Инквизитор против магии

«Разлука — это не исчезновение, а превращение. Тот, кто уходит, остаётся эхом в тишине, отражением в запотевшем стекле, дрожащим светом свечи на грани угасания. И хотя шаги стираются временем, их отголоски навсегда живут в сердце».

      Когда возвращаешься к своему любимому делу, на душе лишь одно облегчение и наслаждение появляется, и это никак оспорить невозможно. Чонгук до дрожи в груди обожает и благословит свою работу, которая принесла ему кров над головой и пищу, не такую, как крестьяне своему рогатому скоту дают, а достойную. Он помнить всю доброту обязан, что ему Хозяйка оказывает, ведь если не она, он бы здесь сейчас не стоял, не отплясывал и уж точно своим лицом обворожительным не сверкал.       Но порой за всё нужно платить, и порой это оказываются далеко не деньги, а чья-то бедная жизнь, кому-то не угодившая.       Оборотень просыпается достаточно рано, он не позволяет себе нежиться в тёплых покрывалах, а сразу, поднимаясь, накидывает на себя тёплые одежды. Ему не терпится разузнать о новой программе: что они будут делать, как будут выступать и, самое главное, кто окажется в числе приглашённых из почтительных особ? Эти ответы ему нужны сейчас же. Он не забывает про рядом лежавшего с ним юношу, ему хватает перевести свой взгляд на бархатную кожу и безумно красивое лицо, как его глаза чуть ли не сразу же пламенем загораются.       Он до сих пор поверить не может, что этот ангел во плоти теперь с ним, теперь ему полностью принадлежит.       Чонгук старается чужой сон не нарушить и совсем беззвучно свои конечности передвигает. Ему самому зябко становится, когда его голая спина с нагретых одеял приподнимается, но от своей затеи не отказывается, лишь на чужой груди свой взор заостряет да на багровые отметины отвлекается. Любуется шедевром своим и в памяти сегодняшнюю ночь прокручивает раз за разом, будто пластинку воспроизводит на повторе. Ему безумно нравится, вот и отвлечься ни на что больше не может, потому что, скорее, не хочет.       Оборотень в полный рост встаёт перед большим зеркалом и внимательно вглядывается в своё отражение. Он пристально рассматривает свои черты, каждую мельчайшую морщинку и каждый свой шрам на лице, но в его глазах всё ещё в это время светится надежда и решимость, ведь перед ним стоит особенный день — день, который может изменить его жизнь целиком и полностью, если что-то пойдет не так. Именно сегодня он хотел продемонстрировать свою силу, уверенность и готовность насладиться моментом, который, быть может, окажется переломным.       Он обещает себе прямо здесь и сейчас, что бы то ни было, держать себя в руках и не поддаваться своим демонам. Не поддаваться искушению и не идти в бой на рожон, он обещал Тэхёну, что больше не поддастся своим эмоциям.       — Те, кто контролирует свой гнев, обладают большим пониманием; те, у кого вспыльчивый характер, будут совершать ошибки.       — Считаешь, что у меня скверный характер и я тебе не подхожу?       — Считаю, что ты должен быть аккуратен со своими эмоциями. Мы обретаем великую силу только тогда, когда контролируем свои эмоции и проявляем терпение, в отличие от тех, кто позволяет своему гневу взять верх.       — Не стоит переживать за меня, мой ангел.       — Я лишь даю тебе напутствие, или ты забыл с кем связался?       Улыбка сама собой появляется на его спокойном лице. Он своими губами повторяет каждое слово, сказанное своим любимым, и поверить не может в то, что так сильно мог в любовные чувства окунуться. Подавно утонуть в них с головой и даже не пытаться выбраться, низойти на сушу. Поправляя напоследок свои смольные волосы, он, полностью собравшись, наконец выходит из комнаты, попутно с этим же рассматривая вздымающееся, мирно спящее тело, убегая от мыслей всё бросить и кинуться к нему в объятия.       Прогуливаясь по длинным коридорам Вентадорна, Чонгук уже может прочувствовать всю сказочную атмосферу главного зала театра, где всё насыщенно трепетным ожиданием и суетой. Повсюду царило беспокойное движение, суета, шорохи и гул шёпота. Завеса поднята, а артисты, увлечённые в своих подготовках, разбросаны по сцене. Красочные костюмы, блистающие аксессуары и ухоженные лица создают впечатление лишь только невероятной красоты. Макияж роскошных цветов, наносимый тонкими кисточками, превращает артистов в настоящих аристократов, готовых завоевывать чужие сердца своей игрой.       Аромат французских духов царит повсюду, создавая облако мистики, которое готово было расстаться с ними только после финального поклона. Танцоры, привыкшие к светскому обществу, шли сквозь это облако самодостаточно и в то же время с трепетом, ощущая энергию, которую внушали завораживающие стены театра. Светящиеся люстры, украшенные огромными кристаллами, предлагают свою мягкую и жизнерадостную иллюминацию.       В то же время багровые занавесы, царские кресла, блестящий паркет и мраморные статуи образовывают захватывающий эстетический ансамбль.       Позади чёрных портьер и бросающих длинные тени истлевших времён декораций, за парадной сценой, происходит воистину кипящий труд и таинственная подготовка к выступлению. Каждый из них в своём костюме и маске, они тщательно изучают роли и исполняют упражнения для сохранения ясности голоса или акробатических умений. Разговоры за сценой, звуки музыкальных инструментов и специальных эффектов слились в одну мощную симфонию подготовки к историческому моменту.       Оборотень видит Амицию и своего друга рядом с ней, торопится, но и бежать к ним не смеет, не хочет отвлекать от разговора. Вскоре рядом становится и пытается хоть как-то с Чимином обговорить да поговорить достойно, не в спешке и без капризов прочих.       — Что тебе, Чонгук?       — Ты не рад мне? — вопросом на вопрос отвечает, не обращает внимания на это, лишь на то, с каким тоном его близкий человек с ним разговаривает.       — А должен быть? — разворачивается и уходит, даже в глаза не смотрит, хотя раньше такого поведения не смел показывать. Уважал его и называл братом старшим, его опорой.       — Что я мог сделать, чем заслужил твою немилость?       — Ты чуть не убил Хосока, помнишь? — разворачивается резко, своими глазами пылающими на него глядит. Видно, как злится и как в руках себя держать не может, Юнги нет, придется самому успокаивать потом. Так было всегда, и как жаль, что он это сейчас забыл. — Ты привёл сюда чужака, Чонгук. Мало тебе? Уйди с дороги, — совсем не страшно, только смешно до боли в груди от того, как это абсурдно звучит.       — Не тебе решать, что мне делать, а что нет, Чимин. Всему есть свой предел, — чувствует, как кровь в жилах начинает закипать, неужели заслужил? Неужели правда виноват в том, что так сильно влюблён?       — Твоя вина лишь в том, что ты уходишь от прописанных правил и не думаешь ни о ком из нас, — будто мысли читает, сам на его вопрос отвечает и уходит. Всё так же тихо и без всяких эмоций.       Чонгук не бежит за ним, не требует объяснений и не просит прощения, совсем этого не хочет. Он сам лично знает, что не виноват, потому что невозможно не влюбиться и невозможно не быть счастливым, если так сильно этого желаешь. Он желал и получил своё, сейчас, в данную минуту, он окутан яркими чувствами не к соратнику своему, а к что ни на есть к врагу, и это неправильно. Знает, соглашается, но связь запретную не готов прекращать.       Эта запретная любовь жила в их сердцах, сливая их души идиллией и бурей. И хотя они прекрасно знают, что страдания будут присутствовать в каждом их мгновении, они продолжают наперекор всему бороться и не сдаваться. Потому что верят, что таким образом будут настоящими героями своей начатой истории, крылья которых не могут быть сломлены никаким образом. Они не смогли себя сдержать, не могли держаться в стороне от глаз мира, которые в конечном итоге разглядели их связь. Подстерегаемые предрассудками и осуждением, они стали мишенью для тех, кто не понимал силы и этой красоты влечения.       И когда каждое дыхание становится бесценным и каждый миг — лучшим в жизни, запрет уступает место магии и чуду, которые рождаются только в их объятиях.       — Тебе стоит понять, что теперь ничто не станет прежним, ты сделал свой выбор и поэтому пройди его со своим спутником достойно, — чужой женский голос вырывает из раздумий.       — Почему вы дали мне добро на этот союз? Почему сразу же не выгнали, как узнали? — поворачивается к ней. Смотрит исподлобья, внимательно ждёт и хочет наконец эту тайну разузнать, почему позволено вдруг стало, когда наоборот никогда не было.       Амиция тяжело вздыхает, переводит свои глаза яркие на подчинённых своих, рассматривает каждого и в воспоминания окунается. Монолог свой начинает издалека, да так, чтобы Оборотень понял, что чувства эти запретные жизнью ему обойдутся, если себя и своего возлюбленного защитить не сможет.       — Всё, что ты сейчас видишь, досталось мне не спроста совсем. Только через мою боль и мои слёзы, которых больше не найти внутри моего сердца. Я отказалась от многого ради этого места, и я отказалась от человека, которого любила и которого боготворила всем своим чёрствым сердцем.       Кажется, осознание начинает приходить в его голову, только спросить не решается, намекнуть боится, потому что надумать мог всякого. Амиция чувствует и положительно на его сомнения откликается, подтверждает их.       — Да, ты правильно всё понял. Сокджин — тот самый человек, которого я любила, — она уводит свой взгляд на другой конец помещения, ей почему-то этот разговор даётся совсем тяжело, не так, как она могла себе это представить. — Тогда, когда мы были ещё молоды, всего этого не было. Церковь не была настолько жестокой, каждому из нас хватало лишь предупреждения, что такие, как мы, не могли видеться с людьми чистыми, — она, разворачиваясь, уходит к мягким креслам и садится на одно из них, за плечи себя обнимая и ногу на ногу складывая. — Разлука была нашим вечным спутником, поэтому мы привыкли жить в душе друг друга, проводя дни в одиночестве, мечтая о беззаботном будущем, когда никто не сможет разорвать наше общение. Но время шло, а преграды росли. Нам приходилось прятаться, скрываться, обманывать близких, чтобы продолжать видеться, — она сама смеётся с своих слов и воспоминаний, которые таким грузом засели у неё в груди, рядом с сердцем.       — Почему вы решили довериться мне, рассказав всё это?       — Потому что не хочу вам судьбы такой же. Не хочу, чтобы вы всю жизнь только лишь вспоминали друг о друге. Не сделайте таких же ошибок, как сделали это мы.       Чонгук впервые ей не отвечает, видит её подкошенное состояние и уходит прочь, лишь только мысленно благодаря за слова подстерегающие и напутствия добрые. Он оставляет её наедине с собой, а у самого сердце начинает болеть, ибо искренне сопереживать начинает. Он уходит к своей группе и пытается разбавить свои мысли своей работой, но в ушах лишь гул один стоит, лишь слова одни раз за разом повторяются: «Не сделайте таких же ошибок, как сделали это мы».       Ему стоит только почувствовать нежные прикосновения на своей спине, как еле заметная улыбка сама появляется на его лице, затмевая все негативные и напряженные эмоции.       — Почему ты сегодня утром ушёл?       — Мне нужно было спуститься. К тому же, я думал, ты захочешь ещё поспать, не стал будить.       — Больше так не делай. Не оставляй меня.       Тэхён последнюю фразу всё тише произносит, по чужим лицам проходится, заметить, что их кто-то подслушивает, не хочет. Только вот Чонгука это больше не заботит. Его всю жизнь только и окружают чужие сплетни да взгляды осуждающие. В этот раз он не позволит им сломить себя, сломить в первую очередь Тэхёна своим никому не нужным мнением.       — Хорошо, мой ангел. Я больше не оставлю тебя, — замечает, как впервые родные глаза гореть начинают, и не может на это без теплоты в сердце смотреть. С верхушки головы до кончиков пальцев всё тёплой лавиной от этого взгляда расплавляется.       — Кажется, тебе нужно идти, там тебя зовут.       — Я вернусь к тебе сразу же, как закончу, ты можешь посидеть вот здесь, — на губах его сладких поцелуй нежный оставляет и убегает, не поворачиваясь, чувствует, как тот ещё долго будет оглядываться, а после улыбаться совсем беззаботно от этого жеста.       Оборотень присоединяется к танцорам, слушает внимательно и вникает в новую постановку, что должна была влюбить в себя всех и каждого без исключения. Маски рассматривает нечеловеческие, устрашающие даже, и сам мурашками покрывается от представления готового образа и исполнения. Ему вновь одну из главных ролей поручают, и он не мог в этом никак сомневаться до этого прежде, потому что одним из ведущих танцоров является.       — Только лица их представьте, когда мы взойдём на сцену в этих плащах! — крики и гул с другой стороны сцены не давали сконцентрироваться. Музыканты, что исполняли основную и одну из главных композиций вечера, постоянно отвлекались на чужие голоса и терялись в нотах, играя совершенно другие мелодии.       — Не могу дождаться вида их яростных физиономий, что же они нам здесь сделают?       — Они совсем позабыли, кто и где является королём!       — Они получат вдоволь за жизнь Джосселина и Розанны!       Чонгук моментально ёжится от упоминания женского имени и не может совладать с собой, комок в горле поперёк ему встает, а руки в кулаках невольно сжимаются да глаза темнеют. Оборотень юную девушку с яркими веснушками вспоминает, вспоминает её ярко-рыжую шерсть и глаза золотые, лучистые, как солнце. Сестра Хосока, та самая, которую он посмел очернить. Он успел позабыть про это, но чувство стыда и воспоминания начинают его потихоньку сжирать.       Всем нутром своим чувствует, как демоны его кости в теле обгладывают и откидывают собакам дворовым.       Он не замечает и приход Амиции, которая пришла разобраться с теми, кто порядок и тишину нарушает, воочию все эти гнусные и громкие крики послушать. От которых лишь гневом и местьюнесётза несколько миль. От этого червивого места больше ничем другим и не пахнет. Голова раскалывается, болит жутко, а в висках пульсировать ужасно начинает, будто вот-вот кончина его придёт. Ему бы уйти отсюда да в холодной воде своё лицо стыдливое умыть, но сил никак не находит. Снова терпеть выбирает.       Одетые в маски и плащи жутких образов, артисты выглядят призрачными фигурами, сливающимися с тенями. Замершие в позах, с натужными выражениями на лицах, они исполняют сложные фигуры и причудливые движения, создавая вихрь загадочной композиции. Все они — мастера своего искусства, способные передать эмоции и мысли через каждый танцевальный шаг. Их движения плавны, но одновременно столь же энергичны, словно молнии, пронизывающие воздух. Плащи, поднимающиеся вихрем и волнами, льются по сцене, создавая иллюзию бурлящего потока эмоций и волнений. Маски, холодные и непроницаемые, скрывают истинные лица исполнителей, оставляя зрителю лишь принять восприятие души, замерзшей в безмолвии.       От этой картины глаза горят и душа в пятки уходит. Сегодня будет тот самый день, когда души невинных вознесутся над этой сценой и будут каждого живого кусать своими длинными и острыми зубами. Амиция чувствует приход сегодняшней судной ночи и руки в кулаках лишь потирает, молчит и до конца о своём плане никому не говорит. Она на Тэхёна глазами невинными смотрит, а сама его на спокойную жизнь в театре променять хочет, радуется, что Чонгук глуп и настоящего умысла пока не понимает.       Ей терять нечего, а если её будет ненавидеть ещё один человек на этой планете, ничего не изменится. Она, увы, не бессмертна, а люди церкви просто так не отвяжутся. Жизнь за жизнь, и пусть что будет.       В промежутке между закатом и наступлением полной темноты величественные сумерки окутывали окрестности, принося с собой атмосферу загадочности и таинства. В театре, который был освещён только тусклым светом горящих свечей, собрались гости различных рангов и состояний, стремясь уйти из повседневной рутины и погрузиться в волшебный мир искусства на несколько часов.       Они с нетерпением ожидали начала представления, сидя на мягких велюровых креслах, превращенных сказочной обстановкой в неповторимые престолы высокого искусства. Вся аудитория дышала одним ритмом, полная предвкушения и энтузиазма. Однако не все присутствующие пришли сюда только ради радости от прекрасного искусства. Некая зловещая аура окутывает их, их одежду и восхитительные маски, скрывающие самые тайные помыслы.       За этим ожесточённым внешним видом скрывается другой, более тёмный мир.       В эту судорожно завораживающую ночь приглашённая инквизиция проявляет свою общую черту — наблюдение и контроль. Они настойчиво следят за всеми посетителями, а их церковное одеяние только усиливает ощущение власти и опасности, которыми они обладают. Ожидание окутывало театр, когда всё внимание переключилось на гостей инквизиции. Каждый шаг, каждый жест вызывал невероятное напряжение и трепет в воздухе. Взгляды зрителей были захвачены, их сердца начали биться сильнее при каждом манёвре загадочных гостей.       Millic — Treasure Island (Feat. HAN)       Танцоры не заставляют долго себя ждать, они выбегают из-под кулис, словно фурии, и окутывают собой весь зал. Чонгук находится в первой шеренге, он, как и немногие другие, открывает сегодняшнее выступление. Их главная задача — создать напряжение для тех нелюдей, кто решил незаконное правосудие ввести, показать, что они далеко не слабы и отпор могут незамедлительный дать. Инквизиторы сидят за отдельными столами, для них выделены лучшие места в первом ряду, и артисты не могут этим не воспользоваться. Они пробегают мимо них и легкие касания на одеждах оставляют.       Повторяют трюк свой незабываемый, про который молвилось так долго и по всей округе рассказывалось.       В помещении всё ярким светом от свечей отдаёт, тени играют на стенах и создают устрашающие отблески. Создаётся атмосфера судной ночи, где сегодня каждый будет сам за себя. Где у каждого будет лишь одна миссия — остаться в живых. Тэхён не послушал указания Чонгука, остался и затаился за сценой. Он пообещал себе такое зрелище ни за что не пропустить. Любит танцы и любит Оборотня, а видеть это в одном воссоединении слишком прекрасное зрелище для его людского обычного взгляда.       Инквизитор такое зрелище не привык видеть и не привык совсем видеть, как люди к другу-другу так близко стоять могут, да мест сокровенных интимных касаться. Он вырос и воспитывался не в такой обстановке, поэтому для него всё это чуждо. Ненароком совместную ночь с любимым вспоминает и чувствует, как его щёки алым румянцем заливаются, а сердце стучать бешено начинает. Вспоминает и повторить хочет, своим же мыслям поверить не может, ибо никогда и не думал о таком прежде. Позволить попросту не мог, он за каждые действия и мысли перед Господом Богом отчитываться будет да за свои грехи лично ответит.       