Инквизитор против магии

«Да, есть сладострастие боли, так же как сладострастие веры и даже сладострастие смирения. Если ангелам-бунтовщикам столь немногого хватило, чтоб огонь обожания и смирения стал в них огнем гордыни и бунта, что говорить о слабом роде человеческом?»

      Каждый божий раз перед театром стоит очень сложная и довольно-таки трудоёмкая задача, с которой, к слову, танцоры и сама Амиция безупречно справляются, и это что не касается заключительных сроков. Представления — это тщательно выверенный обман, игра с чувствами, где каждое движение, взгляд, слово должны заставить зрителя поверить в иллюзию, созданную на сцене. Заинтересовать зрителей непросто, да так, чтобы в конце каждой проведённой пьесы всякий из зрителей остался в конечном итоге довольным исполнением сладких речей на сцене. Этой миловидной парочке определённо получалось расположить к себе дорогую им публику.       Они были не только красавцами по своей натуре, но и главными блестящими жемчужинами театра Вентадорн и всего Ларимара в целом. Жемчужинами, выращенными в мутной воде зависти и амбиций. Их красота была отточена, словно лезвие ножа, способное ранить не только взглядом, но и тайными желаниями.       Каждый из работников, кто находится в этом удивительном заведении, должен был милостиво благодарить Амицию за то, что ест вкусную пряную еду и носит различные дорогие наряды и украшения, о которых простые смертные не могут даже и подумать, — чего уж говорить о простолюдинах, которые, кроме серебряных монет, ничего в жизни не видели и, скорее, не увидят вовсе. Однако за этой роскошью скрывались долги, интриги и страх потерять благосклонность Хозяйки. Простые люди, видевшие в жизни лишь серебряные монеты, даже не подозревали о тёмной стороне этого великолепия.       Шёлк платьев скрывал трещины в душах, а блеск бриллиантов ослеплял от правды, что скрывалась в тени.       В этом храме культуры ценилось наблюдать за самоотверженной игрой на сцене и быть паинькой за её пределами. Но маски прирастали к лицам, стирая границы между реальностью и вымыслом. Здесь, в полумраке кулис, расцветали пороки и плелись заговоры. Запах пудры и пота смешивался с ароматом предательства, создавая удушающий коктейль интриг.       Наконец перейдя к заключению и закончив с выступлением, юноши, так же, как и в начале своей игры, перехватив руки друг друга, низко кланяются своей восхищённой публике в зале, которая, казалось бы, находится в полном экстазе от увиденного шоу. В этом поклоне чувствовалось скрытое презрение к толпе, которая так легко поддавалась обману. А после достаточно быстро убегают за кулисы, дабы привести себя в человеческий вид и привести дыхание в норму, чтобы снова выйти в зал к гостям и принять ещё больше, по их мнению, заслуженных комплиментов. Их улыбки для публики были отточены до совершенства, но за кулисами они сбрасывали маски, обнажая холодный расчёт.       Хозяйка всегда стояла на своём и была категорично против этому шествию, ибо терпеть беспорядки в доме не могла. Но когда в очередные разы она слышала просьбы от своих любимых гостей, что упрашивали её показать какую-нибудь диковинку, не могла не отказаться. В её глазах вспыхивал алчный блеск — каждая прихоть богатых посетителей была для неё возможностью обогатиться. Это также окупалось ей немалой суммой, что несказанно радовало её потребительский эгоизм; а если кто-то из них вдруг покажет что-то поистине удивительное, то и вовсе будет ценно вознагражден в два раза больше, чем обычно. Спутницы своих кавалеров уж очень любили что-то необычное и редкое, совсем непохожее на другое диво.       Амиция, словно паучиха, плела свою сеть из жадности и желаний, наблюдая, как в неё попадают её жертвы.       