Инквизитор против магии

«Боль от утраты — это пустота, которую невозможно заполнить, но можно научиться с ней жить, как с немым спутником, всегда рядом, но не управляющим твоей жизнью. Она — тихий шепот ветра в заброшенном саду, напоминание о красоте, уже ушедшей, но навсегда оставшейся в сердце».

      Tom Odell — Heal       Тьма сгущается; она, вязкая и непроглядная, поглощает последние отблески догорающего города. Багряный горизонт кровоточит ранами пожаров, пульсируя зловещим светом. Тэхён не чувствует ни пронизывающего холода, ни парализующего страха, лишь бездонную ледяную пустоту внутри. Он не может понять, сколько времени прошло. Часы могли тянуться бесконечно или пролететь незаметно. Время потеряло всякий смысл, обернулось пеплом после ухода Чонгука и стало надгробной плитой их общей жизни.       Он опускает голову, почти не дыша, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо. Впервые он видит его таким: неподвижным, безмятежным и чужим, словно восковая фигура. Глаза, когда-то искрящиеся озорством и нежностью, теперь навечно лишились своего блеска, стали тусклыми осколками былой страсти. Рот, еще вчера шептавший ему признания, застыл в безмолвии, будто запечатанный вечным молчанием. Тэхён осторожно, словно боясь разбить хрупкий фарфор, касается его щеки. Пальцы цепенеют, скользя по холодной, неживой коже. Это был не его Чонгук. Не тот, чьё тепло он помнил каждой клеткой, чьи прикосновения зажигали в нем яркий огонь и доводили до мурашек, заставляя кровь закипать в венах.       Это был лишь пустой сосуд, выпотрошенная оболочка, лишенная сияющей души, его солнца, его мира.       Внезапно откуда-то из сумрачной дали раздался вой — протяжный, скорбный и полный невыразимой тоски. Вой, который могли издать только оборотни, их звериная тоска пронзала самое сердце. Тэхён вздрагивает, отшатнувшись назад, словно от удара. Это были танцоры, коллеги, друзья, семья его любимого Чонгука, его стая. Они почувствовали кровь родной плоти, почувствовали разрыв связи, потерю своего брата. Он не знает, когда именно это произойдет, но знает, что они придут. Они захотят увидеть его в последний раз, отдать ему дань уважения, попрощаться с ним. Или они придут отомстить за его смерть, обрушить свой гнев на того, кто в этом виновен — на Тэхёна. Каждый его вздох — напоминание.       Тэхён поднимается, с трудом разгибая затекшие конечности, однако каждая мышца сопротивляется движению. Боль пронзает всё тело, напоминая о том, что он всё ещё жив, дышит и страдает. Жив, чтобы оплакать свою непоправимую потерю. Жив, чтобы нести неподъёмное бремя вины и скорби, которое будет вечно давить на его плечи.       Он оглядывается вокруг, но видит лишь руины, обломки, обугленные камни, зловещий запах смерти — всё это стало его новым пейзажем, его личным адом. Здесь не было места для погребения, для последнего приюта. Не было места для прощания, для достойного конца. Только пепел и безысходность.       — Тэхён! Что случилось? — истошный шёпот срывается с губ Чимина, эхом отражаясь от потрескивающих стен полуразрушенного театра. Скрип старых деревянных ступеней звучит как похоронный марш, приближая неизбежное осознание трагедии. Тэхён не отвечает. Он сломлен, раздавлен грузом невыносимой утраты. Его разум отказывается принимать реальность, цепляясь за ускользающие обрывки надежды.       Ведьма, почувствовав неладное, лишь ускоряет свой шаг, а в сердце с каждой секундой нарастает тревожное предчувствие, как в том самом начале перед бурей. И вот он увидел… Мир вокруг померк. Воздух в легких словно заледенел, не давая дышать. Его друг… Лежащий неподвижно, словно выброшенная кукла, с лицом, тронутым холодной печатью смерти.       — Нет… — он тихо выдыхает, еле слышно произнося что-то похожее на мольбу, будто оно способно изменить жестокую реальность.       Он подбегает к Чонгуку и падает на колени перед его безжизненным телом, не замечая боли от удара. Дрожащие пальцы касаются холодной щеки в надежде уловить хоть какой-то признак жизни. Но там, где раньше билось сердце, теперь лишь ледяная пустота. Из груди вырывается хриплый, болезненный стон, который разрывает тишину, словно удар кинжала.       — Чонгук! Чонгук, проснись! Это просто кошмар, скажи, что это кошмар! — Он хватает его за плечи и трясет, пытаясь вернуть к жизни, словно может вырвать его из цепких объятий смерти. Но Оборотень молчит, а его глаза теперь закрыты навсегда, и никакие мольбы не могут разрушить эту вечную преграду. Было уже слишком поздно.       Слёзы обжигают лицо Ведьмы, смешиваясь с грязью и копотью, словно оплакивая не только друга, но и будущее, которое у них украли. Он поднимает свои глаза на Священника, и вся злость, что копилась в нем, вырывается наружу в один миг. В его взгляде читается невыносимая боль.       — Как? Как это могло произойти? Что ты сделал? — в этих вопросах звучит и боль утраты, и обвинение, и просьба о помощи, и предчувствие надвигающейся тьмы, которая должна была поглотить их всех разом, но она выбрала только одного.       В воздухе висит тягостное молчание, прерываемое лишь тихим всхлипыванием Чимина. Он прижимает к себе безжизненное тело Чонгука, словно надеясь согреть его своим теплом. Вопрос «как жить дальше?» эхом отдается в его голове, на который он пока не может найти ответа.       Тэхён, словно очнувшись от кошмара, медленно прикрывает лицо своими окровавленными ладонями. В его глазах отражается ад, пережитый им здесь, в одиночестве, рядом с умирающей любовью. Боль и вина, словно ядовитые змеи, обвивают его сердце, сжимая его в смертельной хватке. Он знает, что должен рассказать, но слова застревают в горле, словно комья земли, которыми хоронят надежду. Молчание было предательством памяти Чонгука, и он должен был найти в себе силы, чтобы рассказать правду, какой бы ужасной она ни была. Он должен был рассказать, как это случилось.       Чимин медленно поднимается с колен, оставив безжизненное тело Чонгука лежать на холодных досках. В его движениях появилась некая зловещая плавность, напоминающая движения хищника, который готовится к атаке.       — Ты… — его голос шипит и наполняется ненавистью. — Ты обещал защитить его. Ты клялся любить его вечно. Где же твоя любовь сейчас? Где твоя защита?       Тэхён не смеет голову поднять. Он знает, что заслуживает этот гнев, заслуживает все страдания, которые сейчас обрушатся на него. Он видел Чонгука в последний раз улыбающимся, счастливым. Обещал ему вечность и защиту, а вместо этого он… В один миг Чимин срывается с места, а его кулак с силой обрушивается на лицо соперника. Тот пошатнулся, но устоял на ногах, даже не пытаясь защититься. Боль была ничто по сравнению с той, что разрывала его душу.       — Это за Чонгука! — он кричит и одновременно с этим наносит еще один удар. — За его мечты, за его надежды, за всю его жизнь, которую ты у него отнял!       — Да. Я заслужил это. — Тэхён лишь принимает удары, а в ответ ни слова сказать не может, да и, собственно, нужны ли они здесь.       Чимин не останавливается, его рвёт на части от горя и предательства. С каждым ударом из горла вырывается хриплый, сдавленный крик, полный невыносимой боли. Ярость захлёстывает его, словно тёмная волна, смывая остатки разума. Он обрушивается на Священника, как буря на сломленный корабль, вымещая на нём всю свою злость и накопившуюся обиду. Кулаки обрушиваются на лицо Тэхёна, окрашивая его кровью, словно холст безумного художника. Он его совершенно не щадит, потому что более не станет этого делать.       Священник стоит неподвижно, принимая удары с каменным спокойствием. Лицо его искажено болью, словно древняя, изъеденная временем фреска, но в глазах нет ни тени сопротивления. Они потухли, как догоревшие свечи в пустом храме. Он лишь сосуд для чужой скорби, живое воплощение вины, памятник грехам, которые он, возможно, и не совершал. Кровь стекает по его щекам, словно багровая роса, смешиваясь со слезами, превращаясь в зловещую маску раскаяния, выгравированную на его лице. Под рясой, словно под пеленой, скрывается измученная плоть, иссеченная прошлым.       Удары становятся всё более яростными, как шторм, терзающий скалистый берег, но в них сквозит не только ненависть, но и горе, которое невозможно выразить словами.       Чимин бьёт, словно пытается выбить из Тэхёна правду, вырвать из его души причину этой трагедии, словно выкапывая останки истины из могилы лжи. Он бьёт, пытаясь разбудить Чонгука, вернуть его к жизни, вдохнуть в мёртвые лёгкие искру былого тепла. Но тщетно. Тело под его руками остаётся неподвижным, а Священник — безмолвным, словно статуя. И каждый удар отдаёт эхом в пустом пространстве, словно похоронный звон.       Наконец силы покидают Чимина, утекая сквозь пальцы, как песок времени. Он оседает на пол, обессиленный, словно сломанная кукла, с вырванным сердцем и пустыми глазницами. Рыдания разрывают его грудь, он задыхается от горя, как от удушающего дыма, и поднимает взгляд на Священника. В его глазах лишь пустота, бездонная, как зимнее небо. В ней отражается лишь отблеск лунного света, подчеркивающий трагедию момента. Он уже не чувствует ни ненависти, ни злости. Только леденящее душу безысходность, словно вечный лед, сковавший его душу, и ощущение, что он навеки застрял в этом мрачном, безысходном пекле.       Именно в этот момент, словно по зловещему сигналу, на первый этаж по деревянным доскам начали спускаться остальные члены театра, привлеченные криками. Последним в здание вошёл Хосок, ведя за собой тех немногих танцоров, которым удалось вырваться из лап инквизиции, получив столь необходимую передышку. Десятки глаз, полные ужаса и невысказанных вопросов, были прикованы к нему. К телу на полу, к склонившемуся над ним Чимину и к стоящему рядом окровавленному Тэхёну. Тишина в театре стала осязаемой, давящей, словно погребальная плита. Никто не решался нарушить ее, сломать ту грань, за которой лежала окончательная, неоспоримая реальность произошедшего.       В глазах танцоров мелькают воспоминания о недавней атаке, о страхе и бессилии перед лицом религиозного фанатизма. В их сердцах растёт не только скорбь по Чонгуку, но и предчувствие конца их света. Ведь смерть одного из них была не просто утратой друга, это был символ разрушения. Мира танца, свободы и любви. Смерть Оборотня стала той точкой невозврата, после которой их жизнь навсегда изменилась, окрасившись в траурные тона. В этой застывшей картине горя Амиция, словно сквозь толщу воды, пробивалась к центру трагедии, не веря своим глазам. Расталкивая плечи ошеломленных танцоров, она наконец увидела его — Чонгука. Плоть, распростертая на пыльных досках сцены, стала безмолвным укором, горьким доказательством непоправимого. Она остановилась как вкопанная, не в силах сделать еще шаг. Воспоминания о недавней атаке инквизиции, о страхе, сковавшем их, о бессилии перед фанатичной жестокостью вспыхивали ярче с каждой секундой. Смерть Чонгука, их юного, талантливого танцора, была не просто личной утратой.       Она опускается на колени рядом с ним, её руки дрожат, когда она касается его холодной щеки, а сердце сжимается от невыносимой боли. Она видела, как расцветала любовь между Чонгуком и Тэхёном, как их танец становился исповедью, как их взгляды говорили о вечности. Теперь же вечность обернулась прахом, рассыпалась в пыль, а любовь — проклятьем, тягостным бременем на плечах осиротевшего Тэхёна. Инквизиция отняла у них не просто жизнь, она украла надежду, превратила свет в тень, а мелодию в погребальную музыку.       Она доверилась их наивным грёзам. Поверила в хрупкую иллюзию долгой и счастливой жизни, словно речь шла о сказке, а не о суровой реальности, где уродство и ужас порой торжествуют, не оставляя места для надежды. Это жизнь, и она безжалостно разбила их веру, раскрошив на осколки, острые, как битое стекло, ранящие в самое сердце. Амиция, Хозяйка этого театра скорби, чувствовала, как вина расползается в ней ледяными щупальцами. Она должна была защитить их, оградить от этого кошмара, уберечь их светлые души от тьмы церкви. Но она потерпела поражение. Ее театр, этот островок свободы и красоты, стал кладбищем надежд.       В полумраке сцены, усеянной осколками разбитых иллюзий, Амиция видит лишь отражение собственной беспомощности. Она чувствует себя кукловодом, чьи нити оборвались, оставив марионеток безжизненно валяться на сцене. Где же были её мудрость, её опыт, её хитрость, когда они так отчаянно нуждались в них? Они уповали на неё, верили в её защиту, как дети верят в непобедимость своих родителей. И она предала их доверие, позволила мраку поглотить их свет.       Тяжёлый дух благовоний смешивался с приторным запахом крови, создавая тошнотворную смесь, которая душила саму память. Она представляла, как Чонгук, с его грацией и юношеским задором, кружился в танце, словно неземное существо, сотканное из света и тепла. И теперь лишь бездыханное тело, символ сломанной мечты и несбывшейся любви. Этот театр, место восторга и вдохновения, стал местом вечной скорби, где эхом отдавались лишь тихие рыдания и шёпот проклятий.       