Инквизитор против магии

«Ум работает острее и четче в постоянном одиночестве. Оригинальность процветает в уединении, в свободе от внешних воздействий, бьющих нас, чтобы нанести вред творческому разуму. Быть одиноким — вот секрет изобретения. Одиночество — это когда рождаются идеи».

      Тяжело находиться в мире, где тебя не понимают и не принимают вовсе, только вот для Чонгука это давно не испытание. Он, как и многие другие, смирился с тем, что является «монстром» и «изгоем» этого лживого королевства, где за масками благочестия скрываются звериные ухмылки. Его существование — тихий, но уверенный протест против фальшивой идиллии. Его глаза цвета осенней листвы хранят в себе отблески ярости и усталости, словно два голодных волка, запертых в клетке его души.       Чонгук живёт на окраине маленького по масштабам города Ларимара, последнего форпоста надежды, затерянного среди мрачных земель его страны. Его дом — в одном из жутких по местным небылицам районе, где густой туман сплетается с тенями прошлого, создавая атмосферу вечного уныния. Там, где не живёт ни один смертный житель и куда никто просто так не сунется, а если и сунется, то и не решится вовсе на это; глупо посчитает себя храбрецом за правосудие, вдруг возомнившим из себя, что у него действительно получится истребить весь род уродцев. Лишь эхо древних проклятий разносится по пустынным улицам, напоминая о тех, кто осмелился нарушить покой этого места и поплатился за это своей жизнью. Старые, покосившиеся дома, словно кости давно умерших великанов, напоминали о том, что даже камень здесь не вечен.       Городок славится своими знахарками и целительницами, потому что местная медицина была не способна излечить некоторые страшные или неизлечимые болезни и недуги. Именно поэтому убитые горем родители бежали сюда за помощью на край света, дабы спасти своё сокровенное дитя. Дом, в котором оказывалась помощь, позже обзовут Ведьминым гнездом за старое жилище и немалое количество колб, склянок с отварами и различными смертельными ядами. Только вот это и не ложь вовсе. В этих стенах кипела жизнь, сокрытая от посторонних глаз, жизнь, сотканная из трав, заклинаний и древних ритуалов, где грань между исцелением и проклятием была тоньше паутинки. В воздухе витал запах тлена и надежды, терпкий коктейль, приправленный молчаливым отчаянием.       Чонгук — оборотень, старательно скрывающий своё происхождение. Он работает в самом роскошном и элитном театре на другой окраине города, где любит позабавиться местная «аристократия» — именно так он называет всех тех гнусных сопляков, не знающих, куда бы деть свои изобилующие деньгами кошельки. Театр — это его клетка и его сцена, место, где он может на мгновение забыть о своей истинной природе и позволить себе быть другим. Обратное его естество всегда тяготит его в такие моменты, то и дело напоминая о себе, скребясь когтями где-то там, глубоко внутри.       Однако ему крайне забавно от той мысли, что именно их театр содержит в сотрудниках всех магических существ, а эти варвары всё равно приходят, лишь бы насладиться удивительным для глаз шоу. В свете софитов, под аккомпанемент фальшивых улыбок и притворных восторгов, он чувствует себя зверем в клетке, но клетке золотой, где за иллюзией свободы скрывается вечная зависимость. В глазах же его читается насмешка и лёгкое презрение ко всем этим лицемерам.       В один из спокойных вечеров, когда солнце уже вот-вот должно скрыться за горизонтом, Чонгук направляется на работу. Его лицо обдувает приятный ветерок, что появился вместе с прибывшей на днях теплой весной. Он идёт по одной из дорог, словно по расписанию, и сворачивает на один из тёмных переулков, желая скоротать дорогу за мыслями о том, что ему вновь предстоит работать с другой парой в ночную смену из-за Юнги, который не по своей воле испортил наряд для парного выступления. В душе он давно уже простил товарища, не тая и капли злости. Быть может, это карма его такая, вечно за кого-то расплачиваться?       