенности.       И он так устал. Так, что даже умереть захотелось. Желательно окончательно. Ибо всё равно воскресал постоянно. Но почему-то не выходило отказаться от спасения, почему-то его точно за ниточки дергали, да назад силой тащили. А когда наконец удается убить наставника, собственными руками прикончить, он даже и не вспомнит сейчас, сколько раз пришлось ему нанести ударов — много, это точно. Помнит лишь только, что крыша окончательно ехала, невмоготу было. Когда уйти из-под надзора удается, испытывает даже лёгкость какую-то. А потом сразу теряется. Делать не знает, что дальше. Да умереть хочется ещё больше. Лололошка всегда был спокойным. Но теперь он просто выцвел. И когда он наконец встретил братьев своих. Повзрослевших, изменившихся, да не до конца, не испытал ничего.       Он посмотрел на Джона. Что теперь и не просто Джон, а Джон Дейви Харрис. О, как загнул. Уверенный такой, пылающий ещё сильнее, да знающий много. И Вививилка такой же почти. Так же губы кривит в отвращении, так же руки на груди складывает, да, кажется, спокойнее стал. Осанка вон прямая-прямая. Видно у Джона научился... Или тот его приучил. Неважно, уже неважно.       Им и без него хорошо. Он выполнил свой долг, обучил, да позаботился на первых порах. А теперь. Да что там теперь! Теперь уже всё. Не нужен. Вот она жизнь ненаглядная — сложная, одинокая. Он смотрит на них уставшими глазами пару секунд, прежде чем отшатнуться.       А братья и сами разглядывают его, с трепетом, но больше с ужасом. Подмечая и мешки под глазами, и кожу бледную и шрамы, что ее точно веснушки усеивают. Смотрят на одежду помятую, местами рваную, а после в глаза, очками не закрытыми, чёрные-чëрные. Разве были они когда такими? Где же те синие, как морская глубина, в которых звезды загорались ласковые? Где этот свет мягкий, на них направленный? Где же их спокойный рассудительный старший брат, так ими дорожащий? Они переглядываются, молчаливую беседу ведут.       А потом замечают, как Лололошка отступает. Да тут же их озноб ужаса пробирает. Уйдёт ведь. Точно уйдёт. И не найти им его. Пытались до этого. Давно, ещё когда первый раз ошибку поняли свою. Да вот след отследить не могли. Будто бы сокрыл его кто. А потом, когда он вновь появился, рванули на поиски. И нашли. Но уже не того. Опоздали. Нет. Да быть может! Он же рядом с ними был все это время? Разве не он о них заботился? Разве...?       Лололошка делает ещё один широкий шаг назад, точно линию между ними очерчивающий. А у них крыши срывает. Срываются с места, да до старшего в два прыжка добираются. Обнимают с двух сторон, тело худое, но высокое, к себе прижимают, согреть пытаються. Ибо холодное, как труп. Руками ерзают, бока оглаживают, да до чего могут дотрагиваются, словно приласкать пытаясь. Да извинения шепчут, пересохшими от волнения губами.       Но Лололошка молчит, не шевелится даже. Просто стоит, да невидяще смотрит куда-то вдаль. Не на них даже. И дёргается лишь тогда, когда чужие разгоряченные губы по подбородку мажут. В себя приводят.Только не надолго. Усталость омывает его с головой, ноги подгибаются, и в обморок голодный падает! Кажется, и впрямь не ел давно. И не помнит уже.       А сильные руки братьев ловят его, не позволяя упасть. А во взглядах их, которые Лололошка уже и не видит, читается лишь решимость отчаянная. Теперь уж они точно ему упасть не позволят никогда. Теперь их очередь заботиться, да любовь свою показывать. Они всё исправят обязательно.       И видит обещание их вечное и нерушимое, только создатель. Ибо звёзды на небе ярче загораются, скрепляя клятву. Ибо глаза создателя видят всё, кроме будущего.       Но даже ему не нужно быть пророком, что бы знать наверняка, клятва их — клятва крови и жизни собственной. И клятва их нерушима ничем и никогда.