Хозяйка театра поднимает взгляд на пустые кресла в зале. Когда-то они были заполнены зрителями, жаждущими красоты и гармонии. Теперь же они казались зияющими провалами, поглощающими свет и надежду. Инквизиция добилась своего. Они убили не только Чонгука, они убили саму идею, саму возможность существования красоты и свободы в этом жестоком мире. Они посеяли страх и отчаяние, превратив жизнь в непрекращающуюся трагедию, где нет места ни прощению, ни искуплению. И Амиция знает, что этот театр — её вечное бремя, ее персональный ад, из которого ей никогда не вырваться. Она останется здесь, среди теней и призраков, оплакивая утраченную красоту и сломленные судьбы, вечно проклиная тот день, когда наивно поверила в возможность счастливого конца. В мире, где торжествует уродство, сказки не живут. В этом месте слышны только отголоски страдания и безысходности, навсегда запечатленные на пыльных досках сцены.       — Мы потеряли того, кто был с нами с самого начала, — прошептала она в пустоту, её голос дрожал, как пламя свечи на ветру. — Они забрали его, потому что он был слишком прекрасен для этого мира, слишком чист, чтобы выжить в их грязи.       — Они должны были убить меня, а не его, — Тэхён сдавленно проглатывает ком в горле и совсем тихо произносит то, что так долго держал в себе. Он, не прекращая, льёт слезы и не может отвести свой взгляд от человека, которого он любит всем своим сердцем. Не так у них должно было быть всё, не так он себе представлял будущее вместе с ним. Он не сдерживается и вновь поддаётся истерике, которая накрывает его с головой, а внутри всё так сильно сжимается, что он не может сделать и вздоха.       Амиция приподнимается и, ничего не говоря, подходит ближе к Священнику, тянет его к себе и обнимает. Она никогда не сможет ему заменить любимых рук, но в данный момент она старается заглушить ту боль, что бурлит у него внутри. Забрать себе и облегчить чужую душу, которая не сможет оправиться после такой трагедии еще очень долго. Хозяйка пропускает через себя эту тяжесть и жгучую обиду, которая вот-вот переполнит ее, но терпит и ничего не говорит. Тэхён в её руках, как тот самый беззащитный комок чистоты, который за свои годы увидел и познал то, что совсем было не нужно.       — Надо было убить меня, — повторяет он, а его голос превращается в шёпот. Это было то же самое горе, которое он испытал, потеряв мать. Но тогда он был ребёнком, а сейчас… Сейчас он не мог. Сил больше не было. Они утекали с каждым вздохом, с каждой новой слезинкой, которая падала на пол.       Её пальцы невесомо скользят по ткани, словно пытаясь впитать его боль, разделить с ним этот непомерный груз. Она знает, что сейчас слова — лишь пустой звук, слабый отголосок в бушующем океане. Ему нужно время, чтобы прожить это горе, чтобы осколки его разбитого сердца перестали кровоточить. Но Амиция знает и другое: эта трагедия — не просто временное затмение, это клеймо, выжженное на самой его сущности. Шрам, который он будет ощущать при каждом ударе сердца, при каждом восходе солнца. Шрам, который навсегда напомнит ему о потерянной любви, о хрупкости надежд, развеянных пеплом, о безжалостной несправедливости мира, где радость всегда платит дань скорби.       Он содрогается в её руках, и Хозяйка чувствует, как волна его боли накатывает на неё. Она прижимает его крепче, зная, что ничто не сможет заполнить эту зияющую пустоту, что никакие слова не воскресят мёртвых. За окном свинцовое небо вторит их горю, а ветер завывает погребальную песнь. Осталась лишь эта тихая, безнадёжная близость, в которой они вместе провожают этот неумолимый, жестокий день.       — Инквизиция вернётся, — она говорит тихо. — Они не оставляют недоделанных дел. Они придут за нами. — Она знает, что им нужно бежать. Оставаться здесь означает неминуемую смерть. Но куда бежать? Где найти убежище в этом мире, где охотятся за каждым, кто осмелится нарушить установленные правила? Инквизиция проникла всюду, отравила своими догмами умы и сердца людей. Доверия не было ни к кому. Каждый мог оказаться предателем, и каждый мог донести на другого. — Мы должны уйти отсюда. Сейчас же. У нас нет времени оплакивать мёртвых. Нам нужно бороться за живых.       Она должна найти в себе силы, чтобы вести их вперёд, несмотря ни на что. Даже если впереди их ждёт лишь мрак и проигрыш. Если она сдастся, они все погибнут. И тогда жертва Чонгука окажется напрасной.       — Куда мы пойдем? — спрашивает Чимин, и в его голосе звучит страх. — Везде их глаза, везде их уши. От них не спрятаться.       Он был прав. Инквизиция, словно метастазы раковой опухоли, пронзала самое нутро общества. Невидимые оковы сплетались в сеть страха, опутывая сознание каждого, от гордого аристократа до жалкого нищего. Во дворцах, где золото блестело в лучах солнца, их люди шептали на ухо королям ядовитые слова сомнения. В церквях, где должны были возносить молитвы о спасении души, священники с холодными глазами выискивали малейшие признаки ереси. Даже в самых бедных лачугах, где единственной надеждой оставалась вера, инквизиция находила своих осведомителей, готовых предать ближнего за горстку монет. Любой косой взгляд, любое неосторожное слово, любой вольнодумный жест могли стать роковыми. Обвинения сыпались, как град, разрушая жизни и семьи. Подозреваемые исчезали в мрачных помещениях, где их подвергали нечеловеческим пыткам, вырывая признания, которые они никогда не совершали.       Надежда? Её давно выкорчевали, словно сорняк на бесплодной земле. Осталась лишь суровая, безжалостная реальность. Инквизиция была везде, и ничто не могло остановить её.       — Мы должны дождаться Юнги, мы не можем уйти. — Тэхён цепляется за эту мысль, как за последнюю надежду. Вспоминает белокожего Анку и его обещание вернуться с помощью из столицы. С мольбой он обращает свой взор на Амицию, ища в её глазах хоть малейший шанс.       Слова Чимина и Тэхёна режут слух, как осколки стекла. Она понимает их страх, что висит в воздухе подобно густому туману. Сама чувствует, как ледяные пальцы ужаса сжимают её горло, не позволяя дышать. Но она не может разрешить себе сломаться. Не сейчас. Не тогда, когда их и так скромные шансы на выживание зависят от её решения.       — Юнги может не вернуться, — тихо произносит она, словно боясь потревожить тишину, нависшую над ними. — Столица — эпицентр заразы. Если он не вышел на связь до сих пор, значит, его уже схватили или он мертв. Мы не можем рисковать, ожидая призрачную помощь.       