И Чонгуку правда нравилось этим пользоваться без какого-либо угрызения своей оставшейся совести. Его сердце было холодно, как камень, а мораль — всего лишь инструмент для достижения цели. Он и участки тела своего нагого не забывал показывать где-нибудь наедине в глубине из десятка коридоров, как раз-таки с одной из таких дам. Только вот деньги он в такие моменты прятал где-то далеко у себя за бархатной чёрной манжетой, ибо рисковал и вовсе без них оказаться. В этих тёмных углах театра царил соблазн. Амиции лучше было не знать, чем он и несколько других парней промышляют за её спиной. Порочные сделки заключались в полумраке коридоров, где каждый шёпот мог стать приговором.       — Отлично поработали, — на их лицах радостные улыбки сверкают, и они вместе, как одна, сразу же слетают с лиц, как только юноши тяжёлую деревянную дверь отворяют и, заходя в гримерную, замечают, что всю комнату тускло освещает кем-то оставленная одинокая свеча, а рядом с ней на холодном полу разбросана вся их одежда. В воздухе висел запах страха и предательства. Первое, что приходит на ум им обоим, — инквизиторы. Их тени танцевали на стенах, напоминая о неминуемой расплате.       Паника в голове не заставляет себя долго ждать: все знания, когда их учили, что делать для подобных происшествий, вдруг улетучились вмиг. У Чимина рой непонятных мыслей в голове, и спасать приходится не только себя, но и растерянную Ведьму лишь одному сильному волку, который лапы не побоится свои в крови искупать и тело на мелкие кусочки распотрошить, если это потребуется. Тьма сгущается, и предчувствие беды холодит кости. Судьба накинула на них свою мрачную вуаль, предвещая кровавую развязку.       У него в голове сразу же мысль появляется: быстро осмотреть, всё ли на месте. Последнее, что каждый из них хотел, так это чтобы забрали их последние драгоценные вещи и выручку за прошедшие дни, что давала им какое-то пропитание за стенами своей работы. Но вместо облегчения от того, что всё на вид цело, тревога лишь усиливается. Чимин судорожно оглядывается вокруг, чувствуя чужую, гнетущую атмосферу, будто смерть затаилась в каждом углу. Это не просто ограбление, это что-то гораздо более зловещее. Тусклый свет едва пробивался сквозь грязную дверь, отбрасывая зловещие тени на стены. Только вот хуже становится, когда вещи целиком и полностью находятся, но воздух пропитан запахом страха и лицемерия.       Церковь не крадёт, она уничтожает, а значит, воришек искать бесполезно — не найдут, ибо их и нет вовсе. Их цель не деньги, а души, истребление тех, кто не следует их догмам. Их вера — это темница, а молитвы — кандалы.       — Ты идёшь к Хозяйке, а я тем временем осматриваю полностью коридоры и этаж. Быстро, — Чонгук старается держать себя в руках и не подавать виду, что чем-то озадачен, но всё же обеспокоенно посматривает на Чимина, которому не то, чтобы дышать страшно — выходить из комнаты опасно. Только вот Чонгук непоколебим в своём решении и лишь указание ему даёт, что нужно делать, чтобы время не терять.       Когда тот закрывает за собой дверь, он зарывает свои руки в волосы пушистые и цвета, как смоль, стараясь вспомнить, что и где лежало до того момента, как они ушли. Воспоминания наплывают, словно кошмар, смешиваясь с тревогой.       У оборотней не только хорошая память, но и обострённая работа сенсорных органов: зрение, слух, обоняние и вкус развиты сильнее, чем у обычных людей. Этим он как раз и хочет воспользоваться, тщательно всё осмотрев. Он вдыхает запах гари и ладана, ощущая, как по коже пробегают мурашки.       Святая инквизиция, как правило, передвигалась тихо и не двигалась с целой армией: ей хватало лишь двух-трёх человек, чтобы совершить своё мерзкое злодеяние. Местный епископ и светский правитель предоставляли им всё необходимое, включая подопечных, поэтому было совсем неудивительно, что всё прошло быстро и тихо. Мысли бедную голову не отпускали и лишь сильнее запутать хотели. Их тайные тропы окутаны ложью, и их мотивы непостижимы. Они — тени, живущие по своим законам, и их правосудие беспощадно.       