Инквизитор против магии

«Два крыла, разбитые о скалы запрета, стремятся к единению, но обречены вечно падать, в бесконечном танце боли и любви. И эта трагическая красота, эта невозможность союза, делает их падение ещё более завораживающим, ещё более прекрасным, превращая его в бесконечный, вечный ритуал, запечатлённый в памяти времени».

      Проходит нещадно несколько дней, сутки, кажется, летят со скоростью света, а на улицах всё так же продолжается сплошной переполох. Жизнь бурлит, мирные жители нижнего социального класса, как обычно, занимаются своими будничными делами, проводя всё своё время за работой на прилавках города, в поле с сырыми овощами, со спелыми фруктами и на скотоводе. Дворяне же не уступают им и стараются на таком же уровне внести хоть какую-то, но самое главное — свою заслугу в развитие королевства и местной экономики. Но в каждом взгляде сквозит тревога, в каждом движении — напряжение, словно предчувствие чего-то неизбежного нависло над городом, как зловещая тень.       Только лишь погода была не на стороне смертных людей. Капли дождя с огромнейшей силой пропитывают сырую и грязную землю и оставляют свои внушительные по размерам лужи, а солнце всё так и не норовило появиться в поле зрения рабочих слуг, тщательно пытаясь скрыться за тёмными немалыми тучами вот уже всё это долгое время. Небо давит своей мрачностью, отражая творящуюся в городе смуту.       В театре неспокойно, а точнее быть, неспокойно лишь одному человеку в его толстых и пугающих своими тайнами стенах. У Чонгука на душе всё гложет и мечется. Он невероятную боль чувствует под сердцем, будто потерял в себе что-то важное и вдруг нужное. Ему определённо чего-то не хватает для полного спокойствия. Ему его не хватает, и он чувствует это всем своим дьявольским нутром.       Он наворачивает чуть ли не десятый круг по общей комнате и резко останавливается. Жар вдруг резко проходит через него, только вот с большей силой: не так, как это было прежде, это был другой жар — не такой сжигающий. Он был пылающим, до судорог болезненным и, кажется, убивающим. Он закатывает глаза до темноты и падает на колени перед своей смертью, будто по ним острым лезвием прошлись, и всё так же замирает в жуткой гримасе боли.       — Слушай, Чонгук, пошли с нами! — в это же время в тёмную гримёрную заходят Юнги и Чимин, которые вмиг забывают о том, о чём они только что говорили и так бурно обсуждали, в ту же секунду меняют свои радостные и восторженные эмоции на встревоженные и подбегают чуть ли не сразу, как Оборотень обессилено падает прямо перед ними в долгосрочный сон.       — Ты чего?       — Все нормально?       — Что произошло? — вопросы из любопытных уст льются в бесконечном потоке; никак не передать словами то, что они чувствовали, когда их друг стал похож не на что иное, чем на бледный белоснежный мрамор, который лежал у них на верхних этажах театра, где размещали невероятные пиршества и банкеты.       — Бери его под плечи, его нужно положить на диван, — Юнги не теряется и только команды раздаёт, что нужно подать и что нужно сделать, ибо у Чимина руки дрожат с лихвой и падает всё то, за что он ни возьмется. Тишина, нарушаемая лишь их тревожными возгласами, становится ещё более зловещей, подчеркивая хрупкость жизни и неотвратимость судьбы.       Он отплатить всей своей добротой пытается, как это сделал Чонгук, когда тот несколько дней выхаживал больного от головной боли и температуры, поэтому старается сам себя в руки взять и не показать младшему рядом с ним, что боится последствий абсолютно не меньше его.       — И что опять случилось? Сначала ты, теперь он. Что за напасть такая? — Чимин лишь больше поникает, глаза опускает, наполненные грустью, и руки на груди в замок складывает, тем самым обнимает себя, чтобы быстрее успокоиться и почувствовать себя в безопасности.       — Он обязательно выкарабкается, иного сюжета я не могу представить, но нам нужно кое-что сделать. Знаешь что-нибудь по поводу того Инквизитора? — и успокаивается, когда чувствует приятные родные руки у себя на талии, которые приобнимают и к себе неловко ближе тянут.       — Знать не знаю и, на самом деле, даже знать не желаю. С его появлением началась какая-то чертовщина, и, я уверен, затянулась она надолго. Чёрт бы его побрал.       — И откуда ты только таких слов понабрался, — он лишь любовно ухмыляется и утаскивает своего партнера за руку, чтобы их коллега мог отдохнуть без их лишней и достаточно громкой болтовни. Они обязательно придут, чтобы навестить его и проверить, в каком он состоянии держится, но сейчас они должны встретиться с тем человеком. Им необходимо поговорить, пока не стало слишком поздно.       Юнги, если быть честным, очень хорошо догадывается, что случилось и что всему виной. Ему доложили о том, что сделал Оборотень, но со своими правилами и порядками он не пошёл к нему разбираться, знал, что все это будет бесполезно. Он совершил глубочайшую ошибку, и нужно было начать что-то делать незамедлительно.       И если бы он только знал, что так всё получится, он бы постарался предостеречь, оказаться рядом и хоть как-то помешать, скорее и не позволить им вовсе встретиться для их же собственного блага. Но что он имеет сейчас? Друга, который запечатлён в прислужника церкви. Не это ли смешно? Сколько было таких случаев? Он точно не знает, да и думать об этом не хочет, если такое и было, то явно долго не продержалось. От церкви ничего нельзя скрыть, и это уяснил каждый.       Ему по воле судьбы достался дар от матери — видеть сны вещие и помогать близким ему людям, но он так и продолжает стоять в стороне и быть ни на что не способным; одну душу он уже не спас и, кажется, не сможет спасти другую, если должным образом не поторопится. И судьба знаки даёт, наставления старается подать, но продолжает быть с ним немилостивой, скорее беспощадной. Тяжесть этой беспомощности давит на плечи, сковывая каждое движение, напоминая о прошлых неудачах.       Перед своим выходом он категорично указал Чимину находиться в театре до того момента, как он не прибудет обратно. Надо было любым способом предостеречь плохое состояние Оборотня и не позволить тому уснуть только вот уже навечно. Дорога занимает немалое количество времени, ему потребовалось отпросить экипаж на неопределенное время и после рассчитаться с Хозяйкой, дабы не влезть в бесконечный для него долг.       Спустя час он всё же оказывается на подсолнечном поле, где одиноко под проливным и темным небом стоит небольшой храм, где, скорее всего, и находится его цель, которая привела его сюда.       Юнги пробирается тяжелыми шагами, по лужам громко хлюпает и в бесконечной грязи свои тёплые кожаные сапоги мажет. Отворяет старые двери из темного дуба и проходит вовнутрь, где пахнет благоуханием Святых даров; из тех, что ему особенно нравятся, были ароматы миро, елея и свечей. Не удивительно, ведь именно этими запахами так сильно любит баловаться его возлюбленный. Внутри храма царит полумрак, освещенный лишь мерцанием свечей. Воздух пропитан запахами ладана и воска, создавая ощущение умиротворения.       Он проходит неспешно, скорее беззвучно, и не видит почти никого, да и не удивительно это вовсе. Кто будет исповедоваться в будничный день четверга, если только не сам он извиниться да покаяться за все свои грешные грехи. На колени упасть и прощения попросить за глупости свои. Только он этого не делает, садится лишь на одну из пустых скамей и ладони в замок складывает, голову не забывая при этом опустить, попутно молитву вспоминает, чтобы не застыдил вдруг никто.       — Я могу вам чем-нибудь помочь? — Юнги глаз не поднимает, но будто видит всё перед собой, будто стоит где-то поодаль и на всю эту смешную картину смотрит, своим же глазам никак поверить не может и не может не прислушаться, как прислужник пытается сердце своё остановить, которое так громко у него стучит.       — Вы можете помочь не мне, но Оборотню, который остался запечатлён в вас, — эта фраза даётся ему очень легко и спокойно, от чего напряжение только нарастает со стороны Инквизитора, а нервы начинают сдавать у каждого с разной силой.       Священник лишь отрывисто дышать начинает, будто вот-вот дар речи потеряет навсегда, и быстро осматривается по сторонам, боясь заметить хоть кого-то, кто этот позор услышит. Он наспех перекрещивается, быстрым движением кисти руки по своей груди несколько раз водит, будто ему это хоть как-то поможет, и Господь, наконец, сжалится над ним, да забудет о всех его грехах.       — Извините, я думаю, вы ошиблись, — он отворачивается в другую сторону и большими глазами сожаления водит свой затуманенный взгляд по иконам, воображая, как святые тычут в него пальцем и нагло смеются ему в лицо, отчего на душе всё противнее становится, будто его нежную кожу только что распяли.       — Нет, я не ошибся, — Юнги встаёт со своего места и быстрее нагнать Священника пытается, останавливая его и придерживая того за локоть, чтобы тот ненароком не упал и не убежал от него подальше от такой шокирующей для него новости. — Вы нужны ему, — с мольбой в глаза смотрит и просит о невозможном. Тэхён рассмеяться хочет и удушить себя на глазах у всех. В глазах Юнги читалась отчаянная надежда. Он готов был на всё, чтобы спасти Чонгука, даже просить помощи у человека, которого должен был бояться.       Тэхён пытается из прилипших к нему рук вырваться да скрыться так далеко и без оглядки на прошлое своё смотреть, но разум снова застилает и накрывает вспоминанием чёрных, пронзительных куда-то в душу глаз. Он думает о том, каким же идиотом окажется, если откажется идти вместе с юношей, и себя не забудет обвинить, если Оборотень не оправится и не встанет на ноги, да по его душу сам не придёт.       — Позвольте я возьму лекарскую сумку, — Юнги кратко кивает и уголки губ своих опускает; не доверяет, но всё же руку свою ослабляет и убирает вовсе, следит за уходящей от него фигурой и путь машинально запоминает, чтобы пойти за ним, если тот не вернётся.       Надеется, чтобы тот не обманул, не передумал и не убежал с концами от него и от судьбы своей. Он в последний раз проходится по старым древесинам на полу, которые неприятный скрежет издают, и выходит на улицу, облегчённо выдыхая, тут же чувствуя мелкие капли дождя на своём лице, ведь меньшее, что он мог сделать, оказалось наконец-таки позади.       Тэхён не хочет торопиться; он будто специально время тянет, чтобы не ехать никуда, чтобы окончательно не потеряться в чувствах своих бушующих. Он собирает свои лоскутки с молитвами и последние травы, которые должны были пойти на лечебные мази его отца, но отмахивается и нижнюю губу лишь до красноты прикусывает от сожаления всей ситуации. Свою комнату в последний раз оглядывает и на замок прочно закрывает, чуть ли не выбегая на улицу, где его уже ждёт не для дорогого сословия бричка.       Они едут в абсолютной тишине, да им и вовсе не о чем разговаривать между собой. Взаимных тем нет и никогда не будет. У каждого долг свой вдруг появился: помочь и спасти Оборотня, которого лихорадит сейчас и наизнанку скручивает. Чонгуку словно по сердцу прошлись ножом, беспощадно вырвали вторую половину и отбросили куда-то далеко, да так, что и не найти вовсе.       Ночь в театре изменила всё и лишь помогла этой потерянной части наконец-таки найтись. «Не может сердце оставаться израненным так долго», — думает он и своей удаче всё никак поверить не может. Готов сам к Всевышнему на колени упасть да поблагодарить за благословение небесное.       