Ведьме, всё ещё сидящей возле бездыханного тела, от этих слов становится дурно. Внутри Чимина нарастает паника. Гнилая, липкая, она заполняет собой всё пространство, не оставляя места ни для воздуха, ни для здравого смысла. Он вспоминает их последнюю встречу — короткий украденный поцелуй в темном переулке, его обещание вернуться. Обещание, которое, казалось, так и останется невыполненным. Он закрывает глаза, пытаясь отогнать образ его лица, но безуспешно. Юнги был повсюду: в каждом уголке комнаты, в каждой тени, в каждом его тихом и томном вздохе.       Его лицо, и без того бледное, приобретает землистый оттенок. Он до конца поверить не может, что подобное слышит, ведь так не бывает. Нельзя вот так на ровном месте двух любимых людей потерять. Невозможно всю жизнь жить в страхе и тревоге, переживая за собственную жизнь. Ему хочется верить в лучшее, поэтому он в своих мыслях только одного повторяет: «Вернись ко мне». Он сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Но боль, которую он чувствует, не может заглушить ту, что разрывает его изнутри.       — Вы хотите бросить его? Оставить здесь, как падаль? — Чимин хочет задержаться в театре, он должен дождаться Юнги, он обязан, потому что без него он и шага не сделает. Его голос хрипит и рвётся, не веря собственным словам.       — Он уже ушёл, Чимин. Если мы останемся — мы последуем за ним, — бросает Амиция, но маска твердости выдает её с потрохами, обнажая бездонную пропасть скорби.       И тогда вдали над притихшим городом раздаётся звук. Гулкий, утробный удар колокола, оплакивающего мёртвых. Он пронзает ночь, скользит под кожу, заставляя сердца сжиматься в ледяной комок. Это знак. Знак неотвратимой гибели. Хосок приходит в себя первым. Его шаги уверенны и твёрды, но страх уже сдавливает его горло, словно ледяная рука, парализуя волю. Оборотень так же, как и все остальные, боится за свою жизнь.       — Мы должны идти. Сейчас же.       Но Тэхён всё ещё стоит на месте, превратившись в изваяние скорби. Корни невидимого дерева прорастают сквозь его плоть, приковывая к бездыханному телу Чонгука. Он — якорь, не позволяющий остальным всплыть из пучины тоски, удерживающий их на самом дне. Ведьма бросает на него взгляд, в котором плещется горечь, переходящая в бессильную ярость. Он понимает Тэхёна, чувствует эту парализующую боль, но сейчас время для скорби — непозволительная роскошь. Кулаки Чимина сжимаются до побелевших костяшек, и он отворачивается, словно от греха.       — Если хочешь сгнить здесь, — голос его надламывается от гнева и горя, — оставайся. Здесь, вместе с ним.       Амиция поднимает руку, призывая немногих выживших к бегству. Театр больше не убежище, не оплот их надежд. Он превратился в склеп, в братскую могилу, где они вдребезги разбились. Где воздух пропитан запахом крови и несбывшихся мечтаний. От этого становится невыносимо, и Тэхён закрывает глаза. В его груди выжженная пустошь, как в разоренном храме, где боги давно покинули алтарь. Он чувствует, как тьма подступает со всех сторон, готовая поглотить его целиком. Остро ощущает, как на его сердце скорбь давит, словно невидимая петля, и он готов сдаться.       Но затем, вопреки всему, он делает шаг вперёд. Слабый, неуверенный, но шаг. Шаг в неизвестность, в беспросветную тьму. Каждый мускул тела кричит от протеста, каждая клетка души воет от бессилия, но он идёт. Этот шаг стоит ему реки пролитых слёз, горы невысказанных слов, целой жизни, сломанной и растоптанной. Он не знает, куда бредёт, но знает, что должен. Ради Чонгука, чей образ, как застывшая слеза, маячит в глубине сознания. Ради тех немногих, чьи имена ещё не стёрлись из памяти. Ради себя самого — осколка, чудом уцелевшего в буре. Хотя поверить в это с каждым шагом становится всё труднее.       Они все вместе выходят из главного входа театра, некогда такого красивого и роскошного. Сложно поверить, что еще несколько месяцев назад всё было не так, что он превратится в пепел, а на телах его обитателей навечно останутся ожоги, как воспоминание об этом дне. Дне, когда инквизиция решила убрать всех неугодных со своей дороги, будто ей было так мало места на ней. Никому не понять этой войны, и никому не докажешь, никому не объяснишь, что виноватых здесь нет. Что нет здесь выигравших и проигравших, здесь есть лишь души угнетенные, которых не признали и, кажется, не признают никогда, если порядок не изменить.       Чимин окидывает взглядом обугленный фасад театра, словно прощаясь с призраком былого великолепия. В груди саднит лишь бессилие, но он отворачивается, заставляя себя двигаться вперед. Резким, почти механическим движением он догоняет Хозяйку и занимает место справа от нее. Хосок, словно зеркальное отражение, встает по левую руку. Их взгляды не пересекаются, но в этой негласной координации чувствуется сплоченность, единая цель — выжить. Остальные плетутся позади, такие же сломленные и опустошенные. Молодые девушки молча роняют слезы на землю, пропитанную кровью и пеплом. В каждой капле — отголосок ужаса, пережитого в стенах этого некогда прекрасного здания. Они не понимают, за что их так жестоко покарали. Не понимают, почему их мир, полный творчества и любви, был так безжалостно разрушен.       Они не замечали ничего вокруг, кроме театра, который с радостью принимал их в свои объятия.       За ними замыкаются остальные оборотни, одни из тех, кто смогли выжить в бойне и вернуться назад. Их осталось совсем немного, а тех, кто сможет защитить не только себя, но и остальных, ещё меньше. Хосок периодически оглядывается назад, пристально следит за замыкающимися и смотрит за теми, кто идет позади них, совсем рядом. Тэхён невольно ловит себя на мысли о том, что будь Чонгук сейчас жив, именно он без сомнений взял бы на себя эту роль бдительного стража, сканирующего взглядом уходящую вдаль дорогу, оценивающего каждую тень, каждый шорох. Но его Чонгук мертв. Он остался в театре, его бледное и холодное тело все еще лежит там, и от этих воспоминаний ему не может никак стать лучше. Он всё ещё там, рядом с ним, всем его сердцем и разумом.       Священник дрожащими ладонями протирает лицо от засохшей крови. Пальцы скользят по щекам, оставляя багровые разводы на бледной коже. Он только сейчас осознает, что вся его одежда насквозь пропитана ею, испачкана до неузнаваемости. Он не знает, чья она, эта липкая, темная влага, но очень хорошо подозревает. Тэхён смотрит на свои руки, и их трясет сильнее прежнего, а в глазах пляшут тени, отражения огня, поглотившего его мир. Он видит лица, искаженные ужасом, слышит предсмертные крики, чувствует запах гари и смерти. Он видит всех тех, кто прежде взывал к нему о помощи, и всех тех, кого не удалось спасти.       