Его взгляд скользит по гостям, по его уже прошлым «коллегам», да вот только разглядеть почти ничего не может, потому что темно очень. Решает ближе подойти и крадётся, словно кошка в ночи, чтобы ни одна душа не смогла его заметить и узнать. Ему же только худо от этого будет, если отец узнает, ему не жить потом вовсе на этом свете. И шагу не успевает сделать, чтобы ещё немного приблизиться, как его сразу же за шкирку берут и назад неприятно тянут. Он не успевает свои запуганные глаза поднять, как его чужой голос сразу же перебивает.       — Совсем с ума сошёл? Кто тебе сказал, что ты туда выйти так легко можешь? — перед его лицом недовольная Ведьма руками машет да голос всё громче и выше поднимает, потому что злиться начинает на этого человека, и какие он им всем неприятности создает.       — Теперь и ты отчитывать меня собрался?       — Ты мешаешь мне работать, так что сядь на одно место и сиди не двигайся.       — Не в праве указывать мне, я не сделал ничего плохого.       — Ты уже это сделал, — Чимин терпение своё последнее теряет, хочет задушить этого смертного, но в руках себя держит. Знает, что рядом с ним же окажется, если с его головы хоть один волосок упадёт. Чонгук лично об этом позаботится. — Ты пришёл в это место, и это твоя самая большая ошибка.       Он сквозь зубы последние слова выговаривает и прочь уходит. Ему здесь делать нечего, а этому Инквизитору он ничего доказывать больше не будет. Не его это забота — человеку про его безопасность говорить, если его слушать никак не хотят. Чимин знает исход этой истории, вот и закипает каждый раз, когда эту милую парочку на своём пути видит. Искренне за своего давнего друга переживает и боится безумно, что прав окажется и что вот-вот потерять его сможет. Он от этих мыслей избавиться не может, лишь наоборот, их всё больше и больше становится, как назло, в его голове.       В это же время танцоры исполняют свой танец. Их грация и изящество заставляют каждого прийти в изумление и восторг от такой поистине завораживающей картины. Театр «Вентадорн» именно этим и славится, он был не просто таким одним в округе, но и что ни на есть эксклюзивным местом, имеющим в себе такое количество талантов. Каждый артист — это самый яркий алмаз на самом дорогом колье. Первая партия проходит, и Чонгук с остальными уходит за кулисы. Его сильная грудь под чёрной льняной рубашкой учащённо вздымается, а он сам жадно глотает воздух и не может отдышаться, будто отдал всего себя на этой сцене.       Ему непривычно вот так заново вернуться на сцену, будто всё происходит с ним в первый раз.       — Почему ты не ушёл? Разве я не сказал ждать меня?       И смысла скрываться больше не было, Тэхён выходит из своего убежища и утыкается глазами в пол, лишь бы не смотреть на такого сейчас недовольного Оборотня.       — Как я могу уйти, когда тут такая атмосфера, да и к тому же инквизиторы находятся в зале!       — Вот именно, инквизиторы в зале, — он специально выделяет эти слова и, расстёгивая ещё две верхние пуговицы на рубашке, поворачиваясь своим корпусом к человеку, — почему не смотришь на меня?       Тэхён теряется, ответа на этот вопрос совсем не находит, поэтому продолжает смотреть куда угодно, но не на Чонгука. Он свои смущённые глаза на него поднимать не хочет, вот и мнётся рядышком, с одной ноги на другую перемещается. Оборотень с этого лишь удивляется, понять всё не может, чему здесь смущаться и неловкость свою бессознательную проявлять. С другой стороны же, умиляется лишь и сам первый шаг навстречу делает, джентльмена из себя показывает и рассмеяться этой мысли хочет.       Инквизитор лишь Бога благодарит, что здесь никого нет, когда Чонгук его за талию тонкую к себе тянет и к своему телу горячо прижимает. Он долго не церемонится и губами по чужим щекам мажет, поцеловать безумно жаждет, будто вот-вот умрет сейчас без ласк этих человеческих. Никогда бы не подумал, что так в ком-то нуждаться станет, но его это и не пугает, он наконец дышать свободной грудью начал, потому что счастье божье познать смог. Оборотень находит чужие губы и прикасается к ним нежно своими же.       Тэхён для него что-то невообразимое, словно нежный лепесток, который попал в его колючие руки и душу познать его чудовищную смог. Они теперь жить без друг друга не могут и поэтому лишь ради этого жить продолжают, потому что всё остальное не так для них значительно теперь стало.       — Мы не можем, вдруг нас кто-то увидит, — Тэхён через силу сам этот поцелуй желанный разрывает и отстраниться пытается, только вот не выходит. Чонгук игнорирует его слова и за запястья нежные хватает да к себе всё ближе его тянет. Он оторваться никак не может, поэтому и продолжает судьбу искушать.       — Плевать, я не хочу отпускать тебя, — Оборотень не церемонится, совсем забывает про тот факт, что человек вообще еле-еле поспевает за ним. Ему это не мешает, он скорее по-хозяйски с чужим телом обходится и всё же отступает на шаг, чтобы Тэхёна в укромное место отвести.       Они выбегают из-под кулис и стремятся куда-то, прочь совсем забывая про выступления. Чонгук сам их откладывает и обещает, что, когда вернётся, придумает, что сказать Хозяйке и всем остальным. Мгновение неуловимого рая, куда они смогли ускользнуть от всех посторонних людских и не только глаз. Оборотень хочет это время подарить своему любимому, хочет ещё раз тому доказать, как человек ему важен и нужен, и что лишь о нём только думает и лишь только его всего желает. Заполучить целиком и полностью хочет, никому и кусочка оставить не желает.       Ночной театр воплощает их сокровенные желания и тайные страсти, а фонари, наподобие звёзд, играют своим светом, словно искры, разбросанные по ночному небу. Любовь витает в воздухе, обволакивая сердца двух главных героев, заставляя их забыть обо всем, кроме друг друга. Уводя Тэхёна всё дальше и дальше, Чонгук выбирает спрятанный уголок в лабиринте коридоров, где покрытые кровью портьеры свободно плывут на ветру. Они знают, что в этом тайном укрытии время остановилось и каждая секунда принадлежит только им двоим и никому больше.       Искушение охватывает их, словно волшебный покров, и в одно мгновение они сдаются его силе. Их горячие поцелуи благодарят ночной воздух за свою тихую и поучительную магию. Чонгук больше не старается сдерживать себя, ещё большей наглости набирается, когда Тэхёна к стене прижимает и его ноги своим коленом разводит. Его от одного смущённого вида напротив только забавляет и возбуждает сильнее. Понять никак не может, как в этом человеке всё самое идеальное для него оказалось, а Тэхён покорно всё принимает, с головой ныряет в пучину ощущений сладких.       