Он совершенно не злится на своего приятеля, да и заменить Оборотень может каждого, кто вежливо попросит его об этой услуге, никогда не виня себя за свою доброту лишнюю. Только вот компания напористых людей ему неприятна от слова совсем, что уж говорить об инквизиции, которая терроризирует таких, как он, да выловить хочет, чтобы поиздеваться лишний раз. А работать более и негде. Хотя бы за те деньги, что ему предлагают. Остается терпеть? Да, определённо. Собственно, ему и не привыкать это делать. Он всю свою жизнь только и делает, что терпит. Переулок встречает его привычной темнотой и запахом гнили, усиленным весенней сыростью. Чонгук ускоряет шаг, словно бегство могло избавить его от гнетущих мыслей.       Иногда ему кажется, что его жизнь — это бесконечный, монотонный танец под печальную мелодию неизбежности. Ноги его сами собой выбивают ритм этой печальной мелодии, давно уже въевшейся в его подсознание, ставшей неотъемлемой частью его существа.       Зайдя в дорогое и величественное по виду и своей атмосфере помещение, мужчина быстро направляется на нижний этаж. Попутно снимая с себя длиннополый плащ, одновременно разглядывая колонны, статуи и грандиозные лестницы, чуть ли не из золота сделанные и обильно украшенные дорогими камнями. Он ненароком останавливается и с раскрытым ртом восхищается от неподдельной увиденной им красоты, будто наяву всё это в первый раз видит, как когда-то давно, когда только пришел сюда, в «Вентадорн», покорять эстраду. Тогда, наивный и полный надежд, он верил, что сцена — это его шанс на свободу, на лучшую жизнь. Сейчас он знал, что это всего лишь клетка, украшенная золотом. А он — редкая птица в ней, с подрезанными крыльями, обреченная на вечный плен.       Он спускается в немаленькое по своим габаритам помещение, где находятся все гримёрные для артистов и комнаты для остального обслуживающего персонала, скрытые специально ото всех посторонних глаз, которые так любят найти приключения на свои задницы. Из приоткрытой тяжёлой двери становятся слышны нотки бергамота и душистых трав, и Чонгук находит виновника всей ситуации посреди комнаты, сразу же пройдя внутрь. В воздухе витает густой и пряный аромат. Эта привычная картина дарила ему странное чувство умиротворения, словно он попадал в маленький островок стабильности в этом безумном мире.       — Кажется, тебе уже говорили, чтобы ты не разводил свои отвары и зелья в рабочее время.       — И тебе здравствуй, — юноша напротив выражает абсолютное спокойствие и недоумение, будто все эти упреки в свою сторону он слышит впервые. Он определённо не выглядит так, будто бы сбит с толку. Кажется, вся сложившаяся ситуация его очень даже забавляет, да и он никогда не отрицал того, что любит конфликты, даже наоборот, говорил, что конфликты любят его и притягиваются сами. Чонгук лишь на это каждый раз закатывает глаза, а в зрачках напротив пляшут озорные огоньки, словно он только что совершил какую-то дерзкую шалость.       — Я серьезно, Чимин. Это происходит не в первый раз.       Если бы в этой комнате находились окна, он бы с радостью открыл их насквозь, да так, чтобы неприятный запах и смог наконец выветрились, но, к сожалению, их не имелось по абсолютно простой причине: помещение — подвал, и поэтому свежему воздуху сюда, к сожалению, никак не добраться. Поэтому всё, что мог сделать оборотень, так это размашисто и хаотично размахивать руками перед собой, предотвращая увлажнение глаз от едкого и неприятного дыма. Тяжёлый запах трав смешивался с запахом старого камня и затхлости, создавая ощущение, что он находится в забытом склепе. Казалось, что здесь покоятся не только мёртвые травы, но и давно погребённые секреты.       — Ты слишком драматизируешь, Чонгук, — он задувает последние свечи и сладко нежится на багровом диване, расшитом серебряными узорами по всей его длине. Свет свечей будто подыгрывает и оставляет на стенах причудливые тени, словно танцующих демонов. Их мерцание напоминало дыхание ада.       На его плечах лишь чёрный полупрозрачный халат с небольшими выемками из шёлка, слабо прикрывающий шею и разлёт острых ключиц. На них же находится жемчужное ожерелье серебряного цвета, подаренное кем-то на одном из благотворительных вечеров в этом доме, и Чонгук может поклясться в том, как же чертовски красиво Чимин выглядит каждый божий день. В полумраке его кожа кажется фарфоровой, а глаза горят темным, неземным огнем. Он воплощение порока и невинности в одном лице.       — Сегодня приедут люди инквизиции, всё должно быть на высшем уровне, иначе Амиция, цитирую: «Пустит нас на корм крысам». В ее словах звучала угроза, холодная и безжалостная, как сталь.       — Я был бы удивлен, услышав что-то другое, но нет, — он ухмыляется, по привычке закусив губу, и проходит дальше по комнате, скользя своим взглядом по зеркалам, отражающим его в множестве искаженных проекций. В каждом отражении он видел другую грань своей личности, словно он — это осколки разбитого зеркала. Нужно было тщательно подготовиться к сегодняшней пьесе, в которой, на удивление, они с Чимином будут играть любовников. Не сказать, что Оборотень не рад этой новости, но в памяти до сих пор остался многозадачный, глубокий взгляд Юнги на Амицию и его побелевшие костяшки, когда та ставила пары на предстоящую неделю. Он не знает точно, что у этих двоих вообще происходит, но каждый раз по игривому взгляду Чимина мало кто может не догадаться о всей сути происходящего. Между ними словно пролегает электрический разряд, невидимый, но ощутимый для всех окружающих. — Терпеть не могу этих заносчивых людей. — Их высокомерие было словно гниль, разъедающая изнутри.       Чимин даже и говорить ничего не хочет, да и уместны ли тут вообще слова какие-либо? Он лишь устало переносицу свою трёт и глаза прикрывает рукой на неопределенное время; он не может не согласиться со своим напарником. Только вот вслух бы такое не сказал никогда: мало ли где за ними может идти слежка, а это намного отвратительнее, чем кажется, достаточно лишь испытать на себе. Словно крысы в темном подвале, подслушивают чужие секреты, плетут сети лжи и предательства…       И Чимин гордо молчит, надевает маску и молчит, чтобы ни одна душа не узнала того позора, что с ним случился, а догадаться, собственно, и не сложно: легче было представить, чтобы окончательно усомниться во власти церкви. Вера, сломанная, как подгнившая ветвь, уже не способна удержать от падения в бездну. Молчание долго не проходит, и они вдвоем слышат приближающие громкие шаги за дверью. Было легко догадаться, кто это. Предвестник бури, стучащий каблуками по грязному полу, несет с собой лишь боль и унижение.       — Боже, чем тут так воняет? — женщина средних лет, в два раза больше их самих, шумно входит в комнату, сразу осматривая своих подопечных брезгливым и неприязненным взглядом. В её взгляде плещется цинизм и отвращение, как в мутной луже после дождя. Думает о том, готовы ли те сегодня украшать её заведение не только своим видом, но и телом, или ей выбрать кого-то другого, пока не стало совсем поздно, и при этом продолжает причитать, будто не видит никого перед собой: — Почему каждый раз, когда я ставлю вас в паре, здесь воняет черти чем? Чимин? — она свысока смотрит на парня, который и вовсе не торопится как-либо отчитываться перед своей «Хозяйкой». Кажется, в один момент для него это становится большой и роковой ошибкой. Он вовсе забыл о том, что её совсем не нужно злить и испытывать на прочность. Забытая истина начертана огнем на стенах его памяти.       Амиция сокращает расстояние своими длинными ногами и подходит к дивану совсем близко, крепко хватая юношу за левую кисть руки, да так сильно, что наверняка останутся неслабые отметины. А Чимин жмётся, глазами сверкает и начинает шептать себе что-то под нос: больше похожее на молитвы слова, будто высшие силы его так быстро услышат и помогут, да не всё так просто, как кажется на первый взгляд. Небеса давно отвернулись от этого места, а молитвы растворяются в смрадном воздухе, не достигнув цели.       Он путается в ногах и запинается о длинный шлейф халата, пытаясь хоть как-то свою наготу прикрыть, но женщина лишь с шумом вытаскивает его из комнаты, громко крича куда-то под ухо. Она привлекает внимание каждого, кто находится в этом вдруг заполненном чёртовом коридоре, грубо толкает лёгкое юное тело на пол и возвышается над ним, подобно королеве всего живого и мёртвого. Её тень, словно саван, накрывает его, лишая последней надежды на спасение.       Чонгук и моргнуть не успевает, как всё безрассудство быстро проходит на его глазах, и приходит в себя только тогда, когда слышит жалобный скулёж своего друга за пределами комнаты. Бежит к нему быстрее, чем сам того хочет, чуть ли не падая, и сам садится рядом, помогая хоть как-то тому прикрыться. Только вот даже ему, к сожалению, смелости не хватает сказать что-то против, несмотря на всю силу своего характера.       — Я, кажется, говорила тебе больше не допускать ошибок, иначе, я клянусь, ты вылетишь отсюда и окажешься возле помоев! — она смотрела на него с таким омерзением, что Чимину и жить вовсе не хотелось от такого издевательства в свою сторону. Он чувствует, как к его тонкому горлу подступает ком, а по щекам нещадно льются дорожки соленых слез, но всё равно продолжает смотреть на неё с высоко поднятой головой, да так гордо, что та и вовсе задыхается от ярости, а её глаза разгораются алым пламенем. Это было чётко заметно по радужке, каждый раз менявшейся за счет её внутреннего настроения. В её зрачках отражается адское пламя, пожирающее всё вокруг.       Амиция каждый божий день была предвзята ко всем тем, кто здесь находится, за исключением её многоуважаемых гостей. Все они любили посетить Вентадорн и приносили ей немало денег, которые женщина всегда без исключения прятала куда-то под множество слоев длинной юбки лишь из-за недоверия в своей неугодной жизни ни одной живой душе, а Чимин лишь «удачно» попал под горячую руку, из-за чего и получает за каждое неповиновение вдвое больше, чем остальные. Этот вечер, как обычно, не был исключением из правил. В её мире, погрязшем в пороке и алчности, нет места состраданию, лишь звон монет заглушает крики душ.       — У тебя выход через десять минут, приведи себя в порядок и поднимайся на сцену. Услышу хоть один писк — тебе конец. Так и знай, жалкий мальчишка, — она язвительно отчеканивает каждое слово и, развернувшись на пятках, идёт прочь по своим делам, давая каждому понять, что ошибок она не терпит, а наказание в следующий раз будет более жестоким, чем, на её взгляд, обычное публичное унижение. Шаги её гулко отдаются в коридоре, словно похоронный марш, возвещающий о смерти его надежд.       — Ненавижу, — Чимин тяжело дышит, держась одной рукой за сердце в попытках хоть как-то усмирить свое сердцебиение. Он прокручивает все вышесказанные слова от Хозяйки, начиная оглядываться на шёпот возле него, затыкая каждый податливый рот. Слова шипят, как змеи, выползающие из темных углов сознания. Никто не имеет права над ним насмехаться и уж тем более шептаться. Даже если Амиции это сходит с рук, то остальным недозволенно. Он больше не позволит никому так с собой обращаться. В его глазах вспыхивает ледяной огонь решимости — хрупкий, но обжигающий, как пламя спички в кромешной тьме.       — Чего уставились? Пошли прочь! — Чонгук поднимается вместе с Чимином и обращается к своим коллегам не совсем лестным для него образом, но очень нужным в данный момент. И, держа его совсем аккуратно под локоть, уводит прочь от десятка глаз. Любопытные души насладились шоу, начиная расходиться каждая в свою комнату, не забывая посплетничать за закрытыми дверями. За ними тянется шлейф недосказанности и чужих злых мыслей, липкий и такой отвратительный.       Друзья ничего не говорят друг другу, ибо слова здесь совсем излишни. Каждый думает о своём, о сокровенном в душе, о чём никто не должен узнать, и Чимин поистине пытается справиться со всем тем, что преподносит ему судьба, только вот это всё так тяжело для девятнадцатилетнего юноши, давным-давно позабывшего, что такое настоящее спокойствие. Зато у него есть величайшее оружие — любовь всей его жизни, из-за которой он не может руки опустить и глаза вечным сном закрыть. Эта любовь, как светлячок в ночи, мерцающий в непроглядной тьме, единственная надежда на спасение, единственная звёздочка, освещающая его тернистый путь.       Весь оставшийся вечер они репетируют свои сценки и проходятся по сценарию очень быстро и чётко, чтобы отыграть с успехом и услышать похвалу от их самой преданной публики, хоть и, если быть честным, не самой любимой. Каждое слово, каждая поза — отточены до совершенства. Преодолевая длинные запутанные коридоры с небольшими ступенями, они спешат, чтобы успеть подняться на сцену, где на них белоснежно светят софиты, ослепляя и обнажая, а мужчины и женщины всех возрастов в дорогих для них одеждах сидят подле сцены, смотря на них внимательно и с замиранием сердца. Зал выглядит как огромная пасть, готовая поглотить их одним махом.       В данный театр любят приходить многие, но и не только богатые люди, которые способны обеспечить себя для подобного места и других похожих. Инквизиция сегодня также была в зале, только вот прошла довольно-таки тихо и без особого контроля на входе, что-то попутно сказав местной охране, чтобы те отошли и рот закрыли свой на замок, ведь чем меньше знают, тем крепче спят. Их присутствие — ледяное дыхание смерти, пронизывающее каждый уголок театра.       