Они бредут по извилистым улицам города, словно тени, беглецы из кошмарного сна. Город молчит, настороженно наблюдая за ними из тёмных окон. В каждом переулке таится опасность, в каждом шорохе — угроза. Инквизиция не оставит их в покое, она будет преследовать их, пока не искоренит до последнего. Чимин чувствует это спиной, своей кожей на спине и затылке. Этот хищный зверь, однажды почуяв кровь, не остановится. Священник идёт, словно неживой, ноги заплетаются, а каждый шаг отдается тупой болью в голове.       Внезапно Хосок останавливается, поднимая руку к небу. Тишина становится оглушительной, и Тэхён чувствует, как у него перехватывает дыхание. Где-то впереди, в темном лабиринте улиц, слышится приглушенный топот копыт. Инквизиция? Стража? Люди из столицы? Неизвестно, но им нужно бежать и прятаться. Сердце колотится в груди, да так, что страх парализует и полностью сковывает движения, но оборотень уже отдает тихий, но властный приказ: «Разбежаться!»       Все бросаются врассыпную, в первую очередь спасая самого себя, исчезая в темных переулках, как призраки. Тэхён бежит, не зная куда, просто бежит, повинуясь инстинкту самосохранения. Он слышит крики, видит мелькающие тени и чувствует, как смерть стоит у него на пятках, дыша прямо ему в затылок. Ноги несут его вперед, через узкие проходы, через грязные дворы, через заброшенные дома. Он спотыкается, падает, но тут же поднимается снова, попутно отряхивает колени от грязи и продолжает бежать дальше, гонимый ужасом. Он знает, что, если его поймают, его, как и всех остальных, ждёт костёр. Он видит в своём воображении языки пламени, чувствует жар, ощущает запах собственной горящей плоти.       Это заставляет его двигаться ещё быстрее, отчаяннее, надеясь на чудо, на то, что ему удастся выжить.       Тэхён задыхается, хватаясь за бок, и прячется в одном из безлюдных домов. Его сердце бешено стучит, отбивая отчаянный ритм в ушах, а мир вокруг плывёт, залитый призрачным лунным светом. Он прижимается спиной к холодному камню, пытаясь унять дрожь, но безуспешно. Ему больше не подвластны навыки самообладания. Он знает, что они не смогут вот так долго убегать. Инквизиция все равно выследит их, как загнанных зверей, и отправит на скотобойню. У них нет оружия, нет еды и нет даже крохотной надежды на спасение. Есть только инстинкт выживания, который, кажется, вот-вот окончательно сломается.       Вдруг он чувствует, как кто-то касается его плеча. Вздрагивает, готовясь к худшему, но оборачивается и видит Чимина. Он совсем не скрывает, что рад видеть именно его перед собой, а не палача с крестом на груди, и облегчённо выдыхает, чувствуя, как из его лёгких выходит воздух. Он также замечает, как чужие глаза бегают по его лицу и напуганно на него смотрят. Ведьма прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и кивает в сторону выхода, жестом приглашая последовать за ним. В его взгляде пляшет беспокойство, и он понимает: времени объяснять нет.       — Идём, — Чимин шепчет, его голос хрипит от крика и страха. — Мы должны найти Хосока.       Он совершенно молча следует за ведьмой по тёмным коридорам заброшенного дома, ощущая, как страх снова начинает сжимать его сердце. Каждый скрип половиц, каждый шорох за стеной кажутся ему предвестниками неминуемой гибели. Он знать не хочет, кто его хозяин, кто здесь жил и где сейчас его обитатели находятся. Лунный свет проникает сквозь разбитые окна, освещая их лица бледным, призрачным светом, и Тэхён замечает, как руки Чимина также сильно дрожат, как он то и дело оглядывается, словно чувствует чье-то присутствие. Этот дом — ловушка, он знает это, но у них нет выбора.       Они тихо выбираются из дома и снова оказываются на тёмных улицах города. Ведьма ведёт его уверенно, словно знает, куда идёт, а Тэхён пытается не отставать, чувствуя, как ноги наливаются свинцом. Он устал, он голоден, и он очень напуган. Он священник, а не воин, он привык молиться, а не бежать от смерти. Всё должно быть наоборот, ведь это он должен просить у смерти отсрочку, а не наоборот. Вдруг Чимин останавливается и прислушивается. Тэхён следует его примеру, напрягая свой слух. Откуда-то издалека доносится приглушённый вой. Вой, от которого кровь стынет в жилах. Вой, полный боли и мольбы о спасении.       — Хосок, — шепчет Чимин. В его голосе слышится надежда и страх. Он хватает Тэхёна за руку и тянет его за собой. — Мы должны ему помочь.       Он не спрашивает, как на это смотрит Тэхён, и волочит того за собой, вовсе игнорируя чужие сопротивления. Он боится. Он не хочет снова оказаться в центре того кошмара, что пережил несколько часов назад. Воспоминания бурей накатывают его, и он снова видит разъярённых людей перед собой, а перед напуганными глазами лишь тело, которое сейчас лежит в театре и не двигается. Они бегут на звук воя сквозь темные переулки и нелюдимые дворы. Сердце Тэхёна бешено колотится в груди, а в голове звучит одна и та же мысль: «Выжить. Мы должны выжить».       Вой нарастает, становится оглушительным, и вскоре они оказываются перед старой полуразрушенной мельницей, где изнутри доносится злобное утробное рычание, смешанное со звуками отчаянной борьбы. Чимин, не раздумывая, толкает скрипучую дверь, и они врываются внутрь. Картина, которая предстает перед их глазами, повергает Тэхёна в ужас. Хосок, превратившийся в огромного окровавленного волка, яростно сражается с двумя инквизиторами. В их руках пылают факелы и сверкают кинжалы, а лица искажены гримасой злобы и ненависти. Шерсть Хосока пропитана кровью, на боках видны рваные раны, но он не сдаётся, обороняясь с отчаянием загнанного в угол зверя. Он защищает не только себя, но и их, своих друзей.       И в груди Тэхёна закипает гнев. Ярость, чёрная и обжигающая, захлестывает его с головой. Гнев на тех, кто отнял у них дом, на тех, кто гонит их по всему городу, на тех, кто хочет лишить их жизни. Он видит валяющийся под ногами обломок толстой доски, хватает ее, ощущая в руке приятную тяжесть, и, издав боевой клич, бросается в самую гущу схватки. Он не позволит им причинить вред оборотню. Не позволит им сломить их.       