Каждый из них в своих мыслях и словах путается; две головы думать о стыде и позоре больше не могут: всё настолько оказывается очевидным, будто они не молчали, а делились своими страшными доводами все эти молчаливые и жутко долгие минуты, пропитанные исключительным страхом.       В театре никто больше не гулял по роскошным коридорам, не стоял на балконах с кованными перилами и не наслаждался красотой в саду, полном живых, вкусно пахнущих цветов, будто вся жизнь уходила у них из-под ног. Танцоры увядали, а певцы теряли голоса.       По прибытии на место ноги Священника будто сами волокли его за собой. Он в ту же секунду, как спустился с кареты, потерял весь контроль над своим телом. Он был здесь, внутри, в тот самый роковой для него день, но никогда и никто в его окружении не проходил настолько далеко, в ту самую глубь, где жила для них чертовщина. Он рассмотреть всё сразу же не может и каждый раз голову поворачивает, чтобы увидеть ещё раз то, что ему понравилось по долгому пути.       У него каждая маленькая деталь перед глазами пролетает и всё равно застревает где-то на подсознании.       Пустота в коридорах позволила им оставаться незамеченными до той самой последней двери в холе, где находились в это время Чонгук и Чимин. И стоило ему только войти, как в нос сразу же ударил до боли знакомый аромат только что распустившейся лаванды и любимых для сердца догорающих свечей.       Тэхён сразу же замечает бледное лицо на одной из свободных кроватей и только замирает на месте, совершенно боясь хоть как-то подойти ближе. Юнги не теряет времени и дверь дубовым стулом подпирает, чтобы никто не зашёл и не увидел подобной непозволительной сцены. Он в плечо Инквизитора слабо толкает и велит тому подойти ближе к Оборотню, чтобы тот его наконец почувствовал. И это срабатывает.       У Чонгука испарины появляются по всему лицу и телу, а сердце вот уже, кажется, точно собирается выскочить из его груди.       Инквизитор никогда не видел подобного; что тут говорить, он никогда не сталкивался с такой проблемой. Любые расспросы у отца про подобных людей всегда вызывали у старшего гнев и неприязнь к родному сыну. Это не может оспаривать того, как родитель жестоко мог обращаться и относиться к своему ребёнку, только вот каждый раз на любые слезы его мальчика он оправдывался тем, что любит его и просто не хочет дать его ни к кому в обиду.       Очередная ложь застилала маленькому ребенку глаза. Он рос в обмане, в неведении.       — Что ты за слуга Господа Бога, раз интересуешься подобным?       Эту и немало других предвзятых и едких фраз он каждый раз слышал в свою сторону. Ему было велено замолчать и не искушать свою молодую судьбу, чтобы в дальнейшем не гореть в аду вместе с теми демонами, о которых он хочет так яростно разузнать. Но его любопытство сильнее страха. И если бы отец узнал, что тот прямо сейчас стоит возле изголовья нечестивца, сам бы взялся за казнь своего родного отродья.       Тэхёну лишь жаль, ибо он знает, что в этот момент его мускул бы ни разу не дёрнулся, и он сделал бы это со спокойной душой. Объясняя это тем, что закон не терпит исключений. Он повторяет это как мантру, пытаясь заглушить сомнения.       Чонгук для Тэхёна — больше не исключение.       Тэхён для Чонгука — новая жизнь.       — Я не совсем уверен, что стоит делать, и правильно ли я поступил, но все же сделал несколько отваров, чтобы ему хотя бы стало легче дышать, — Чимин обеспокоено смотрит на юношу с золотым крестом на груди и до конца поверить своим глазам не может, что находится рядом с палачом и разговаривает с ним. Он никогда не посмеет изменить своё мнение ради кого-то; и только лишь поникший взгляд свой переводит на измученное тело, которому очень тяжело от собственных вырывающихся наружу чувств.       — Вы не поможете этим, — он тяжело вздыхает и подходит всё ближе, сокращая своими маленькими шажками расстояние к кровати, и наклоняется, немного прищурив свои глаза, чтобы рассмотреть чужое лицо напротив, и только уголками губ кривит, тихо с мольбой произнося оставить их наедине.       Чимин не терпит и сразу же скалится на подобное наглое заявление в их сторону. Он норовит что-то едкое и грубое в чужую сторону сказать, но Юнги в ту же минуту на помощь приходит и лишь одним касанием своих длинных пальцев по родным волосам проводит, в тот же момент успокаивая такой тяжёлый нрав своего любимого. Сейчас для них всех важно совсем другое.       Инквизитор пропускает мимо глаз их малое ребячество и пропускает мимо ушей успокоительные слова в сторону нравственной Ведьмы, которая за своих людей как стена стояла. Он не может позволить себе отвлекаться на мелочи, когда на кону стоит нечто большее.       Пара выходит наружу, но не уходит далеко, потому что опасения того, что их поймают, есть, и они не маленькие для подобного достаточно людного места, где они работают и, можно сказать, проживают свою несчастную жизнь без какого-либо права голоса. Их никто не спрашивал, и никто не считался с ними, когда они рождались, они никогда не были в храмах и никогда не видели в свой адрес приветливого отношения.       И именно из этих побуждений Чимин ненавидит людей, он ненавидит церковь и ненавидит самого проклятого Бога, который не удосужился хоть как-то позаботиться о них и предоставить хоть малейшую защиту и заботу. Эта ненависть — единственное, что дает ему силы.       Чонгук находится в сознании, его душа ещё окончательно не покинула тело, и именно поэтому он без каких-либо усилий может всё слышать и чувствовать. Он всей своей натурой ощущает над собой тяжёлые вздохи и хочет поскорее глаза открыть, чтобы спасителя своего увидеть, но только жмурится и слабо зрачками большими ведёт по комнате. Голова тяжелеет, она пульсирует настолько сильно, что в висках тупой болью проходит, но он упрямо пытается открыть свои глаза.       Оборотень не до конца понимает, что с ним случилось и как он в таком положении оказался. Только вот волк в его душе воет на всю округу лишь только от одного приятного запаха и человека рядом с ним.       — Будет замечательно, если ты не будешь делать резких движений, — Тэхён старается аккуратно диалог вести, чтобы ненароком не заслужить гнев хищника, хотя тот и слова не может произнести из своих обезвоженных уст. Инквизитор это замечает, он всем своим видом показывает, что на помощь к нему пришёл, и рядом стоявший глиняный кувшин берёт, дабы напоить бедное существо. Тэхён боится не столько Оборотня, сколько того, что чувствует рядом с ним.       Священник приподнимает чужую голову и ближе подсаживается, да ароматом своим сладким Оборотню голову дурманит. Он нагибается к нему непозволительно близко, чувствуя тихое и спокойное дыхание у себя в области шеи, но и отстраниться не может, потому что помочь в первую очередь должен.       И Чонгук, будто чувствуя невидимые нити, связывающие их, медленно приоткрывает свои глаза и поднимает туманный взгляд свой на человека рядом, чтобы разглядеть его и всю вселенную в нём отыскать. Его зрачки расширены, пытаясь уловить каждую деталь в лице напротив.       Оборотень и не понимает, как они так близки вдруг оказались, да и разве можно ли это так назвать? Он никогда не верил в судьбу и никогда не верил в любовь с первого взгляда, о коих так любит ему рассказывать любвеобильный Чимин, он и не верил в запечатление между оборотнями, по крайней мере, до этого времени. Все старые рассказы, написанные в книгах, и истории, передаваемые с уст других людей, не были для него ничем иным, как обычной выдумкой. Сказкой для маленьких волчат.       