Священник от этих ласк теряется, он всё больше разум свой теряет от поцелуев жадных и касаний горячих, которые по всей коже самыми большими и памятными отпечатками остаются, сколько ни мойся, не избавишься от них. Тэхёну с каждым разом всё тяжелее этому соблазну противостоять, его тело будто на две части разделилось, где один просит и возжелает, а другой от беды пытается его уберечь. Но даже в самых красивых сказках порой побеждает зло, и Инквизитор мысленно сдаётся. Отказать попросту не может.       Чонгук своими ладонями под чужую ткань всё настырнее лезет, тем самым человеку даже свежего воздуха вздохнуть не даёт. Он будто впервые каждый его миллиметр чистой кожи изучает под собой и будет самым большим лжецом, если скажет, что ему это нисколечко не нравится. Нравится обрывистое дыхание слышать и губами своими вздохи такие открытые и низкие ловить. Тэхён пытается свой рот прикрыть, потому что всё ещё есть место для размышлений, есть место для мнения чужого, и Оборотню это очень не нравится.       — Я хочу тебя прямо здесь и сейчас, — про свои желания явные молчать не хочет, скорее и вовсе не собирается. — Если хочешь, мы прекратим, лишь скажи мне, — горячо в его губы дышит, поцеловать не забывает, тем самым ещё больше соблазняет под ним тельце бедное.       У Инквизитора щёки горят от таких заявлений, но и в узких штанах у него становится всё места меньше. Он не отвечает, лишь за новым поцелуем тянется и своими руками чужую шею обвивает да на себя сильнее тянет и расстояние до минимума сокращает. И если была бы у них такая возможность, то они бы в эту же секунду в одно целое воссоединились. Оборотень бы ни за что не отпустил, сам бы помог одним целым на всю жизнь стать.       Чонгук это за скрытый положительный ответ принимает и разворачивает Инквизитора к стене, попутно ноги его вновь раздвигая. Безумно держится от того, чтобы ему грязных своих мыслей на ушко не шепнуть да не вогнать снова в краску. Его ладонь ложится на красивые округлые бёдра, и больше ждать не может, ни себя, ни любимого томить не хочет в ожидании и избавляет их от одежды лишней на ногах. Чужие руки на стене закрепляет, а свои на талию бархатно-нежную умещает.       Тэхён в этой позе изумительно смотрится, и Чонгук сильно жалеть начинает, что не повёл их в его комнату, что не раздел его там целиком и что не сможет рассмотреть сейчас во всех ракурсах его ещё раз. Оборотень, словно маньяк, на свою жертву охотится, но так безумно любит, что никогда бы ему плохо не сделал и не сделает больше. Обещает себе и слово всевышнему даёт, а с этим и веру чужую принимать начинает.       Оборотень соединяет их тела в одно единое целое, а у Тэхёна глаза в это время закрываются от удовольствия запретного. Сама только мысль о том, чем они здесь занимаются, заставляет его щёки вновь всполохнуть красным огнем. Чонгук всё чувствует, безумно нравится Инквизитора таким видеть и никому другому никогда не позволит на картину такую, что ему лишь досталась, посмотреть. Внезапно собственником и ревнивцем себя ощущать начинает, только вот поделать с этим ничего не может. Этим вечером они будут наслаждаться друг другом так долго, как смогут, и Оборотень ещё долго не отпустит человека, пока не насытится им до последней капли.       Вентадорн становится их убежищем, где бесчисленное количество эмоций сводят их к грани разума. Это место, где их желание зародилось и взорвалось, где они нашли друг друга и переплели судьбы своих сердец. Вместе они смешиваются с театральным волшебством, создавая поразительные картины чистой любви и интриги. В этих стенах они отдавались друг другу с полной отдачей, зарываясь в объятия и исчезая в мире своих собственных фантазий.       В это же время все остальные артисты театра собрались на сцене в натянутом ожидании. Все они до сих пор осознают, что на кону не только их собственные судьбы, но и судьбы всего искусства, которое подвергалось сомнению и опасной страждущей власти. На сцене царила настоящая напряженная атмосфера.       Оттенки тёмной жадности и безжалостности плотно обволакивали присутствующих, словно нежелательных гостей. Цветущие розы, растворяющиеся в роскошных иллюзиях, украшали сцену, подготовленную специально для этого дня. Серебряный шёлк пел своим таинственным шёпотом, уводил зрителей в мир фантазий и иллюзий, далекий от суровой реальности.       И вот всё внимание созерцательного зала направлено на сцену. Инквизиция, властные и бесчеловечные, своими жёлтыми глазами скользят по зрителям, описывая круги беспокойства и странной радости. Суровые лица выдавали их десятилетний опыт и непреклонность в отношении всего, что не соответствовало идеологии их власти. В их суровых сердцах горит безжалостный огонь, их души привиты неистовой жаждой власти и управления.       Но артисты не дрожали: они понимали, что наступило время доказать свою ценность.       Музыкальные ноты, ласкающие уши сладостным звучанием, начинают пульсировать в воздухе. Артисты, исполнители танца и грации, касаются темноты, наполняя её светом своих движений. Они пытаются воспроизвести особое чувство свободы, которое только искреннее искусство может им дать.       Аккорды музыки, звучащие в тихом и мрачном зале, заставляют чужие сердца колотиться, а дыхание напрочь оцепенеть. Танцоры, слитые со всей своей силой и эмоциональностью, словно пробуждали каждую клеточку зала ото сна. Каждый щедро и полностью отдавал без остатка на сцене свою душу для того, чтобы передать инквизиции, что они — не просто танцоры, но и нерушимые волшебники всего этого мира.       Выдающиеся существа, сжигая себя в страстном огне спектакля, позабыли о времени и потоке реальности, чтобы подарить всю свою сущность этим наблюдающим ожесточённым глазам. Их голоса звучали как звуковые волны, вызывая неподдельные эмоции и самые тёмные чувства. Кадры живых полотен разворачивались перед глазами инквизиторов, пытавшихся заставить сцену исчезнуть. Но чарующий свет фонарей мягко обливал каждого артиста, заставляя поверить, что именно они обладают неукротимой силой.       Подверженные рабскому влиянию, они оберегали свою уязвимость, превращая её в главное оружие в борьбе за справедливость.       