Он с размаху обрушивает доску на спину ближайшего инквизитора, и тот с хрипом оседает на пол, роняя факел, который тут же подхватывает сухую труху под ногами. Огонь мгновенно разгорается, пожирая всё пространство вокруг. Второй же инквизитор, увидев падение своего товарища, поворачивается к Тэхёну с оскалом. Его глаза горят фанатичным огнем, и он замечает, что в них нет ни капли человечности. Взмах кинжала, и лезвие полосует воздух в опасной близости от его лица. Священник отшатывается, спотыкаясь о валяющиеся обломки, и чувствует, как кровь царапает его щеку.       Чимин, осознавая, как быстро распространяется огонь, бросает взгляд на Тэхёна и Хосока. В его глазах плещется испуг, смешанный с нечеловеческой решимостью. Он выкрикивает что-то на древнем непонятном языке, и вокруг инквизитора вспыхивает зеленоватое свечение. Тот замирает на месте, словно парализованный, а его лицо искажается гримасой ужаса. Оборотень пользуется моментом, бросается на обездвиженного врага, и звериные зубы вонзаются в глотку, обрывая жизнь на полуслове. Кровь брызжет во все стороны, смешиваясь с гарью и пеплом. Он задыхается, кашляет, пытается вытереть кровь с щеки, но лишь размазывает её по лицу.       Инквизитор, которого Тэхён свалил с ног, пытается подняться, но Священник не даёт ему шанса на такую роскошь. Ярость клокочет в нём, словно лава, придавая сил. Он замахивается доской снова и снова, пока хруст костей не заглушает даже вой ветра за стенами мельницы. В глазах темнеет от напряжения, дыхание сбивается, но он не останавливается, пока не убеждается, что враг мертв. Ведьма подбегает к Хосоку, который уже начинает принимать человеческий облик. Раны на его теле кровоточат, и он дышит с трудом, словно измученный зверь. Ведьма касается его лица дрожащими пальцами, бормоча древние заклинания, и в этот же момент кровь медленно останавливается, но оборотень всё ещё слаб, его глаза мутны от боли и перенесенного напряжения.       — Мы должны уйти, — Чимин произносит это, глядя на Священника. В его голосе нет уверенности, лишь усталость и смирение. — Мельница горит, скоро они будут здесь… Все.       Огонь разгорается всё сильнее, пожирая стены и потолок. Языки пламени лижут обугленные балки. Жар обжигает кожу, дым застилает глаза, а едкий смрад проникает в легкие. Бежать некуда, но они бегут. Ведьма тянет за собой ослабевшего Хосока, а Тэхён, всё ещё сжимая в руке окровавленную доску, прикрывает их отступление. Они вырываются из горящей мельницы и оказываются в ночной темноте, окутанные пеленой дыма и усталости. Впереди лишь тьма и неизвестность, и никого из их людей поблизости.       Он не может позволить себе долго тонуть в раздумьях, пока вокруг бушует хаос. Сердце стучит набатом, подгоняя его вперед. Срывается с места и быстро настигает идущую впереди пару, повторяя действия Чимина. Он становится рядом и кладет свою руку на массивную, дрожащую от боли спину волка, пытаясь разделить с ним его ношу, придерживая, пока они крадутся вдоль стен, пытаясь незаметно ускользнуть от пожирающего все вокруг пламени ветхого здания.       Тэхён всё ещё пленник своих мыслей, а в его голове роятся обрывки увиденного. Пока ведьма и оборотень в который раз решают, в какой из темных узких переулков им будет безопаснее свернуть, он продолжает перебирать в памяти события последних минут. Впервые он воочию видит настоящее колдовство, чувствует его тяжелую, почти осязаемую энергию. Видит, как магия искажает реальность, перекраивает мир вокруг, и это зрелище одновременно пугает своей непостижимостью и завораживает своей мощью. Наверное, впервые в своей жизни так сильно существу неземному завидует.       Он думает, каково это — нести в себе такую силу, способную менять мир, но, похоже, не способную изменить собственную же судьбу. Каково это — жить с таким даром, чувствовать себя одновременно творцом и игрушкой в руках судьбы, окруженным тенями и проклятиями, без права на покой и обычное человеческое счастье.       Они останавливаются на перекрёстке двух тёмных переулков, не зная, куда идти, и внезапно Хосок, хрипя, хватается за бок. Рана, обработанная Чимином, снова кровоточит. Оборотень валится на землю, пачкая колени, и начинает тяжело дышать, словно его легкие вот-вот разорвутся. Ведьма опускается рядом с ним, его лицо искажено горем от снова возникнувших проблем. Он не сдаётся и снова начинает шептать какие-то слова на древнем языке, но Тэхён видит, что магия больше не действует так эффективно, как раньше. Силы Ведьмы на исходе, и это видно по дрожащим рукам и усталому взгляду.       Священник с горечью опускается рядом, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают его сердце. Страх парализует, лишает воли. Он предлагает помощь, готов взвалить волка на свои плечи, но Чимин останавливает его жестом, указывая на глубокую, пульсирующую рану возле рёбер. Тэхён смотрит на кровоточащую рану, и комок подступает к горлу, перекрывая дыхание. Он кашляет, жадно хватая ртом воздух, словно тонущий в пучине отчаяния. Нет, нет, нет, этого просто не может быть. Перед глазами вновь и вновь всплывают ужасные кадры пытки Чонгука. Его ранили точно так же, в это же самое место. Кровь, крики, мольбы… И сейчас оборотень может умереть, как и он, от этого мучительного удара.       Бессилие душит его. Он задыхается, захлебывается в нем. Священник чувствует себя бесполезным, никчемным, словно пылинка, затерянная в безбрежном космосе. Вера, всегда такая твердая и непоколебимая, сейчас трещит по швам, осыпаясь пеплом сомнений. Его самого тошнит от своих прошлых убеждений, от слепой уверенности в божественной справедливости. Где же Бог, когда он так нужен? Почему он не вмешивается, не спасает невинных от страданий? Почему позволяет этому кошмару разворачиваться? Вопросы без ответов терзают его разум, словно голодные звери, заставляя сомневаться во всем, во что он верил прежде. Он смотрит на Хосока, на Чимина и видит лишь обреченность в их глазах.       Ведьма, не отрываясь, смотрит на оборотня, и в его глазах плещется печаль. Он продолжает шептать заклинания, но надежда тает на глазах, словно утренний туман под лучами солнца. Хосок хрипит, а его дыхание становится всё более прерывистым и тяжелым, он смотрит на своих друзей мутными глазами, в которых застыла лишь боль и смирение. Кажется, он уже принял свою судьбу, но Тэхён не может и не хочет сдаваться. Он хватает руку Хосока, сжимая ее в своей, и начинает шептать молитву. Его голос дрожит, но из уст льются слова, словно поток воды, пробивающий себе путь сквозь скалы. Он не знает, к кому обращается, к какому Богу ему взывать, но отчаянно просит, молится о милосердии, о ещё одном шансе.       — Господь, услышь сына своего, дай сил этому воину, что сражался за правое дело. Защити его от тьмы, исцели его раны, дай ему шанс увидеть рассвет. Я отдаю тебе свою веру, свою жизнь, всё, что у меня есть, лишь бы он жил! Пусть его боль станет моей болью, пусть его раны затянутся моей кровью. Прошу тебя, не дай ему умереть здесь, в этом темном переулке, вдали от дома и света. Аминь.       Чимин смотрит на него с удивлением, и в его глазах проскальзывает искра надежды. Он прекращает шептать заученное с детства заклинание и прислушивается к чужой молитве. Его губы беззвучно повторяют слова, словно подпевая священнику, что должен был стать инквизитором и идти по их души. Напряжение сгущается в воздухе, как грозовая туча, магия Тэхёна переплетается с магией Чимина, сплетая над оборотнем подобие энергетического кокона.       Внезапно Тэхён чувствует тепло, разливающееся по телу, как жар от костра. Он видит, как рана Хосока начинает медленно затягиваться, края сходятся, словно их кто-то сшивает невидимой нитью. Кровь перестает сочиться, а дыхание становится ровным и глубоким. Рана никогда не заживет полностью, она останется шрамом и вечным напоминанием об этом дне, но молитва, сорвавшаяся с чужих губ, спасла его, и это невозможно отрицать. Глаза оборотня открываются, и он смотрит на Тэхёна с огромной благодарностью и изумлением. Ему всё ещё больно говорить, но его взгляд говорит всё за него, и Тэхён это принимает.       Он обессиленно падает на землю рядом с ним. Его тело дрожит, а судороги пробегают по конечностям — эхо пережитого напряжения и внезапного выброса энергии, которая выжила его до последней капли. Но на его лице, испачканном грязью и потом, играет слабая, но искренняя улыбка, хоть и такая неуместная в данный момент. Он не знает, что именно произошло, что за нити сплелись в этот миг, но это сработало. Тьма отступила, рассеялась, оставив после себя лишь липкую пустоту.       И пусть всё же Чимин, Священника, его недолюбливает за лицемерные проповеди и взгляд, полный осуждения, но вместе они смогли преодолеть, казалось бы, неизбежное. Только победа эта — пиррова. Жаль. Жаль, что они опоздали. Жаль, что их усилий оказалось недостаточно, чтобы пробиться сквозь пелену кошмара, чтобы спасти Чонгука. Он поднимает взгляд к серому безжалостному небу. Его вера, пусть и запятнанная сомнениями, истерзанная жизнью, оказалась сильнее тьмы. Но какой ценой? Вера победила, а Чонгук проиграл. Он чувствует, как из глаз предательски катятся слезы — горькие, обжигающие, похожие на кислоту. Осталась лишь тяжесть вины, бездонная пропасть, навсегда поселившаяся в его душе. И тихий шёпот ветра, разносящий по оскверненному святилищу отголоски его сломленной веры.       — Она затягивается, — Чимин делает на этом акцент. — Но нам всё ещё нужно уйти отсюда. Здесь небезопасно. — Хосок кивает, собираясь с силами, словно вытягивая их из самой земли. Он с трудом поднимается на ноги, но, принимая чужую помощь, чувствует легкое облегчение.       — Куда теперь? — спрашивает оборотень, глядя на Чимина. Ведьма задумывается на мгновение, но затем указывает на тёмный зев переулка.       — Там есть старый заброшенный дом, где мы с Тэхёном встретились, когда все разбежались, — говорит он. — Мы сможем переждать там какое-то время, пока тебе не станет лучше.       Они двигаются дальше медленно и осторожно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Тьма вокруг них кажется менее зловещей, а надежда, словно маленькая искорка, продолжает гореть в их сердцах. Заброшенный дом встречает их затхлым запахом плесени и тишиной, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами. Это не убежище, а временное пристанище, пауза в преддверии неминуемого шторма. Но в этих стенах они могут зализать раны, перегруппироваться и решить, что делать дальше. Они оглядываются друг на друга — ведьма, оборотень и священник, изгои, преследуемые, но не сломленные. Они — единственное, что у них осталось на данный момент.       Тэхён садится у окна, наблюдая за тем, как сгущаются сумерки, и ловит себя на мысли, что инквизиция непобедима, ее щупальца проникли во все уголки города. В это время Чимин осторожно осматривает дом, проверяя каждую комнату. Он знает, что здесь опасно, что их могут найти в любой момент. Но он делает всё возможное, чтобы создать подобие безопасности, хоть какой-то порядок в этом хаосе. Он зажигает несколько свечей, и их тусклый свет разгоняет мрак, отбрасывая тени на поверхности стен. Он пытается вспомнить заклинания, которым его учили в детстве, но слова путаются, теряются в лабиринте страха и сомнений.       Он был слишком глуп и безответственен, когда пропускал наставления своей семьи. Ему твердили, что без своего ремесла ему не выжить, что магия поможет ему в будущем. Сможет его прокормить, обуть и дать крышу над головой, но он твердил обратное. Твердил, что нет настоящей любви и работы хорошей с заклинаниями, что лишь на себя веровать нужно и на силы свои в первую очередь. И что же сейчас? Где его настрой и закаленный дух, который не знает поражений? Ему сложно признаться в своем проигрыше, сложно принять, что его старшие члены семьи были правы. А сейчас он, словно котёнок с отбросанной миской молока, пытается вспомнить хоть что-то, чтобы защититься.       Хосок лежит на продавленном диване, пружины болезненно впиваются в его спину. Каждая клеточка его тела отзывается дрожью слабости, словно он сбросил кожу, оказавшись слишком беззащитным перед реальностью. Он смотрит на Тэхёна и Чимина, и в его глазах плещется не только благодарность, но и мучительный стыд. Он — обуза, которая тянет их на дно. Хосок знает это, чувствует, как его немощь изматывает их, подвергая смертельной опасности. И все же они здесь, рядом, не отвернулись. Эта преданность опаляет его сердце горячим углём. Он отказывается быть балластом и гирей на их ногах. Он будет сражаться. До последнего вздоха, до тех пор, пока в его венах течет хоть капля жизни.       В голове вспыхивают обрывки воспоминаний — лица, голоса, споры. В первую очередь возникает образ Чонгука. Их соперничество было подобно войне: жестокой, изнурительной, бессмысленной. Моменты ссор, колких слов, взаимной злости проносятся перед внутренним взором, заставляя его съёжиться от позора. Неужели это было так важно? Делить пьедестал, сражаться за мнимый титул лучшего? Сейчас это кажется таким мелким, таким ничтожным на фоне надвигающейся пропасти. Жизнь сжимается до размеров хрупкого мгновения, и в этом мгновении нет места для гордости и амбиций.       