Почему оставлены улики? Это было настолько странно, что ни одного похожего случая не припоминается, ведь люди церкви никогда не оставляли за собой следов. Быть может, они, наоборот, хотят выдать себя? Подготовить к чему-то? Но только к чему и зачем? На эти и другие многочисленные вопросы у Оборотня явно нет разумного ответа. В коридоре слышатся странные и непонятные громкие звуки, скорее похожие на чьи-то страдающие нечеловеческие вопли, которые раздаются эхом по всему помещению. Крики пронзают тишину, словно погребальный колокол, сигнализируя о неминуемой трагедии. Чонгук мельком осматривает в последний раз комнату и выбегает в коридор, где видит неописуемой жестокости кадры. Два человека в тёмных рясах и с золотыми крестами на груди волокут Джосселина под локти куда-то наверх, но никто и не собирается помогать. Кресты блестят в полумраке, словно знамения смерти, а тени в рясах скрывают истинное лицо зла.       Звуки шагов эхом отдаются в коридоре, словно за ним гонятся призраки. Он чувствует, как кровь стынет в жилах, а сердце бешено колотится в груди. Кажется, что каждое находящееся здесь разумное существо приросло к деревянному паркету, который не позволяет им сделать даже шагу куда-то в сторону. Страх их полностью парализовал.       В чонгуковых глазах огромнейшая боль скрывается, и лишь костяшки на руках белеют от несправедливости. Чувство вины, которое совершенно сравнить ни с чем нельзя, подступает, а сердце его будто вырвано из груди и отброшено на корм собакам дворовым, да так далеко, что больше и кусочка целого найти нельзя. Вернуть на место.       — Что происходит? — Чонгук быстро подбегает к Чимину, который стоит, как-то сильно прижавшись к Амиции, потому что больше не к кому, больше не оказалось друзей и приятелей верных поблизости. Они одиноки в этом хаосе, окруженные равнодушием. А Чонгуку и не интересен этот момент вовсе. Он смотрит на того вопросительно, ожидая хоть какой-то вразумительный ответ услышать из уст напротив, чтобы оправдать можно было всю эту ситуацию, но, когда не слышит буквально ничего и видит только заплаканные глаза, бежит куда-то наверх. Гнев закипает в его венах, и он готов броситься в огонь, чтобы спасти тех, кто ему дорог.       Он был готов пойти на всё, чтобы остановить это безумие.       В его голове эхом голоса скандируют: «Помочь», «Спасти», «Уберечь». Тяжесть этих слов придавливала к земле, словно он нес на плечах обугленные руины. Он знал, что если не сделает хоть что-то, то никогда не сможет простить себя.       Выйдя на улицу, где собрался весь, кажется, народ поистине мрачного города, он видит, как столь же мрачные фигуры в капюшонах силой тащат на площадь заплаканного русоволосого парня необычайной красоты, но его выдают лишь золотисто-оранжевые глаза. Теперь каждый родную его сущность видит и истинное лицо, которое он так старался сохранить в секрете все эти годы. Над площадью витает зловещий запах предчувствия, а толпа походит на стаю воронов, слетевшихся на падаль. Крик застревает у него в горле, а в сердце поселился ледяной ужас. Судьба его друга висела на волоске, и он должен был действовать, иначе будет слишком поздно.       Его тащат по улицам и сдирают с силой то, кем он является в действительности, совсем позабыв о его чистой душе. Русоволосому вслед кричат совершенно разные ругательства и пальцем неприлично в него тыкают, а худощавый монах сухими губами зачитывает приговор. На его суровом лице горят священной яростью впавшие глаза. Обвиняемый молит о пощаде близко стоящих людей не допустить того, о чём будет каждый жалеть на этой площади, но палачи всё остаются непреклонными. Мольбы тонули в гуле ненависти, словно камни, брошенные в бездонный колодец.       Фанатичная вера заставляет их проливать всё новую кровь во славу Господа. Под ликование толпы грешника пожирает пламя, и в глазах напротив, которые видят всю эту дьявольскую страшную картину, гнев начинает пропитывать каждый уголок тела монстра. Оранжевые языки пламени лизали тело, превращая его в пепел, а ликование толпы звенело в ушах, как похоронный колокол.       