Однако среди них, незаметно для всех, один танцор всё же притягивает внимание инквизиции. Его движения, словно стремительный вихрь, олицетворяют декадентство и бунт. Лишь на мгновение, но взгляды жестоких судей замирают на этой затерянной среди артистов душе. Его сила и непокорность будоражат их сердца, вызывая раздвоение мнений. Безразличие растекается на их темных лицах, пока они медленно, как замыленные призраки, поднимаются со своих мест и направляются к волнующей их точке. Зажигая воздух своим присутствием, они приближаются к изгнаннику, осужденному на казнь.       Мелодии в зале замедляются, а потом и затихают вовсе. Каждый останавливается на своем месте, не смея поднять глаз, когда перед ними же уводят их друга и соратника. Все эти связи вдруг становятся неважными, когда в голову приходит осознание незамедлительной смерти. В данную минуту на сцене танцор оказывается один на один с безжалостной судьбой. Его тело бьётся в ритме отчаяния, и, пока люди заодно держат дыхание, каждый его шаг становится последним актом борьбы с будущей погибелью.       Но взмахи шпаг и немой смех голосов демонов погружают аудиторию в страх и ужас. Терпение инквизиции имеет свои пределы, и силы зла требуют жертвы. Танцор, артист, который отдал своё сердце и душу искусству, становится невинной жертвой циничных игр судеб. Сумрачный полумрак лишь немного освещал высокие арки и готические узоры, украшающие стены этого блистательного помещения. Поистине ли оно таким теперь является?       — Что здесь происходит? Извольте объясниться, — словно спасительница, Амиция ступает на дорогие полы и незамедлительно оказывается подле дьяволов, что решили испортить ей сегодняшний вечер.       — Мы имеем право хранить молчание, а ваше право — принять как должное и уйти, пока вы не оказались на его месте.       Инквизитор, что, задрав сейчас гордо голову, осматривал всех горделиво и без зазрения людской совести. Он своими худыми и мерзкими руками касался чужой кисти и совсем не скрывал своего неприятия. В его серых глубоких глазах читалось лишь удовольствие, и ничего другого в них не было, а уж о милосердии и подавно не стоило говорить.       — Кто вы такие, чтоб без суда правосудие при людях совершать? Мы не люди, но обернитесь назад. Права не имеете, — и она была права. Этому человеку и поворачиваться не нужно было, чтобы убедиться в том, что каждый взгляд направлен именно на них, именно на него. — Вы же не хотите, чтобы о вас так плохо отзывались, верно?       Тихий шёпот и негромкие возгласы, которые доносились откуда-то изнутри зала, лишь слегка нарушали печальное молчание, которое скорее походило на похоронное. Человек не отпускает чужую кисть и лишь ещё сильнее сжимает ее в своих костлявых руках, таща на себя. Он сдаваться никак не хочет, ибо не по его части всё это так оставить и бросить, ведь другие смелости набраться могут. Внезапно крылья ангелов у себя за спиной ощутить вот-вот смогут да в себя поверят.       Только под светом софитов Амиция узнает в этом бедняке Чимина, который с ужасом в глазах молил каждого о помощи. И она позволить не может, чтобы с ним что-то случилось, не позволит лишить этих недругов еще одной несчастной жизни. Не для этого она каждого выхаживала и мастерству искусному обучала.       — Отпустите и уходите. Вы знаете, что не совершите никакое гнусное деяние сегодня. Я не позволю этому случиться.       Хозяйка данного места была непреклонна, ещё немного бы, и она сама вцепилась бы в руку этому гнусному демону, сама бы вызвалась на жарком одре плавиться, лишь бы только ей Чимина спасти. Душу невинную в руки грязные не отдать, чтобы потом от угрызения совести своей и кошмаров страшных не прятаться всю жизнь её оставшуюся. Её глаза ещё немного, и будут молнии метать, держится из сил последних, чтобы гневу своему не дать пробудиться.       Мрачная свита, которая самовольно решает, кому жить или нет, отступает. Они все разом гордо головы свои поднимают и исподлобья оценочным взглядом по каждому проходятся, будто властители этого места, но разве являются они таковыми, если в этот вечер уходят ни с чем? Их руки непривычно чистыми остаются, и это им вовсе не нравится.       — Мы вернёмся, и вы это знаете, — своим хриплым голосом он в миг заставляет все души заледенеть, а обсуждающие что-то рты быстро замолкнуть.       Человек в длинном тёмном плаще и с крестом на груди откинул от себя подальше бедное тело, напоследок одарив его пропитанным злом взглядом. Чимин клянётся, что не забудет этот день и ни за что не сможет забыть этот жестокий взгляд, который смотрел на него, словно на мясо без костей. Инквизиция в этот день непреклонная и слабеющая покинула зал, но, несмотря на свое поражение, оставила воспоминания об этом страшном часе. Сцена осталась пустой. Всё развлечение улетучилось.       — Помогите ему дойти до комнаты и останьтесь с ним кто-нибудь до утра, пожалуйста.       Амиция спешит отдать нужные указания и уходит прочь со сцены к гостям, которые всё так же побаивались двинуться с места и что-нибудь сказать, в целом хоть как-то вмешаться в это неприличие. Знать всегда делилась на несколько частей, и в этом помещении люди не являлись исключением. Были те, кто с завороженным сердцем и взглядом смотрел на это кощунство, были же и другие, те, кому всё это так же не нравилось и кто не разделял таких восторгов, относя всех живых и разумных существ к одному виду людей.       Люди сосредоточены лишь на себе, и их не волнуют переживания других. И как жаль, что в нашем мире так мало добродетели, которая бы смогла действительно изменить всё наступившее положение. Как жаль, что многие не воспринимают и не понимают того факта, что порой именно от них может зависеть судьба человека, как именно в этом случае.       Откуда-то из-за занавеса выходит растерянный Оборотень, который только что вернулся в главное крыло здания, где происходили дивные мероприятия и самое главное шоу. Он успел лишь увидеть еле стоявшего на ногах Чимина, чтобы быстро понять, что здесь произошло. Его опасения были не оправданы, когда он увидел своих коллег и Хозяйку здешних мест в одном месте, вместе сплотившихся вдруг неожиданно. Брови Чонгука хмурятся, а глаза мигом осматривают помещение, вместе с этим и зал обводят. В голове миллион мыслей возродились, и ни одна объяснению не подлежит.       — Могу знать я, где ты был? — Амиция на него гневный взгляд переводит и объяснений немедля ожидает. Оборотень молчит и слова вымолвить из себя не может, вдруг резко плохо становится и желудок в трубочку сворачивается. — Оглох или, может, говорить разучился, тебя спрашиваю, а не кого-то там другого. Объяснений хочу услышать.       Она руки на груди в замок складывает и ждёт, пока ей разумный ответ дать смогут, только вот его никто не слышит до сих пор, а злость в чужих жилах растёт и прекратить возрастать не может. Не позволено вот так уходить и ставить свои интересы выше других, а самое главное — работы, которая тебя содержит и кров над головой дает. В этот же момент остальные танцоры вежливо и с натянутыми улыбками помогают «почетным» гостям выйти из зала. Они извиняются с рукой на сердце и просят прощения за подобные неудобства, и Чонгуку мерзко от этого становится.       Чонгук стоит, словно не дыша, он в первую очередь подставить Тэхёна не может, но и вот так врать нагло тоже не хочет, рассказать должен.       — Мы были вместе, — сзади него голос тихий и робкий раздаётся, а он не в силах даже голову повернуть, сам всё понимает и виновато себе под ноги смотрит, словно щенок, которого отчитывают за съеденный мясной пирог.       — Вот, значит, как, и как вы вместе вдруг оказались? Кто из вас так долго жить без другого не может?       — Это была моя воля, и я виноват, что ушел со своего места. Я готов искупить свою вину, — Чонгук голос держит ровно, но не соврёт, если скажет, что в душе его сейчас беспорядок. Задать волнующий вопрос всё хочет и более не сдерживает себя. — Могу узнать, что случилось?       — Интересно вдруг стало? — Амиция не упускает колких слов вставить, чужую гордость задеть пытается и всячески из колеи выбить желает. Таким образом на место поставить и урок жизненный преподать. — Инквизиторы решили вновь казнь публичную устроить, поглумиться над нами всеми, да вот только ни у кого не получилось. Я не дала этому свершиться.       — Что с Чимином?       — Его выбрали в жертву. Не знаю уж как, но, может, лицом своим миловидным или телом хрупким. Отпор он дать точно бы не смог и согласиться может каждый, что им это только на руку.       Чонгук кивает и замолкает. В голове сегодняшний весь вечер прокручивает. Он ошибку большую допустил, ведь любовь ему глаза замылила и теперь двигаться свободно не даёт. В голове лишь имя одно, и оно теперь его самое любимое на всей округе. Нет слаще тех букв, что он произносит, когда к ангелу своему обращается, и для него это всё дико, ново и непонятно. Знает лишь, что жалеть не станет никогда, ведь любовь дана единожды.       Потерять не хочет и разлюбить не посмеет, ведь теперь они едины, и Оборотень в это охотно верить не прекращает.       — Его могли убить, Чонгук. Эти люди пришли сюда не только из-за нас, но и из-за него, я уверена в этом, — она свой мрачный взгляд на Тэхёна переводит. — Его не должно здесь быть.       — Но это не его вина! — Чонгук своим ушам поверить не может, неужели их вот так разлучат?       — Я больше слышать ничего не хочу. У нас есть угроза, и этот парень может всех уничтожить лишь своим присутствием здесь! — голоса на повышенные тона постепенно переходят, пока каждый из них всё сильнее закипает.       — Мы не можем просто так выставить на улицу того, кто так отчаянно хочет жить дальше и ищет убежище от своего собственного отца, Амиция.       — У вас был шанс, но вы решили его быстро истратить. Чонгук, ты знаешь, как я ко всему этому отношусь, и сейчас самое лучшее решение будет, если он молча, мирно уйдет отсюда.       Тэхён теперь не пытается что-либо сказать, ведь он действительно уже большое количество времени считает себя здесь лишним. У него нет каких-либо способностей и никогда не появится, он вообще находится здесь только лишь из-за большой милости Хозяйки театра, но и Чонгуку до конца жизни, кажется, будет должен. За доброту и заботу отплатить хочется, ведь не дело это — на шее чужой сидеть, ноги вытянув. Позволить себе подобного не может, не принято.       Он все слова отца своего нелюбимого помнит, ведь именно Бернард воспитание правильное и нужное закладывал в юную голову. Тэхён, по большому счёту, долго не упирался от отцовских наставлений, ведь с самого детства, как не стало любимой мамы, ему выбор предоставлялся: или быть наказанным, или услышать похвалу за послушание. Но старший Ким был скуп и на похвалу. Ему совершенно ничего не нравилось в своем дитя, видеть его улыбку или карие медовые глаза. Всё это напоминало ему умершую жену, которую он совсем не жаловал в своём доме.       Как когда-то давно у его отца не было права на выбор, так же и сейчас происходит с Тэхёном.       — Я любыми способами расплачусь за свою ошибку, но Тэхён останется здесь.       — Всё хорошо, Амиция права, мне действительно нечего здесь делать, — Тэхён медленными шагами доходит до Оборотня и кладёт свою тёплую ладонь на чужое плечо. Он пытается проститься таким образом и сделать так, чтобы его любовь не пострадала от него самого же. — Я предоставляю всем вам угрозу, вы правы.       Юный Священник замолкает и проводит свой печальный взгляд по лицам напротив. Он не видит в них ни жалости, ни сострадания, хотя и не должен рассчитывать на это совсем. Всем этим выдающимся существам совсем не за что его жалеть и совсем не за что любить, но так больно уходить.       — Мы уходим вместе, — Чонгук непреклонен, как гром среди ясного неба, своё необдуманное решение произносит. Его голос, как железная сталь, звучит, и, кажется, больше ничего его решение не изменит.       — Если пойдёшь с ним, то ты и дня живым не продержишься.       — Умереть рядом с ним для меня лучшая награда.       Грудная клетка с тяжёлым вздохом поднимается и опускается, звериные инстинкты наружу вырываются. Чонгук с этим справиться не властен. Он много дней назад решил, что Тэхёна одного больше не оставит и каждого разорвёт на мелкие кусочки, если его кто-то пальцем посмеет тронуть. Старший Ким не исключение, и его это тоже коснётся, даже если Инквизитор его возненавидит до конца своей жизни людской, он от решения своего не отречётся.       