Тяжёлые веки наливаются свинцом, тщетно пытаясь сомкнуть врата в царство Морфея. Сна нет, лишь парад теней, призраки павших товарищей, безмолвным укором взирающие из непроглядной тьмы. Он чувствует их взгляд, жгучий, обжигающий, и понимает: он не достоин дышать тем же воздухом, что некогда они. Его руки запачканы бездействием, его сердце — черствостью. Он никогда не был светом, лишь тенью, крадущейся по краю чужих жизней. Характер его — клубок змей, свившихся в удушающий узел.       Оборотень, измученный своим бессилием, даёт себе безмолвное обещание. Он искупит. Он воздаст. Он отдаст дань Чонгуку, чьё имя, как священное знамя, будет нести сквозь века. Он станет бардом его деяний, ткачом легенд и сказок, где Чонгук — герой, а он лишь жалкий летописец. Он защитит его память от скверны, от злых языков, стремящихся опорочить его имя. Он возведёт ему мавзолей из слов, вечный и нерушимый, памятник раскаянию и запоздалому уважению. Но даже так, знает он, это будет лишь ничтожной платой за утраченное.       Хосок чувствует, как нагнетающие мысли заполняют каждую клетку тела, но отталкивает на прочь эти гнусные мысли. Он не имеет права сдаваться, не имеет права похоронить себя в могиле сожалений. Поднимается с дивана, преодолевая слабость, и подходит к окну, где Священник вглядывается в надвигающуюся тьму. Заставляет себя сосредоточиться на настоящем, на необходимости выжить. Больше никакого самобичевания, никакой жалости к себе. Только действие.       — Я пойду схожу к Чимину, может, ему нужна какая-то помощь, а ты оставайся здесь и не делай резких движений. — Тэхён оглядывает волка и неспешно уходит, не дожидаясь благодарности за каплю заботы с его стороны.       Тихо ступая по половицам, Тэхён крадётся, словно тень, стараясь не нарушить тишину дома. Дерево под ногами издает предательский скрип, заставляя его замереть, задержать дыхание. В этот момент кажется, что звук разносится эхом по всему заброшенному зданию. В ближайших домах навряд ли кто-то есть, а это значит, что если шум услышат, то инквизиция всё очень быстро поймет и найдет их. Это был заученный и неизбежный сценарий. Он проводит взглядом по обшарпанным стенам, клочкам обоев, словно оплакивая их прежнюю красоту, и оседающей пыли на мебели. В другом мире это назвали бы эстетикой, но здесь это лишь отражение гниения и запустения.       Здесь давно никто не жил, и надежды на возвращение к нормальной жизни нет. Тонкий луч света пробивается сквозь щель в ставнях, высвечивая танцующие в воздухе пылинки. Они кружатся в медленном вальсе, напоминая о времени, которое утекает безвозвратно. Но холодный воздух возвращает его к реальности, и он ступает дальше.       Он медленно продолжает свой путь, обдумывая каждый свой шаг так, чтобы лишиться под ногами любого лишнего звука. Он мысленно проклинает дом, его ветхость, каждую рассохшуюся доску. Как же сильно он хочет выбраться из этой западни, сбежать, испариться. Но он здесь и не имеет права на малодушие, не может бросить тех, кто продолжают защищать его. На первом этаже его внимание привлекают странные темные тени, пляшущие в полумраке. Словно кто-то уже проник в дом, кто-то чужой и враждебный.       Сердце пропускает удар, а затем начинает бешено колотиться в груди. Он чувствует, как по спине пробегает ледяной холодок, и всё его существо кричит об опасности. Он прижимается к стене, стараясь слиться с тенями, и осторожно выглядывает из-за угла. То, что он видит, заставляет его застыть в ужасе и прикрыть свой рот ладонью, да так сильно, чтобы не издать звука и не попасться. В холле, залитом багровыми отблесками восходящего солнца, стоят они. Инквизиторы. Их лица суровы и бесстрастны, одеяния черны, как сама ночь, а в руках они держат факелы, освещающие пространство зловещим светом, и оружие, готовое вот-вот обрушиться на головы грешников. Они здесь. Они нашли их.       — Здесь должно быть двое, может, трое…       — Оборотень среди них…       — Брать живыми!       Тэхён не даёт себе времени на размышления, не позволяет страху парализовать его. Он последнюю фразу не дослушивает, срывается на бег и выбегает из проклятого дома, если суждено ему умереть, то одному. Тащить за собой он никого не будет, не имеет на то права. Священник вылетает из дома, словно выпущенная из лука стрела. Ветер обжигает его щеки и нагло врывается в легкие обжигающим холодом. Он бежит, не разбирая дороги, не оглядываясь. Единственное, что пульсирует в голове — спастись, бежать как можно дальше от этого места, от инквизиции, от смерти. Дыхание срывается, в боку колет нестерпимо, но он не останавливается.       Он бежит сквозь надвигающийся сумрак, как затравленный зверь, преследуемый охотниками. И в этом коротком промежутке времени, когда он не видит ничего другого, кроме мелькающих деревьев перед глазами, его охватывает леденящий ужас. Сердце колотится в бешеном ритме, отзываясь эхом в ушах. В горле пересохло, и каждый вдох дается ему с трудом. Он чувствует, как холод пробирается под лохмотья рясы, сковывая движения, превращая мышцы в окаменелую плоть. Крики преследователей — далекие, но неотступные, растворяются в шелесте осенних листьев, становясь частью зловещей симфонии погибели. Ноги заплетаются о корни деревьев, он несколько раз спотыкается, падает на сырую землю, но тут же поднимается, гонимый ужасом, и бежит дальше.       Инквизиторы, словно призраки, возникают из-за деревьев, перерезая ему путь к спасению. Они, кажется, появляются из ниоткуда, а в их глазах нет ни капли жалости. В руках они сжимают оружие, от которого веет только мучительной смертью. Тэхён резко останавливается, понимая, что попал в ловушку. Спасения нет. Вокруг сомкнулось кольцо смерти, и он — добыча, обреченная на гибель. Он в последний раз вглядывается в их глаза, наполненные злобой и слепой верой, и в его сердце начинает разгораться чувство безысходности. Больше нет смысла сопротивляться, их слишком много, а он один. Он отпускает всё, просто принимает свою судьбу, как принимают неизлечимую болезнь.       Лишь в глубине его души теплятся искорки надежды на то, что он не зря бежал, не зря пожертвовал собой. Может быть, его жертва даст его друзьям шанс выжить. Тэхён медленно, покорно опускается на колени, принимая свою участь. Он закрывает глаза, в последний раз вдыхая сырой, пахнущий землёй и хвоей воздух, и ждёт удара. Всё кончено. Тишина давит на уши, такая полная, что кажется, будто оглушает.       И в этой тишине он ощущает, как холод расползается по телу, как медленно замирает его сердце, как угасает последняя искра надежды. Он — пепел на ветру, исчезающий навсегда.