Волку такое смятение в чужом лице очень даже нравится, он лишь винит себя в том, что без сил сейчас и не может Инквизитора за руки взять и к лицу безупречному прикоснуться, а Тэхён лишь боится. Боится шага первого сделать, ибо никогда влюбленным не был, да и никогда не встречался ни с кем, кроме книг библейских по ночам, и не засыпал он тоже с кем-то. В его теле впервые что-то тянет безумно приятно и тягуче, но ему хватает здравых мыслей, чтобы остановить это, ибо всё это происходящее не должно происходить между ними. «Это грех», — шепчет его разум, но сердце отчаянно противится.       Тэхён встать намеревается да уйти, пока не стало совсем поздно, только просьбу чужую слышит и уйти не может или не хочет — решить не может. Стоит, словно вкопанный, не в силах оторвать взгляда от полуоткрытых губ Чонгука.       — Ты можешь остаться? — он пытается сказать это как можно внятнее и с сожалением в глаза карамельные смотрит, надеясь на положительный ответ, только вот лишь краткий кивок улавливает и расслабляется значительно под мягким пушистым одеялом.       Тэхён отказать хочет, потому что у него нет прав оставаться здесь ещё на какое-то долгое время. Ему бы уйти по-хорошему, как бы он не хотел и как бы его сюда обратно не тянуло. Он не может позволить кому-либо найти себя здесь и не может позволить, чтобы этим людям вред причинили из-за его серьёзной оплошности. Боится, что достанется кнутом по спине или, чего хуже, острым топором по шее, от которого никакого представления о дальнейшей жизни и речи быть не может. Воображает, как Чонгука пытают из-за него, и леденящий ужас моментально сковывает всё его тело.       Ему самому порой кажется, что и у мирных жителей нет этого злосчастного права голоса, что даётся обязательным порядком абсолютно каждому при рождении: всё настолько сильно и долго затянулось, что власть просто стала бояться быть свергнутой, и она сделает всё, чтобы остаться на вершине ещё подольше и желательно навсегда.       За пределами этой комнаты, а именно на улице, где на небе уже можно было разглядеть звёзды, а с окон одиноких домов был виден лишь тусклый свет уличных фонарей, в это же время на мягком диване лежат Тэхён и Чонгук. Инквизитор всё ещё не ушёл, он сложил голову и мирно спит на еле вздымающейся сильной груди волка и видит сны, в которых присутствует та самая счастливая жизнь, о которой он так сильно мечтает.       И даже после такой близости Чонгук в своё счастье поверить не может, не может представить свою оставшуюся жизнь без этого похитителя его души, а самое главное — его сердца. «Ирония судьбы», — думается ему, и заставляет себя ряд зубов в улыбке обнажить, но он улыбается скорее сам себе и своим непонятным доводам да размышлениям разным, которые его голову не хотят никак покидать. Улыбка выходит натянутой, ведь счастье кажется таким хрупким и мимолетным.       Это всё похоже ни больше ни меньше, чем на обыкновенную сказку, где их должен ожидать счастливый конец, но на то это и сказки, верно? Но даже в самых мрачных сказках всегда есть шанс на чудо.       Чонгук не уверен в том, что этот человек что-то чувствует к нему, и, к его сожалению, он не имеет таких способностей, которые смогли бы прочитать мысли или залезть в чужой разум, чтобы управлять им в своё удовольствие. Любопытство сжирает его изнутри вместе с его плотью. Он ждать не хочет, но и торопиться боится, кажется, спугнет, если что-то предпринимать начнёт. Для Тэхёна это всё ново, все эти эмоции, чувства и непонятные стечения обстоятельств, да и за жизнь он свою не меньше, чем зверь, страшится.       Тэхён проснётся и будет ненавидеть себя за эту проявленную слабость, но каждый божий день будет вспоминать этот момент с содроганием своего большого сердца. Этот момент станет его тайной, его проклятием и его величайшим сокровищем.