Тэхёна трогать не смеют, была бы его воля, он бы и смотреть на него запретил. Тэхён словно самое настоящее сверкающее золото среди скудного серебра, что переливается на голубовато-серой груде. Чонгук никогда так в никого влюблен не был. Он познал быть любимым, но только сейчас узнал, какое это счастье и дар Божий — любить кого-то. Вплоть до этого момента он считал, что счастье заключается в удовольствиях, материальных благах и поверхностных отношениях, которые его окружали на постоянной основе. Но всё изменилось, когда он встретил его.       С каждым новым днём он чувствует, как его сердце оживает, а его душа цветёт и с каждым разом всё больше расцветает.       Амиция уходит вглубь помещения и садится на одно из тысячи свободных мест в бельэтаже. Она бы никогда не подумала, что сможет вот так дважды обдумывать своё решение. Это был не первый раз, когда Хозяйка могла сказать кому-то «нет» за оплошность, но сейчас не этот случай, или она не может отпустить одного из лучших танцоров куда-то на улицу? Она прекрасно понимала и знала, что Чонгук — это жемчужина в её театре, и богатая аристократия уж очень любит его, если не обожает, но он допустил ошибку, и она совершенно не знает, как с этим поступить. Амиция расслабляется на кресле и подпирает свою голову кулаком, чтобы хоть немного прикрыть свои тяжелые от беспокойного сна глаза, и незамедлительно ощущает рядом с собой чужое присутствие.       — Не хочешь дать им второй шанс или не можешь? — рядом раздаётся мягкий мужской голос, который тут же заставляет её расправить свои плечи и спокойно выдохнуть. Сейчас совершенно не было настроения говорить с кем-либо, но Сокджин всегда останется для неё непонятным исключением.       — Если я дам второй шанс, остальные подумают, что им теперь также всё дозволено, а моя душа смилуется над их проступком.       — Сейчас не то время, чтобы гнать кого-либо на улицу.       — Я знаю, — её грудь поднималась и опускалась с трудом, словно ей приходилось бороться с невидимым грузом, который упорно давил на неё. — Но этот человек принесет нам беду, и я это чувствую всем своим телом.       Амиция поворачивается лицом к своему ближнему другу, и он вновь замечает ярко-жёлтую радужку на её таких погрустневших красивых глазах.       — Разве я не опасен для всех вас? Для тебя?       — Прошу, не говори глупостей, ты ведь знаешь мое отношение к тебе.       — Если ты избавишься от одного, то второй здесь не останется. Он пойдёт за первым, куда бы тот ни сказал, и, кажется, ты понимаешь, к чему я веду.       Амиция своими же руками отказалась от дара Божьего — способности любить, но быть любимой никак не перестает ощущать. Она сознательно отвергла эту возможность, выбрала путь одиночества и отчуждения. Однако глубоко внутри себя она по-прежнему ощущает эту жажду, и эта жажда, несмотря на ее отказ, не исчезает, а лишь усиливается.       Амиции, так же как и Сокджину, не разрешается искушаться этой связью. Она осознает, что сделала выбор и обязана придерживаться его последствий, но время от времени, ощущая горечь этого раздора, она невольно задаётся вопросом: «Что я получила взамен своего отрицания, своего отречения?» Разрыв между этим умыслом, отказаться от полностью от своего счастья, становится пропастью, которая разъедает всю ее сущность.       Она не говорит ни слова, но очертание её взгляда говорит всё за себя, и именно из-за этой связи Инквизитор всё сам понимает.       В это же время на почти опустевшей и мрачной сцене каждый занят своим делом. Танцоры, разочаровавшись и утомившись от постоянных испытаний судьбы, приняли решение больше не рисковать и отстранились от молодой пары, не произнеся ни единого слова. Возможно, они поняли, что каждое выступление стало для них просто повторением их собственных достижений, лишенным смысла и волнения. Бывшая яркость и радость, которыми они излучали на сцене, исчезли, оставив лишь тень от их былой величины.       Чонгук своей спиной прикрывает Инквизитора, создавая живой щит от любой возможной опасности, и ладонями любовно оглаживает чужое лицо напротив. Взгляд Оборотня скользит по загадочно сияющим глазам, пленным вечной таинственностью, и запинается на стройном, изящно изогнутом носу, а его пальцы, ласкающие нежную кожу, восхищаются ее шелковистостью.       Он нежно вздрагивает, почувствовав, как Инквизитор поддаётся его прикосновениям, и отвечает с благодарностью. Они оба знают, что обязанности и обстоятельства не позволяют им открыто обнажить свои чувства, но это не мешает им наслаждаться этим сладким мгновением, которое хранит в себе непостижимую силу притяжения и страсти, способную охватить их всех. Но этой идиллии не суждено так долго длиться, видят Боги, никто этой любви видеть не желает. Глаза Оборотня мрачнеют, а улыбка исчезает с его лица, когда он слышит чей-то непонятный голос, похожий на собачий скулёж.       — Было бы славно, если бы вы убрались отсюда по-хорошему.       Брови хмурятся, а желваки на скулах сводятся от поступающей злости. Тэхён растерянно хватается за рубашку Оборотня и на себя тянет, слабыми руками пытается удержать его возле себя, на ухо что-то причитая и заговаривая, чтобы внимания своего не обращал. Только вот чужой гнев только еще больше наступает. Его сердце бьется быстрее, когда он пытается заговорить, но слова кажутся беспомощными перед такими мощными эмоциями, и он ещё больше начинает теряться, видя, как чужие зрачки ещё больше темнеть начинают. Чонгук любимые руки убирает и навстречу к смельчаку поворачивается.       — Не советую тебе сейчас свою судьбу искушать.       — Забьёшь до смерти, как и Хосока? — наглый парень не унимается, будто специально на негативные эмоции выводит. А Чонгуку противно это вспоминать, сам знает, что на чувства свои поганые повёлся, и сейчас любой этим воспользоваться хочет, гордость и честь снова задеть пытаются.       — Если на его месте оказаться не хочешь, то лучше на глаза мне не смей попадаться.       Ответа не послышалось. Оборотень нехотя сам создал себе такую репутацию. Мрачная тень, которая не покинет его ещё очень долго, будет ступать за ним по пятам и напоминать о его ужасных деяниях. И как жаль, что люди так часто запоминают только зло, игнорируя множество добрых дел за их плечами. На лице Чонгука появляется ухмылка, а глаза огнем начинают гореть только лишь от этой паршивой мысли, ведь никому его «добрые дела» и даром не сдались.       Скандалы, сплетни и дурные дела привлекают больше внимания, чем десятки благородных поступков, совершаемых каждый день.