Чонгуку бы уйти, да так тихо, чтобы его ни одна душа не видела и не заметила, но он стоит там как вкопанный и даже шелохнуться не может. У него нет никаких сил, он забывает о своём дыхании и что вообще ему положено моргать, но сделать ничего с собой не может, крупно выдавая себя. Он чувствует себя запертым в клетке из собственного бессилия. Горький комок подкатывает к горлу, обжигая холодом.       Этот день он клянётся никогда не забыть. Такое попросту нельзя вычеркнуть из своей головы. Он словно выжег его на своей душе, оставив незаживающий шрам. Кровь стучит в висках, напоминая о несправедливости.       Он перевоплотиться хочет в свою родную, бурого цвета шкуру и разгрызть глотку каждому, ощутить вкус их крови, пролить ее на грязные камни площади, да пережевать и вместе с костями проглотить, кто хоть как-то причастен и виновен в столь злосчастном деянии, но его за руку нелихо хватают и тащат куда-то в переулок между домов. Тень скользит, как змея, и увлекает его с собой от этого кошмара. Внутри клокочет ярость, готовая вырваться наружу звериным рыком.       Он видит лишь капюшон багрового цвета и рык свой сдавленный пытается удержать глубоко внутри себя, чтобы окончательно не зарычать. Зрачки цвет меняют на джосселинов, отражая гнев и ярость, и руки Инквизитора перехватывает так, что сталкивает чужой затылок с кирпичной стеной с правой от него стороны. Чонгук в горло тому впивается своими длинными когтями и смотрит внимательно в глаза напротив, кажется, вечность, хотя проходит всего какая-то секунда после того, как юноша пытается защититься и рывком достает из своего кармана мантии аконит. Запах крови и страха наполняет затхлый воздух переулка. Глаза Инквизитора расширяются от ужаса, а из горла вырывается хрип.       — Ты что себе позволяешь? Ты хоть знаешь, кто я такой? — Чонгук лишь бровью ведёт, а после открыто и нагло смеётся тому в лицо и пренебрежительного взгляда своего не забывает продемонстрировать, которого понабрался у своей хозяйки.       — Знаю, и что с того? Ты всего лишь безумец, который искореняет ересь, потому что являешься таким же религиозным фанатиком, как и все остальные. Твой Бог не спас того человека, так что не пытайся прикрывать свою жестокость верой.       — Я спасаю твою жизнь, а ты говоришь мне, какой я сейчас негодный? — Инквизитор ловко убирает сильные руки со своей шеи и пускает молнии из своих глаз, отступая на два шага назад, чтобы снова не заработать следы от монстра напротив него, иначе с ним будут разговаривать совсем по-другому или так же, как с тем бедняком на площади, если смогут что-то неладное заподозрить. В его взгляде плещется страх, но он пытается скрыть его за маской высокомерия.       — Я не просил тебя вмешиваться туда, куда тебе не следовало, а уж тем более заговаривать со мной. Если кто-то узнает — тебе и мне будет конец, — он обойти пытается и уйти хочет наконец, ибо уже жалеть начинает не в первый раз за сегодня, что вообще согласился на подмену. Не было бы его сегодня на смене, не было бы ничего из того, что сегодня произошло.       На его лице отражается только усталость и отчаяние. Всё это было ошибкой. Он чувствует себя пешкой в чужой игре, обречённой на поражение.       — Ты никуда не пойдёшь, ты вообще видел себя со стороны? Да каждый второй, кто там сейчас находится, мог связать тебя и увести в подземелья, а там бы с тобой точно не вели поучительные беседы, как сейчас это делаю я, — Инквизитор путь пытается собой загородить, хоть это и не совсем у него получается. Он выше его на целую голову и точно уж сильнее: может убить его в этом переулке прямо сейчас и глазом не моргнуть при этом, но тот верит, что Оборотень так не поступит. Ветер завывает в узком проходе, словно предчувствуя беду, и бросает зловещие тени на бледное лицо Инквизитора. Над ними нависает тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием и тихим стуком сердца.       Он разумнее всех тех, кого он видел в последнее время в этом городе безнаказанности.       — Ты теперь доблестный рыцарь? — Чонгук полностью игнорирует упрёки в свою сторону и немного наклоняется вперёд, чтобы позабавиться в очередной раз и лица их на один уровень установить. В глаза напротив пристально всматривается и думает о том, сколько вообще смелости в негодяе, что пытается с ним разговаривать и от чего-то огородить, защитить. Его взгляд, острый и холодный, словно лезвие клинка, пронзает Инквизитора насквозь. Кажется, в зрачках Чонгука пляшут тени от костров, на которых сжигали неугодных.       — Можешь считать как хочешь, но советую тебе успокоиться и прийти в себя.       — Больше даже не смей мне на глаза попадаться, — Чонгук произносит эти слова настолько тихо и настолько громко для Инквизитора, что тот лишь оступается и в сторону отходит, он больше не смеет ему дорогу преграждать и убеждать в чём-то. В его голосе звучит не просто угроза, а приговор, от которого кровь стынет в жилах.       Вся улица пропиталась в тишине и во мраке. Нельзя было не сказать с уверенностью, что каждый прихожанин уже успел услышать о том, что случилось на главной улице города. Очередная казнь на площади не заставила себя долго ждать. На мостовой остались темные пятна — безмолвные свидетели пролитой крови.       В глазах церкви любая ересь — идеология революции, покушение на мир и стабильность. Для власти было обычным делом, естественно давить в зародыше любые оппозиционные идеи. Их здравый смысл был пропитан страхом и алчностью. Это было лучшее топливо для их власти.       Не фанатизм, а здравый смысл диктовал церковникам любыми средствами сохранять выгодный им порядок. И этот «здравый смысл» пах гарью и человеческой плотью.       Пока правила церковь, люди жили в страхе за свою жизнь, и убитым мог быть каждый: не только выдающиеся существа, которые обитали бок о бок со смертными. Слабый народ должен был верить в святую миссию Матери Церкви — платить десятину и подчиняться. О другом и речи не должно было быть, а если кто-то попытается порядок изменить и попробует подчинить себе здравые умы, тому и не жить вовсе. Да будет так. Колокола звонят погребальный звон, разнося весть о жестокости и несправедливости по всему городу, а их медь хрипит и давится, словно в агонии.       Чонгук идёт по слабо освещённым от фонарей улицам туда, куда глаза глядят, лишь бы не в театр, не к тому кровавому пространству и желательно подальше от самого себя. Он завыть во всё горло хочет от утраты и горя, но когтями в ладони впивается и сразу же открытые кровавые раны получает. Физической боли совсем не чувствует, а душа давно уже изрезана и растоптана на части, отсюда и мысли отчаянные пролетают. Теперь можно было смотреть на свои руки и не находить разницы: что внутри, что снаружи — один кровавый хаос.       «Я не хочу так жить».       «Я умереть хочу».       Он долго думает о том, могло ли случиться всё по-другому. Могла ли жизнь быть другой? Ведь могло и не быть этих глупых, на его взгляд, законов, традиций и кодексов. Он много раз видел в своих снах чудесную и долгую жизнь без алых пятен, без лжи и негатива, но каждый раз, когда он просыпался, видел всё те же отвратительные стены его комнаты, давящие на него с четырёх сторон. Стен, исписанных призрачными надеждами и несбывшимися мечтами.       Каждый раз ему всё тяжелее нести этот груз на своих плечах, и только самому Богу известно, когда его терпение кончится. Кажется, даже боги отвернулись от этого проклятого города.       Вернувшись в театр после полуночи, каждый артист и музыкант, находившийся всё ещё в холе, не мог никак прийти в здравый ум. Этот день был действительно адским, и все те дьявольские эмоции не хотят никуда отступать, норовя отомстить каждой живой душе за тот проступок, что они совершили. Сегодняшний день был снова уроком для каждого из них, и никому теперь не известно, с чем они могут столкнуться завтра, послезавтра, через месяц или через год. В воздухе витает запах страха и отчаяния, словно театр превратился в склеп, где похоронены надежды.       Будут ли они все живы или будут так же, как и другие, захоронены в безымянных могилах. Судьба висит над ними дамокловым мечом, готовым в любой момент оборвать нить их жизней.