Это был огромнейший шанс для них осквернить сегодняшний день этих животных, которые, по их мнению, жизнью не умеют своей распоряжаться и не способны вовсе на это. Они видели в них лишь кукол, танцующих под дудку греха.       Для них важной целью является истребить их всех, да в крови вдоволь искупаться, замочив в ней свои локти, когда очередной приговор будут зачитывать над одним из них. Это радость большая, которую понять не каждый сможет. Они попивают обжигающий их горла глинтвейн, горько-сладкий вкус которого лишь усиливает жажду. Выискивают свою жертву и незамедлительно находят её в лице молодого и хрупкого официанта, который бокалы с алкоголем разносит и приветливо улыбаться старается. И подозревать об скорой участи своей не может. Его улыбка, как цветок на краю пропасти, обречённая красота. Его жизнь — короткая вспышка среди кромешной тьмы.       Думает, его это не коснётся никоим образом, да вот только он ошибается сильно. Он верит в свою неприкосновенность, в то, что мир сцены, мир искусства далёк от грязных переулков. Но иллюзии рушатся быстро.       За угол темный заворачивает и чувствует, как его в тиски скручивают, руки заламывают да по ногам со всей силы бьют, чтобы тот равновесие своё потерял и не смел попытки сопротивления и борьбы оказать. Ему рот рукой костлявой закрывают, а на глазах слёзы наворачиваются, когда сделать ничего не получается. Слёзы, как маленькие жемчужины, льются в пустоту. Гадкими словами обзывают и монстром нарекают за лапы, как у чудовища лесного, а каждое слово, словно осколок стекла, вонзающийся в душу. Где-то вдалеке слышатся отголоски музыки, доносящиеся из концертного зала, контрастирующие с его тихим, болезненным стоном. Этот звук казался насмешкой, символом недосягаемой красоты и признания.       Удары сыплются градом, каждый из них — отголосок ненависти. Тьма обволакивает его, становясь вязкой, как смола, а боль пульсирует в каждой клетке тела. Он видит лишь размытые силуэты нападающих, их лица скрыты тенями, а дыхание обжигает ледяным холодом.       В это время же в главном концертном зале два главных артиста находятся и стоят сейчас на сцене, за руки друг друга держат и стараются тем самым поддержать самих себя, ведь одному умереть будет не жалко и не так, кажется, грустно. Они умело надевают те самые маски, узнаваемые только ими, начиная отыгрывать так, словно это последние предоставленные им роли, быстро расхаживая по сцене и передавая всю затянувшуюся боль своих персонажей. Маски — их броня, щит от ужаса, но они не могут скрыть дрожь в голосе и страх в глазах. В складках их роскошных костюмов, расшитых бисером и камнями, таится привкус отчаяния, горький и неотвратимый. Ложь становится их реальностью, а признание публики — единственным спасением от надвигающейся тьмы. Свет софитов режет глаза, но они не смеют отвернуться.       Чонгук забывается и замыкается в себе, кажется, окончательно представляя свою жизнь, настолько растворяясь в своей роли, будто самого себя отыгрывает. Ему каждое слово произносить приходится неимоверно тяжело, и всё, что он может сделать, так проигнорировать свою тяжесть в дыхательном пути и кровь, подступающую по венам его алым. Зал замирает, дыхание останавливается, будто все они — часть этого трагического спектакля. Время проходит достаточно быстро, но никто не жалуется, не смеет встать с мест своих мягких и тёплых, пока главный герой свои последние слова не скажет. Каждое слово режет воздух, как лезвие, оставляя за собой зияющую рану. Капля пота стекает по его виску, теряясь в густом гриме.       А когда в зале прожекторы темнеют, воздух весь испаряется от волнения и сопереживания, пьеса заканчивается, и зал с восторженными глазами и бурными эмоциями начинает скандировать их имена и слова неописуемого восторга. Шоу иллюзий, где реальность искажается и извращается до неузнаваемости, подошло к концу. Занавес падает с оглушительным стуком, отрезая их от мира реальности и погружая в сумрак кулис.       Шоу прошло на ура, а это значит, Хозяйка будет довольна. Она наблюдает из ложи с холодной улыбкой на лице. Её искусство требует жертв, и она всегда их получает.